# Пламя пышет

Рюрик Ивнев

Рюрик Ивнев (настоящее имя Михаил Александрович Ковалёв) – русский поэт, прозаик, переводчик. В 1910-х гг. входил в московскую футуристическую группу «Мезонин поэзии», в 1920-е гг. – в группу московских имажинистов.

Книга стихов «Пламя пышет» издана в 1916 году.

Тексты даются в современной орфографии.

https://traumlibrary.ru

## Пламя пышет

### «Смотреть на глуповатые лица…»

Смотреть на глуповатые лица
Иногда весело. В них есть
Особая прелесть. Любовь струится
И убегает лесть.

Обыкновенно-ровные зубы,
Немного томные глаза,
Цвет лица сурово-грубый,
Как гроза.

Но в них, голубовато-глуповатых,
Есть что-то хорошее всегда.
Так на накате
Блестит вода.

### «Может быть, моя беспомощность Вам нравится…»

Может быть, моя беспомощность Вам нравится
И на мою безалаберность смотрите снисходительно Вы,
Если Вам мысль внезапная, нежная явится –
Вы не смотрите в глаза мои, обведенные каймой синевы.

Я не знаю ничего. Что было? Что будет далее?
Знаю только, что встретились наши взоры вчера,
А сегодня уже мы держали друг друга за талию
И наши губы распустились, как веера.

Может, я сказал много лишнего и ненужного,
Но сегодня большой праздник (не скрою) для меня.
Неужели Вы не чувствуете дыхания ветра южного
И колебания, содрогания соснового огня?

### «Два фонаря желтых, светлых…»

Два фонаря желтых, светлых
Горели на лодке. Тишь.
Два глаза светлых
Улыбнулись. Шелестел камыш.

Кто-то повернул весла…
Была темная ночь.
Упали весла.
Упования – прочь.

Два взгляда светлых,
Светлых очей,
Два огня желтых, светлых
Фонарей.

### «Я стихами залью свою душу…»

Я стихами залью свою душу,
Утолю свою горе на миг
И пойду сквозь моря и сквозь сушу,
Обезжизнившийся старик.

Песня будет в ушах раздаваться:
Ты ушел, отошел и исчез.
Никогда я не буду смеяться,
Пусть врачует меня темный лес.

Дорогой, Изумительный Боже,
Помоги усыпить мне любовь
И из листьев последнее ложе
Для раба Своего приготовь!

### «Влюбленность и движенье и схватка…»

Влюбленность и движенье и схватка
Молнедающих черных глаз.
Я трясусь – от лихорадки-ли
Или от того, что горю, как газ.

Вот лицо… Я заворожен им!..
Вот другое… И снова огонь.
Мое сердце! Ведь оно было сожженным,
Я поднес к нему свою ладонь.

Я горю, весь горю и читаю
И читаю в молнедающих глазах.
Потом тихонько вздыхаю
И печаль у меня на губах.

Я о чем-то сожалею тихо,
Я о чем-то жадно молюсь.
Вот влюбленность, как огненный вихрь.
Ты во мне, я в тебе кружусь!

### «Мне кажется, что я отдал бы и душу…»

Мне кажется, что я отдал бы и душу, и деньги, и платье,
Чтобы быть около Вас, в Вашем объятье,

Но это почти неосуществимо
И я прохожу, опечаленный мимо.

Оживленно и разноцветно на пристани…
На том берегу – лес лиственный.

Но к чему мне все эти прелести!
Я весь в Ваших зрачках, в Вашем шелесте.

### «Опьяненный запахом воды…»

Опьяненный запахом воды
И подгнивших деревянных балок,
На пристани проталкиваюсь сквозь ряды
Торговок, предлагающих молоко и сало.

И как-то легче на душе от тесноты,
От русских платков, косынок и шапок;
Забавно видеть, как, раскрыв рты,
Мальчуганы синеглазые топчутся косолапо.

И не хочется, досадно возвращаться, но гудок
Настойчиво призывает к каютам.
Волосы шевелит легкий холодок
И пахнет каким-то особенным уютом.

И, когда отходит, попыхивая, пароход,
Мне кажется, что я покидаю свой родной город.
Хорошо еще, что ясен небосвод
И что я так чертовски молод!

### «Среди длинных уличных кочек…»

Среди длинных уличных кочек,
Среди странных, горящих глаз
Надеваю я темный платочек
И бегу в назначенный час.

И витринных улыбок не вижу
И колесных упругих угроз.
Надеваю длинную лыжу.
Поздний вечер. Колкий мороз.

### «Я – портной, торгую очень бойко…»

Я – портной, торгую очень бойко.
Шелк, парча, костюмы и пальто.
У меня особенная кройка
И со мной не смерится никто.

Для детей и взрослых я умею
Свой фасон единственный найти.
Даме полной утончу я шею,
Красоту сумею навести.

Я – портной. Мои товары – буквы.
Их сложу и выйдет мадригал.
Ах, от книг моих не оторвете рук Вы,
Ведь не даром я страдал, грустил, писал.

### «Молоко кипятится на спиртовке…»

Молоко кипятится на спиртовке.
В окно стучится мерзлый снег.
Я рисую силуэты Вашей головки.
В соседней комнате песни коллег.

Пусть там стучат всё время посудой,
Пусть там балалайка беспрерывно бренчит –
Я Вас никогда, мой друг, не забуду,
Как не забуду русский алфавит.

Пью молоко и заедаю галетой,
А в мечтах – Ваша шаль и теплый диван.
Почему в любви несчастны все поэты!
Будет ли мне на этот вопрос ответ дан?

### Гибель кучера

Туманит голову разжиженная каша
Костей изломанных, покрытых мясом.
Теперь – ничто, а был румяный кучер Яша,
Кричавший: «берегись, с дороги» басом.

Кафтан изодран; две руки отдельно
Каким-то чудом целые, окрестясь…
Остатки тела грустно, колыбельно
Окутала, как ватой, уличная грязь.

Толпа зевак струит пустые взгляды,
Дрожат колени. Страх блестит, как моль.
Холодный воздух отравляют яды
И на душе печаль и боль.

### «Я опять, как маленький…»

Я опять, как маленький,
Я опять в саду.
Ротик чистенький, аленький.
Я вишни краду.

Садовник не бдительный
Ушел с поста.
Мой путь утомительный,
Как верста.

Ах, что Вы скажете:
Я горю, как огонь,
Может быть Вы завяжете
Мою ладонь.

Кровь течет струйкой аленькой,
Я боюсь и кричу,
Я совсем как маленький.
(Я не шучу).

### «Стоять на пристани плывучей, зажавшись…»

Стоять на пристани плывучей, зажавшись
Между кулями с посыревшей мукой,
Прикоснувшись к перилам, к железу, к ржавчине,
И быть захваченным неразъяснимой тоской.

Смотреть на воду темновато-грязную,
Ударяющуюся о быки,
Повторять какую-нибудь фразу бессвязную,
Шершавую, как башлыки.

Пахнет сыростью и еще чем-то особенным,
Неразличимым, но густым.
Пароход из огромной утробы
Выбрасывает сероватый дым.

### «С палубы чистенькой и беленькой…»

С палубы чистенькой и беленькой
Я смотрю вниз, как носят матросы груз;
Мукою измазаны их передники
И лица, как разрезанный арбуз.

Берега заманчивы и ласковы,
Но на сердце – странная боль.
«Ну, живее, живей подтаскивай,
Разболелась, что-ли мозоль?»

Воздух светлый и чуточку пахнущий
Бочонками соленых рыб…
Прошел кто-то тяжело ахающий
Под тяжестью бесцветных глыб.

И внезапно улыбка запряталась
И безумный, сжигающий стыд
Всё сильней, горячей обхватывал
Сердце, запылавшее от обид.

### Бесконечное стихотворение

Я видел зеленое поле
И медную луну,
Опустившуюся на травку,

Стосковавшуюся в неволе,
Любящую весну,
Весну в поле.

И цветочки и канавку.
Я видел в поле
Цветы и почки.

Непослушные дочки
Бегали на воле.
Непослушные дочки

Видели поле
И медную луну,
Опустившуюся на травку . . . . . . . .

### «В чем? В шелку-ли, в арестантском халате?..»

В чем? В шелку-ли, в арестантском халате?
Не всё равно?
Когда думаешь о вечной расплате
И смотришь на дно.

Будет резать железо ноги
Или кольца украшать труп.
Все равно, когда на дороге
Уступ.

Слезы, музыка, шелест платья
Или тихий церковный звон.
Я лежу, ты лежишь, в объятьи
И сегодняшний день сотворен.

### «Мечтаю, как мальчик, я об этой встрече…»

Мечтаю, как мальчик, я об этой встрече,
Гадаю, что эта встреча мне принесет;
Мою душу вылечит или искалечит?
Вылечит, если сосчитаю до трехсот.

Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь…
Боже! Вдруг не успею. Карточный дом упадет.
Точно декламатор, которому кричат: «Просим, просим!» –
Я волнуюсь. Может быть совсем не придет.

Нет! Этого не будет. Я успел сосчитать. Вот удача!
Домик не повалился. Значит – хорошо.
Не придется больше томиться от плача
И от бессонницы принимать противный порошок.

### «Ветер жестокий бьется о ставни…»

Ветер жестокий бьется о ставни.
Падает с неба крупный дождь.
От воды на улице блестят камни.
Вдалеке шорох рощ.

Я сижу один дома.
Я не увижу сегодня Вас.
Открою окно. Не боюсь грома.
Слезы у моих глаз.

Вы теперь сидите в качалке.
Читаете книгу, мой друг.
Мои мысли печальны и жалки…
Валится перо из рук.

### «Шумный смех, опьяняющий и ласковый…»

Шумный смех, опьяняющий и ласковый,
Разбросанные конфетти, окурки, цветы,
Беспорядок, крик, пристав участковый.
Мундиры, офицеры, белые кресты.

Звуки музыки далекие, неясные.
Пыльная аллея. Разноцветы-флажки.
Всплеск волн. Катанья ежечасные.
Тихий говор грязноватой реки.

В толпе нарядной и нищенской,
Где смешался с лохмотьями шелк,
Вдруг запахло ладаном кладбищенским
И запрыгал игрушечный волк.

И над всей суматохой необыденной
Купол голубой и прозрачный
И луна – мир, морозом выеденный –
Освещает мир невзрачный.

### «Мне нравится моя новая прическа…»

Мне нравится моя новая прическа.
Я сижу перед зеркалом. Вспоминаю Вас.
На туалете лежит свеча из воска
И брильянтин блестящий, как алмаз.

Летожар. Окно полураскрыто.
Опущены шторы. Помятый журнал.
Газета: Балканы. Новая миссия графа Витте.
Всё по-старому. В зеркале мой овал.

Правда, пробор лучше, чем старая прическа.
Где Вы теперь. Я помню Вас.
Во мне теперь немного более светского лоска
И меньше искренности в движении глаз.

### «В этой толпе, в этом шумящем водопаде…»

В этой толпе, в этом шумящем водопаде
Мне легче забываться и молчать.
Мое сердце в предвесенней прохладе
И на нем горящая печать.

Вот приближенье чье-то и вздохи.
Может быть я снова – другой.
На открытой сцене визжат скоморохи
И гимнасты дрыгают ногой.

Подхожу к зеленому столику. Покупаю карту.
Что, не выиграл ли № 3?
Может быть станет мне легче, если отдамся азарту
И позеленевшим поброжу до зари.

Движенье, приближенье чье-то и песни
И призывная музыка, как река.
Закрываю глаза, но мне кажется, что стала известней
Всем прогуливающимся моя тоска.

### «Что может быть лучше крика грубого…»

Что может быть лучше крика грубого,
И взмаха плетки, и вздоха стен?
Поцелуй – укус в губы,
Мимолетный, перелетный плен.

Что лучше слез преждевременных,
Падающих с синих ресниц,
И слов жалких, бесплеменных
Двух противоположных лиц?

Вот еще и еще до беспамятства.
А кругом тишина.
Может быть, как в поэме, явится
Всегдашняя Луна.

Я, закрыв лицо пальцами,
Плачу. Хочу,
Чтобы оба мы были скитальцами,
Оба служили лучу.

### «Есть прелесть в этих долгих ожиданьях…»

Есть прелесть в этих долгих ожиданьях,
В очереди у касс, у заветных дверей.
В тихих, невольных и отрывистых прикасаньях,
В черной толпе подвижной, как масса угрей.

В этих зигзагах лиц одноитежных,
Где бы то ни было, в театре или в толпе,
Сколько мгновений неожиданно нежных,
Уютных, как орех в скорлупе.

Вот впивается взгляд в глаза, в тело,
Вот отрывается: дальше, назад!
Впивается в аромат кожи белой
И опять дальше сверлит наугад.

Или, полузакрыв, глаза, прислушиваться к шуму,
Застыть, пока кто-нибудь не толкнет
Или не прикоснется к костюму
Рукою холодной, как лед.

### «Пахнет рыбой и палубой мытой…»

Пахнет рыбой и палубой мытой
И веревками крепко скрученными.
Я в душе своей, как в земле изрытой
Копошусь руками измученными.

Кружевная и нежная кожа
Бурой кровью и слизью измазана.
Не отнимешь-ли веру, о, Боже,
Что Тобою негласно указана?

### Стрельба

Дрожат детские плечики,
Револьвер в бледной руке.
Всё осечки да осечки.
Нет! Не выучиться стрелять.
Легче справиться с ехидной «ѣ»
И танцевать от печки,
Чем стрелять с офицером на речке!

### «Я читаю книгу, но смотрю искоса на Вас…»

Я читаю книгу, но смотрю искоса на Вас;
Вы пишете что-то уже целый час.

Я хочу Вас спросить, но молчу и жду.
Нет! Я не скоро еще от Вас уйду.

Мне немного жутко, но хорошо.
К Вашей руке приблизил свою на вершок.

Потом закашлял и со стула встал.
Вы вскинули на меня свой овал.

И я засмеялся, засияли глаза.
Теперь я – против, а Вы – за…

### «Я на елку вешаю марионетки…»

Я на елку вешаю марионетки
И прикалываю множество свечей.
Вы поддерживаете ножки табуретки,
Молча, без лишних речей.

Вот звезда самая большая и яркая –
Ее надо на верхушку водрузить.
Она Вам достанется в подарок…
Мне руку обрезала серебряная нить.

Что мне делать? Я кровью запачкал фонарик.
Он был такой белый, а теперь…
Вы сегодня, я вижу, совсем не в ударе
И сердиты, как картонный зверь.

Когда елку зажгут, я буду
За портьерами, отдельный, стоять…
Вы будете разбирать конфетную груду
И не будете меня замечать.

А когда огни потухнут и станет
В зале пахнуть жженной елкой, воском и тоской,
Вы, как в тумане,
Моей руки коснетесь своей рукой

И скажете: – До свиданья. –