# Собрание сочинений. Том 2

Юрий Дмитриевич Петухов

Звездная месть. Книга вторая. «Бунт вурдалаков».

Рассказы: Наваждение; Боль; Зеленые призраки; Приходите в гости к нам; Дверь в иной мир; Контакт; Сухой паек; Взглянуть и вспомнить; Всё так и было; Звездное проклятье.

Художники А. Филиппов, Р. Афонин, Л. Швецов.

# Юрий Петухов. Собрание сочинений в 8 томах. Том 2


## Юрий Петухов

ЗВЕЗДНАЯ МЕСТЬ

Фантастико-приключенческий роман-эпопея в пяти книгах

Книга вторая

### Бунт вурдалаков

#### Пролог. Заколдованная планета

Мрак. Пустота. Ледяная безысходность. Расстояния, не оставляющие надежды. Смерть и Ужас. Вселенная. Вы всматриваетесь до боли в чёрную страшную даль. Но вам не дано видеть. Вам не дано ощущать сокрытое во мраке и пустоте. Вы слепы!

Вселенная – это вовсе не то, что вбирает в себя слабый человеческий глаз. Она не чёрное, усеянное перемигивающимися искринками небо. И не пустота без конца и края, где висят исполинские пылающие звёзды с кружащими в поле их притяжения планетами. Вселенная – это чудовищная, жуткая пропасть, в которую падают все существующие, обитаемые и необитаемые миры.

Где дно этой пропасти? И есть ли оно?! Триллионы небесных тел сгорают в бесконечном вселенском падении – и не замечают самого падения – в нём они рождены были, в нём просуществовали весь свой отмеренный Силами Непостижимости век, в нём и погибли, чтобы никогда уже не возродиться и ни в ком и ни в чём не повториться.

Вселенная – это адская воронка, затягивающая в себя из Иных, недоступных нам миров, всё, что только способно быть затянутым в колоссальный космоворот, всё, что имеет зримый и незримый, осязаемый и неосязаемый вес, всё, что может падать в ужасающую Пропасть Пространства.

Вселенная – это обитель Смерти. И царствует в ней всепожирающая и всемогущая Владычица владык и Госпожа господ. Её изнуряющим чёрным дыханием пронизано Пространство. Она везде в нём. Но есть и у Неё излюбленные места.

Проклятье висит над этими омутами Мироздания. Непроницаемой печатью скреплены подступы к ним. Путники во Вселенной, к какой бы цивилизации ни принадлежали они, сторонятся этих омутов, ибо никто ещё не возвращался оттуда, никто не приходил назад с лежбищ Владычицы. Всё падает! Всё летит в чудовищную пропасть! Лишь Она одна недвижна в Пространстве. И нет Ей соперников.

…Когда Он понял это, понял с доводящей до оцепенения ясностью, первым желанием, нет, не желанием, а внезапным непреодолимым порывом, не поддающимся ни логике, ни осознанию, было – уйти! бросить всё! навсегда покинуть Пространство! спрятаться на Земле! зарыться лицом в терпкую пахучую траву и никогда не поднимать глаз к бездонному Небу… Это было много лет назад. Он уже и не помнил – когда. Он помнил только острое, раздирающее душу и плоть ощущение своей малости, слабости, незащищенности.

И всего-то лишь крохотная капелька, незримая росинка ужаса с савана Владычицы слетела – слетела и проникла внутрь его большого, сильного по земным меркам тела. Но росинки хватило, чтобы парализовать, отключить волю, изгнать из Пространства… Изгнать? Нет! Его удержала Сила, которую Он не понимал, да и не мог тогда понять. Он не мог Её даже почувствовать. Лишь полыхнуло далеко-далеко тёплым каким-то светом, неземным и невселенским сиянием. И Он смутно, совсем по-детски, понял – есть в Мироздании ещё что-то. Есть! А значит, Он не уйдет!

Вот и сейчас – Ему показалось, что это всё тот же миг Страха и Ужаса, что Он опять там, в далеком утерянном дне. Только теперь надавило ещё сильнее. Пространство навалилось на него всей неизмеримой тяжестью, понесло Его вместе с собою в Пропасть. Да-да, ту жуткую Пропасть, которой Оно само и было. Он застонал словно от сильнейшей неукротимой боли, изогнулся всем телом, сжал кулаки. Челюсти сдавило судорогой, шею вывернуло, что-то ледяное вонзилось в сердце… и остановило его, суставы выкрутило, дьявольской болью прожгло насквозь. И Он открыл глаза. Он уже знал, что увидит. И потому не удивился. Он необъяснимым чутьем предугадал это, пережил внутри себя ещё до пробуждения, до того, как разомкнул веки.

Он летел вниз. Летел в эту сатанинскую чёрную Пропасть. И вместе с Ним летели крохотные, еле различимые звездочки, летел смутный, поминутно исчезающий клок какой-то далёкой, может быть, существующей уже только в собственном испущенном свете, туманности, летел невесть как оказавшийся рядом камешек-метеорит… и летела сверхплотная, сверхтяжелая, колдовская Пустота. Колодец Смерти засасывал их всех, не отличая живого от мёртвого, одухотворённого от бездушного.

Он долго не мог понять – почему Он снова очутился здесь, в своем безвозвратном прошлом, в том давно прошедшем миге бытия. А когда понял, Ему стало ещё хуже – это было не прошлое, давно пережитое и усмирённое. Это было настоящее, ослепительно реальное настоящее, за которым таилось неведомое будущее. Значит, это случилось! Значит, они забросили его Сюда?!

Но почему!

Как они могли! Нет! Лучше бы они сразу убили Его!

Осознание непоправимости случившегося чуть не свело Его с ума. Ошибка?

Как хорошо, если бы это было ошибкой, нелепицей, случайным совпадением… но нет. Он уяснил всё сразу. Они всё-таки послали Его на смерть!

Они бросили Его в адскую воронку! Они приговорили Его! Он почти ничего не помнил… нет, Он не помнил ни черта! Что было с Ним?! Как они посмели?!

И почему именно Его?! Это невозможно! Этого не должно было случиться! Это бред!

Он поднёс руку к глазам. Отблеск скользнул по лицевому светопластику шлема, зайчиком ударил в зрачки.

Рука была закована в броню – тяжеленную, серую, пупырчатую бронекерамику трёхвековой давности. Зачем они обрядили Его в эти доспехи, в это допотопное старьё? Он поднял другую руку, пошевелил толстыми суставо-членистыми пальцами гидропневмоперчатки – и Ему показалось, что Он слышит скрип этого древнего механизма. Но ещё Он почувствовал, что под перчаткой руку облегает металлопластиковая плёнка биоскафандра последней разработки. Зачем? Зачем всё это?! Или они собирались бросить Его в термонейтринное пекло Сверхновой?! Или на Нём решили испытывать действие гравиполя недавно открытых сверхплотных звёзд – Чёрных Карликов?! Нет, глупость, бред! Они просто приложили все усилия, сделали всё, что только могли сделать, лишь бы Он вынырнул живым здесь! Именно здесь! И именно живым! Но почему?!

Он не удивился, даже не повёл плечами, не вздрогнул, когда совсем рядом, в трёх-четырёх километрах от Него, вдруг высветилось нечто округлое, серебристо-тусклое, с ажурными фермами-лапами и почти чёрным отражателем.

Капсула! Да, Он ждал её появления. И она появилась! И только после этого, внезапно, с накатившей липкой тоской и обручем на висках пришла память: Он дал им согласие. Он сам дал им согласие!


Они нашли его на диком пляже. Но сразу не подошли, а уселись в десяти метрах на плоский серый валун с поросшими мхом боками. Место это было угрюмым и мрачным. Никто не помнил, чтобы тут когда-либо купались или загорали люди. Но почему-то, по какой-то невесть из каких глубин дошедшей памяти, этот глухой уголок звался «диким пляжем».

– Чего надо, – грубо спросил Иван. Спросил без вопросительных интонаций, не отрывая взгляда от серой подёрнутой рябью воды.

Ему сейчас не хотелось видеть людей. Он был старше их всех. Неизмеримо старше. И они казались ему шаловливыми, беспечными, надоедливыми и страшно докучливыми в своей бесцеремонности детьми, от которых нет никаких сил отвязаться и которых надо просто терпеть.

Стиснуть зубы и терпеть. Он знал лучше их самих, что играют «дети» вовсе не в детские игры. Но всё равно – иначе он не мог воспринимать этих несчастных, этих замкнувшихся на себе детей – землян.

Он сидел на высохшем от времени и жары обломке ствола некогда могучего и неохватного дерева. Обломок этот выставлял из песка и ила свою горбатую растрескавшуюся спину и наверное помнил допотопные времена. Иван сам себе казался таким же старым и высохшим. В нём уже не было сил стоять, тянуться вверх, расти… он хотел лежать в прохладном, тяжёлом иле. Он лишь по инерции продолжал жить. Он уже давно был Там…

Его узловатая и высохшая рука лениво перебирала звенья чёрной тускло поблёскивающей цепи. Той самой, которой он, ни на секунду не задумываясь, придушил восьмипалого охранника. Где это было? Когда? И было ли? Может, не было ничего!

Цепь он расклепал, разрезал на две части. Одну отдал Дилу Бронксу. Тот долго хохотал и приговаривал, что, дескать, не хрена было вообще соваться в Тот мир – да, тот мир, в котором ни черта кроме этого дерьма не возьмешь.

Дил хлопал чёрной лапищей по плечу, подмигивал, поддакивал, скалился, пучил свои базедовые глазища, но не верил Ивану – ни единому слову не верил. Так же, как и все они. Дети! Одно слово – дети! Они даже не хотели узнать, что их ждёт, что им уготовано. Они не верили в Тот мир!

– Если ничего не надо – идите отсюда. Это моё место! – сказал Иван громче, с нотками раздражёния в голосе.

Один из пришедших встал, подошёл ближе.

– Нам нужны вы, – сказал он мягко, но настойчиво, давая понять, что не отвяжется.

Иван накрутил цепь на кисть, потёр ладонью переносицу и передёрнулся, будто машинально отгоняя мух.

– Да, нам нужны именно вы!

Двое других оторвались от валуна, встали за спиной у первого.

– Я уже по тысяче раз ответил на все вопросы, заполнил кучу анкет, друзья мои, – проговорил Иван совсем тихо с железом в голосе, – с меня сняли сотни мнемограмм… Чего ещё надо?!

– Нам не нужны мнемограммы и анкеты. Вот!

Первый, высокий худой малый в пластиконовой ветровке, вытащил что-то из нагрудного кармана и протянул Ивану.

– Вы ведь умеете пользоваться.

На ладони у малого лежал переходник. Обычный тяжёлый, сферический переходник ограниченного действия. Игрушка.

– И что дальше?

– Вам надо быть там.

– Где это там?! – Ивану начинала надоедать эта бестолковая игра.

– Они ждут вас. Вы сами узнаете. Поверьте, никто не желает вам зла.

– Что вы можете знать о зле!

Иван встал, свёл брови к переносице, уставился на малого. Тот начал бледнеть, судорожно ловить ртом воздух, хватаясь за что-то невидимое и несуществующее.

Упал.

Двое других насторожились, окаменели. Они не знали, как себя вести.

Но агрессивности не проявляли. Они были просто в растерянности.

– Ладно! Ладно, детишки! – Иван видел, что это не те, кто может принести ему зло или даже просто пожелать этого зла. Он уже пожалел о поспешности. Но ничего, ничего – парень встанет через минуту, другую и всё позабудет. И эти двое забудут, он уже дал им установку забыть.

Иван нагнулся, поднял переходник. Сжал ледяной кругляш в кулаке – и всегда эти штуковины были холодными, даже в жару, даже в кипятке они сохраняли свою, внутреннюю температуру. Ну да ладно. Координаты наверняка заложены. Раз его ищут, что делать, он отыщется! Может, на этот раз что-нибудь получится, может, его поймут?

– До встречи, детишки. Пока! – Иван вяло махнул рукой, тряхнул длиннющими, ниже плеч, волосами, приложил переходник к груди, нажал на чуть выступающую выпуклость, сосредоточился… и исчез.

– Ну вот и прекрасно! – прозвучало из-за спины сочным баритоном. – Я знал, что ты всё поймешь!

Иван не сразу узнал голос. У него ещё гудело в ушах после перехода, мутило слегка, подташнивало, в виски била горячая кровь.

– Садитесь!

Чья-то мягкая рука надавила на плечо. И Иван оказался в огромном воздушно-упругом кресле. Да, его ждали. Ждали, и не сомневались – придёт.

Ждали, хотя понимали, что он мог прийти только по своей воле.

В него верили. И это было неприятно. Потому что веру всегда почему-то надо было оправдывать – это Иван впитал с младых ногтей. А ему больше не хотелось оправдывать ни чьей-то веры, ни доверия. Ему всё надоело донельзя!

Он мог поклясться теперь, что баритон принадлежал Реброву. Да-да.

Толику Реброву, его бывшему шефу, большой канцелярской заднице и бывшему поисковику.

Но он не видел Реброва. Прямо напротив, за длинным низким столиком из иргизейского гранита, светящегося чёрным внутренним огнём, сидело четверо.

Среди них на было ни одного знакомого. Но Иван сразу понял, это серьёзные люди, это не чета Толику Реброву и всей космофлотовской административной братии. Разговор, видимо, будет серьёзный. – Только прошу без вступлений, сразу к делу, – начал он первым, не сказав слова приветствия, начал грубовато и немного раздражённо.

Чёрный огонь от столика разлился по сферическому залу, заиграл лиловыми бликами под зеркально прозрачным, уходящим глубоко вниз гидрополом. И выплыла оттуда, изнизу клыкастая рыбина, раззявила чёрную пасть, напоминая о чём-то смутном, полузабытом. Иван не любил этих новшеств. Но он сидел и смотрел вовсе не на серьёзных и молчаливых людей, а на эту всплывшую гиргейскую рыбину. И казалось ему, что в её мутном красном глазе высвечивается непонятный и страшный разум. Он знал – это только кажется. Но не мог оторвать взгляда.

– Конечно, конечно. Только дело! – заверил сидевший справа старик, лет под сто двадцать – сто тридцать с лохматыми седыми бровями и пронзительно-ясным серым взором. – Вы нам и нужны именно для дела…

– Короче! – Иван сам скривился от своей грубости.

Но ему не нравилось тут, и он не намеревался задерживаться.

– Нам нужен поисковик. Точнее, разведчик-резидент! – выпалил напрямую сидевший напротив круглолицый человек с перебитым широким носом. Он наклонился вперёд и смотрел прямо в глаза Ивану.

– Нет! – Иван сделал попытку встать. Но обволакивающее кресло не выпустило его.

– Я вам сейчас всё объясню, – продолжил круглолицый.

Иван не ответил. Но на его лице было написано всё, дополнительных разъяснений не требовалось.

– Простите! – круглолицый привстал, поклонился, сокрушённо покачал головой. – Это что-то с автоматикой, психопроцессоры шалят, простите!

Иван почувствовал, что он свободен, что кресло более не удерживает его своими воздушно-мягкими щупальцами. Но он не встал. В нём совершенно неожиданно впервые за последние полгода проявилось любопытство, обычное человеческое любопытство, казалось, давно им утраченное, позабытое. Он не сомневался, что нашёл бы выход, проложил бы себе дорогу к нему, но он не встал – ни один мускул в его исстрадавшемся, но могучем ещё теле не вздрогнул, не напрягся.

– Я давно ушёл из Космофлота, – проворчал он примирительно, будто прощая, – да и какой теперь из меня поисковик! Не по тому адресу обращаетесь.

У него ещё таилась в душе надежда, что они заговорят о Том мире, что ему наконец-то дадут возможность поведать им кое-что, выслушают, поймут.

Надежда была смутной и слабеющей. Он понимал её несбыточность.

И потому спросил в лоб:

– Куда?

– Далеко, – ответил круглолицый, – очень далеко. Но в нашем Пространстве. Мы долго подыскивали кандидатуру…

– Только не надо всех этих фраз, не надо! – Иван забросил ногу на ногу. – Я развалина! Я не перейду через Осевое! Вы что же – не наводили справок, не знаете, где я был, как вернулся, и вообще – это что, шутка?!

– Это не шутка. Через несколько мгновений вы перестанете быть развалиной.

Иван почувствовал, как проваливается куда-то вниз – он летел сквозь хрусталь гидропола, в бездонный аквариум, к этим жутким гиргейским клыкастым рыбинам с кровавыми глазищами. Его неудержимо несло вниз. И в тоже время он оставался в кресле. И ему это было знакомо. Он всё это уже испытывал. Только не мог вспомнить – где, когда!

Падение завершилось неожиданно, вместе с резким крикливым вопросом, вырвавшимся из узких губ старика с ясным взором.

– Как вы себя чувствуете.

– Нормально, – ответил Иван по дурацкой, инстинктивной привычке, выработанной ещё в Школе. Но он и впрямь вдруг ощутил себя необычайно свежим, каким-то не таким, каким был минуту назад.

– Что это? – спросил он тихо.

– Обратное время. Плюсовой бесфактурный сдвиг! – пояснил круглолицый и вновь пристально уставился в глаза Ивану. – Вам говорят о чём-нибудь эти понятия, эти термины?

– Обратное время? – Иван задумался. Голова была свежей, мысли текли плавно, чётко. Но он чувствовал, что чего-то не хватает, что ушло нечто из него, ушло неожиданно, вдруг, вместе с каким-то страшным воспоминанием, с какими-то полуреальными картинами. – Плюсовой сдвиг?! Нет, не знаю. – Он вдруг взглянул на правую кисть, поднял руку. – Что это? Зачем вы повесили мне её?!

Круглолицый встал, подошёл ближе, потрогал цепь рукой.

– Это какая-то случайность. Снимите её, бросьте.

Иван размотал чёрную цепь, подержал немного в руке, взвешивая. И осторожно, будто боясь разбить, положил на чёрный светящийся столик. Он не понимал, чего от него хотят, зачем его сюда пригласили. Но он чувствовал, что это приглашение серьёзнее всех предыдущих. И ещё он знал, что отказаться никогда не поздно… Никогда? Смутная мысль ускользнула из-под черепной коробки. Сейчас всё прояснится, сейчас.

– Что вы можете сказать о Хархане? – спросил старик.

Иван развёл руками, покачал головой.

– Квазиярус? Зал воспоминаний? Невидимый спектр?

– Я не понимаю, о чём речь. Мне все эти слова незнакомы. Но почему вы ожидаете какой-то реакции с моей стороны?

– Это тесты. Обычные тесты. – Круглолицый улыбнулся неприятной, беззубой улыбкой. – Вы никогда не были в Зале воспоминаний?

– Нет! – Иван не понимал, чего от него хотят.

– Нулевое время?

– Нулевого времени не может быть, как не может быть застывшего движения, – сказал он глубокомысленно, но не слишком уверенно.

– И Земле ничто не угрожает?

– Я не понимаю вас!

Круглолицый снова улыбнулся.

– Нет, не беспокойтесь! Это обычные психотесты – проверка подсознания.

Сами понимаете, медики народ дотошный, копаются всё, ковыряются. Простите уж! Вы абсолютно здоровы, и можете справиться с любым заданием, уверяю вас!

Иван наморщил лоб.

– Я в этом и не сомневался, – сказал он глухо, без интонаций.

Улыбка застыла на губах круглолицего.

– Не сомневались, говорите? Вы уверены в этом?!

– Да! – ответил Иван. И в свою очередь задал вопрос: – Зачем я вам нужен? Не кажется ли вам, что наша беседа затянулась, а толку нет?

– Мы предлагаем вам глубокий поиск. Очень серьёзное задание.

– Я слышал про это. Давайте конкретнее!

Чудовищная рыбина под ногами облизнулась зелёным пупырчатым языком, и в её кровавых глазах вновь блеснул огонь то ли разума, то ли дикой природной сметки. Может, это была просто ненасытная страсть прожорливой твари – страсть, оживляющая её, одухотворяющая. Ивану показалось, что рыбина ждёт, когда же он, лакомый кусок человечины, провалится сквозь эту прозрачно-незримую преграду. Рыбина верила, что обязательно провалится, обязательно захрустит, затрепыхается в её клыках добыча.

– Хорошо! – круглолицый энергично потёр свой перебитый широкий нос. Координаты: Альфа Циклопа макросозвездия Оборотней…

– …галактика Чёрный Шар, метагалактика Двойной Ургон, семьсот девяносто семь парсеков плюс переходная разгонная зона, закрытый сектор? – продолжил Иван скороговоркой.

– У вас отличная память.

– Иной у выпускников Школы не бывает, – заметил Иван. И спросил мрачно: – Вы хотите, чтобы я пошёл туда, не знаю куда и принёс то, не знаю что? Вы хотите моей смерти? Ну, так убейте сразу! – Раздражение переполнило его в долю секунды, он взъярился на этих самоуверенных, даже нагловатых мужиков, по воле случая и в меру своей шустрости оказавшихся в боссах и получивших возможность распоряжаться чужими жизнями. – Ищите кого другого!

Он зло глянул на прожорливую наглую рыбину, оперся о прозрачные воздушные подлокотники. Но не встал.

Круглолицый остановил его движение примиряющим жестом.

– Вы правы! Мы всё понимаем! – быстро и как-то невероятно задушевно произнес он. – Это гиблое место.

Это логово смерти. Ни один из кораблей, ни один из исследователей за сто двенадцать лет не вернулся из тех краёв. Любой курсант знает, что это закрытый сектор, куда под строжайшим запретом нельзя соваться! Да, оттуда нет возврата! Но именно поэтому…

– Именно поэтому наш выбор пал на вас! – неожиданно закончил старик с ясным взором. – Мы вас туда забросим. Но мы вас оттуда и вытянем!

Поверьте! Вы нам нужны живым, иначе нет и смысла туда соваться.

Никто не выполнит это задание. Только вы! С вашим опытом работы в многоярусных мирах, на Хархане…

Иван прикрыл лицо рукой, сморщился.

– Я не понимаю, о чём речь, какой Хархан?! Что вы мне морочите голову?!

Круглолицый вмешался сразу, будто был наготове.

– У нас своя терминология, не обращайте внимания, – сказал он, управляющий имел ввиду опыт вашей работы на Транс-Гипероне и геизацию Гадры. У вас наилучшие характеристики.

Иван не слышал этих слов. Его совершенно неожиданно пронзила странная мысль, точнее, непонятное ощущение – он действительно знает всё о многоярусных мирах, почти всё, он помнит строение этих миров, он умеет перемещаться в них, он жил в них… Жил?! Память отказывалась выдавать нечто большее. Когда жил?! Почему?! Где?! Это же бред какой-то. В голове промелькнуло вдруг самое обычное, но и одновременно непонятное слово. Иван произнес его вслух, еле шевеля губами:

– Откат… должен быть откат.

– Успокойтесь, – снова зачастил круглолицый, – отката не будет. Не будет! Вы понимаете меня?!

– Нет!

– Вот и хорошо! Вы и не должны понимать!

Неожиданно вмешался один из прежде молчавших – мужчина средних лет, семидесяти-восьмидесяти, в старинном запашном костюме и большой алмазной заколкой в парчовом чёрном бабочке-галстуке.

– Это вам дополнительный стимул! Вы слышите, Иван?!

– Я вас не понимаю, – вяло ответил тот.

– Вы можете не понимать. Но вы наверняка чувствуете, что мы кое-что проделали с вашим телом и вашим мозгом. Вы невероятно сильны, выносливы, жизнестойки сейчас. Вы сейчас стали таким, каким были пятнадцать лет назад, но плюс к этому вы обладаете всеми своими новыми свойствами, всем бесценным опытом уникального суперпоисковика… Но кое-чего вы лишились.

– Чего же? – Иван насторожился. Слова этого нового собеседника обеспокоили его. Он уже почти понимал, чего лишился, ему нужно было лишь подтверждение.

– Нет-нет! Все ваши гиперсенсорные способности при вас, мы даже усилили их, возможность управления внутренним временем при вас, всё, абсолютно всё… Мы изъяли только ту мнемоинформацию, которая может помешать выполнению этого задания. Мы лишили вас части памяти. И заложили программу…

Обладатель алмазной заколки не успел договорить.

Иван молнией вылетел из огромного кресла, взревев от ярости, бессилия, невозможности что-либо исправить, но всё же желая свести счеты с этими… он не хотел их даже называть, считать людьми.

Невидимый защитный барьер был прочнее металлопластика. Иван рухнул прямо на хрустальный пол возле источающего чёрное пламя столика. Он отбил руки, ноги. Но он не чувствовал боли – страшная мерзкая рыбина, словно почуяв беззащитность добычи, ткнулась своей чёрной клыкастой пастью почти в его лицо. Ивану послышался дробный хряск сомкнувшихся челюстей. Он встал, подошёл к креслу. Уселся, сдерживая внутреннюю дрожь.

– Мы всё восстановим, – продолжил, будто ни в чём не бывало, обладатель бесценной заколки. В глазах его, черных, маслянистых, выпученных, светилось торжество. – Обязательно восстановим. И не сердитесь на нас, не обижайтесь. Это вынужденная мера. С грузом той памяти, вашей страшной памяти, в секторе смерти делать нечего. А мы хотим, – он подчеркнул голосом, – очень хотим, даже больше, чем вы сами, чтобы наш резидент вернулся живым. Вы представляете себе, на какие мы идем затраты?!

– Мне плевать на ваши затраты! – снова сгрубил Иван. – Вы будете отвечать по законам России. Я вам это твёрдо обещаю. А нет, так ответите мне – но уже без всяких юридических выкрутас. Ясно?!

Четвёртый, одутловатый старик в чёрной маленькой шапочке на затылке и такой же чёрной, тяжёлой даже на вид мантии, решил, что пришла и его пора.

– Не будем тратить время попусту, – произнес он неожиданно глубоким насыщенным басом, – у вас нет иного выбора. Вы пойдете Туда!

Последнее было сказано с такой уверенностью, что Иван невольно усмехнулся. Не родился ещё человек, который мог бы ему указать, куда идти.

Но это было внешнее. Внутренне Иван чувствовал, что пойдёт, пойдёт туда, куда придётся идти. Пойдёт! И обязательно вернётся! И не только для того, чтобы принести им какую-то пока непонятную информацию. И не только для того, чтобы обрести свою память. Он вернётся, чтобы разобраться с ними, посылающими его на смерть, заранее решившими всё за него. Он разберётся.

Одутловатый пронизывал его насквозь тяжёлым взглядом, он был абсолютно уверен в своей силе и правоте. Он и действовал напрямую.

– Программа в вас заложена, как уже говорилось, – продолжил он, – по мере надобности её блоки будут распечатываться непосредственно в вашем мозгу, и вы будете знать, что следует выполнять далее – механизм программирования объяснять не надо?

– Нет, не надо, – с иронической улыбкой ответил Иван. Сейчас бессмысленно было говорить что-то о правах, о запретах на программирование и зомбирование обладающего свободной волей человека – он был в их руках, в их лапах.

– Основная информация по делу закодирована непосредственно в вашем мозгу. Скажу в двух словах о сути. Три с половиной года назад из сектора смерти получен ряд сигналов. По гиперканалам! Вся информация полностью засекречена – доступ к ней в России имеют восемь человек, на всей Земле семнадцать. Вы стали восемнадцатым. Ясно?

– Мне всё ясно, – мрачно ответил Иван. Он снова глядел на рыбин с проклятой планеты-каторги Гиргеи.

Теперь их извивалось под хрустальным полом шесть или семь штук, движение скользких тел казалось гипнотизирующим, убаюкивающим перед смертным прыжком из чёрной бездонной пропасти.

– Это вы напрасно, – вклинился старец с ясным взором, – вы имеете дело не с бандой, не с мафией, а с легальными государственными структурами. И если здесь в некотором смысле и нарушаются российские и общечеловеческие законы, то исключительно в целях благих.

Отбросьте ваши мрачные мысли. Вы будете работать не на какую-то группу лиц, вы – посол Человечества. Возможно, его спаситель. Проникнитесь этой мыслью, она вам добавит сил. И уж спасти тех несчастных…

Он не закончил. Одутловатый в мантии остановил его взглядом. И продолжил сам:

– Объект вышел из Внепространственных объёмов в зоне притяжения Чёрного Карлика – Альфы Циклопа.

Условное название – планета Навей. Никто не имеет понятия, откуда взялся этот объект и вообще с чем мы имеем дело. Эта планета – порождение иных Вселенных, иных миров, потусторонних миров. Возможно, именно по этой причине она и вынырнула в нашей Вселенной в секторе смерти, в закрытом пространстве. Вы понимаете, о чём я говорю? Мы, человечество, никогда не имели дела ни с чем подобным! Но самым неожиданным оказалось следующее: планета Навей – это обитаемый многоярусный гипермир. Вы понимаете?

Иван кивнул. Он уже понял другое – смертный приговор подписан. И обжалованию не подлежит. Но он пойдёт туда! Он всё равно пойдёт! И пойдёт не силком, не зомби-исполнителем. А по собственной воле.

– Я согласен! – сказал он твёрдо, сдерживая нервную дрожь.

Собеседники будто и не заметили его слов. Ни малейшей реакции не последовало с их стороны. Лишь одутловатый заговорил, вдруг ещё басистей, медленнее.

– Сигнал декодирован по тройному земному коду. Вы улавливаете? Это планета-загадка пришла к нам из неведомых миров. Но на ней уже были земляне, наши! Невероятно, но это так! Им срочно нужна помощь! Они на грани гибели – если, разумеется, верить сигналам, если это не провокация иномирян. Рассматривались различные варианты, вплоть до массированного вооруженного вторжения в сектор смерти и захвата планеты Навей. Но все эти варианты по понятным причинам отброшены.

Остался лишь один – с вашим участием. Вы, надеюсь, понимаете, что мы не имеем никакого права лезть в Иной мир без предварительной разведки, без выяснения обстоятельств. И у нас нет времени для спецподготовки резидентов, мы и так потеряли время! Уже третий месяц как сигналы прекратились, цикличность нарушена, мы теряемся в догадках… Ну? Нужны ещё слова?

– Нет! – сказал Иван.

– Вам надо подписать вот это. Извините, форма!

На чёрном столике перед Иваном возникла стопа бумаги и массивная старинная ручка с золотым сверкающим пером. Из витиеватого каллиграфически выписанного биомашиной текста следовало, что он сам, добровольно и без малейшего принуждения идёт на выполнение задания. Другой лист, предназначенный для официальных запросов, гласил, что такой-то такой-то командируется для геизационных наладочных работ в северный сектор галактики Жёлтое Облако. Была там ещё куча документов, удостоверяющих что-то и кого-то. Иван не стал их просматривать – подписал. Он знал, что бумагам этим грош цена. Он думал о другом. О чём-то непонятном, но давящем. О какой-то миссии, которую он обязан выполнить здесь, на Земле, а вовсе не там, в секторе смерти, на вынырнувшей из чёртова омута планете Навей. Но какую миссию? Память! Ох, эта память!

Одутловатый протянул тяжёлую старческую руку.

Протянул для пожатия.

Иван догадался – барьера нет! Сейчас он может одним движением свёрнуть шею этому дряхлеющему битюгу, ещё раз перешибить нос круглолицему, попортить пижонскую бабочку обладателю алмазной заколки и погасить ясный взор седовласому старцу, ему бы понадобилось на всё это мгновение, одно лишь мгновение. Но он не стал этого делать. Он протянул руку и ответил пожатием. Он ждал чего-то, ждал ответа на свои смутные вопросы-догадки. И дождался.

– Мы помним всё, – проговорил мягко одутловатый, – у вас будет ещё один шанс. После того как вернётесь. Сколько бы вы там ни пробыли, на этой планете Навей, хоть день, хоть сто лет, вы всё равно вернётесь в этот, сегодняшний день, вы не потеряете ни минуты, ни часа. Напротив, возможно вам удастся связать несвязуемое. Откат будет. Обязательно будет. И память вам поможет, не сомневайтесь.

Он посмотрел на Ивана как-то странно, каким-то двойным взглядом. И те трое, что молчали, тоже смотрели на него очень странно – так смотрят, не договаривая что-то очень важное, так смотрят на человека, обречённого на смерть. Да, они, несмотря на собственные заверения, обещания, не верили, что он вернётся живым. Они смотрели на него как на смертника.

Даже проклятущие клыкастые рыбины, казалось, потеряли интерес к Ивану: одна за другой они погружались в свой бездонный омут, взмахивая шипастыми пластинчатыми хвостами, разворачивая кольчатые и крюкастые плавники-крылья, обжигая напоследок кровянистым взглядом.

И ещё Ивану вдруг показалось, что все четверо смотрят на кого-то стоящего за его спиной. Это было уже слишком. Иван резко повернул голову.

Он не ошибся – в лиловом полумраке, переходящим в густую черноту у сфероидной мнимой стены зала, таял насыщенно-багровый силуэт: длинный, до искрящегося хрусталём пола, балахон скрывал высохшую измождённую фигуру, голова была покрыта низким плотным капюшоном, узловатая рука, словно выточенная из старого почерневшего дерева, сжимала рукоять высокого жезла с замысловатым изогнутым навершием. Иван тряхнул головой, прогоняя наваждение. И именно в этот миг из-под капюшона, в мимолётном повороте головы, на него сверкнули два злобно-прожигающих глаза, скривилось перекошенное ненавистью старушечье лицо, обнажились два жёлтых клыка… И всё пропало.

Переутомление. Это было обычное переутомление!

Иван встал с кресла. Он смотрел вновь на одутловатого – главного здесь.

– Я готов. Что от меня ещё требуется?

– Ничего. Вас проводят и снарядят. Возвратник будет вживлён в ваше тело. Но вернуться вы сможете, только выполнив задание. И вот ещё!

Он положил на стол нечто засверкавшее гранями, небольшое, но приковывающее взор.

– Это Кристалл. Вы понимаете меня?

Иван покачал головой.

– Поймёте. А сейчас просто запомните – он должен быть всегда с вами. Без него вы обречены. Ясно?

– Ни черта мне не ясно!

– Этого нельзя объяснить словами земных языков.

Это штуковина сработана не у нас. Но вы всё сразу поймёте, когда она будет в ваших руках.

Иван потянулся к сверкающему гранями чуду.

Рука его прошла сквозь грани, не ощутив ничего кроме воздуха.

– Там он будет с вами, – сказал одутловатый, – и вы сможете его взять, не беспокойтесь.

Ивану не нравилось всё это. Ох как не нравилось. Но что он мог поделать.


Да, он сам дал им согласие. Он подписал себе смертный приговор. И его не спасут ни эти скафандры, сколько бы их ни было, ни эта Суперкапсула последнего поколения, ещё засекреченная там, на Земле, но уже подвластная ему и принадлежащая ему, ни этот… где же он?!

Иван задрал голову вверх. Чёрная страшная пропасть несла его в неизведанные глубины. Но до дна было бесконечно далеко. И где оно – Дно?!

Кристалл высветился неожиданно. Он возник сверкающей хрустальной каплей во мраке. Он оживил это мёртвое пространство переливом волшебных неземных граней. И сам поплыл к Ивану.

– Ладно, – сказал Иван, нащупывая тёплый непонятный предмет, вкладывая его в нагрудный карман. – Может, и впрямь пригодишься.

Чувствовал он себя отвратно: болела голова, суставы выворачивало, во рту, казалось, хрустел песок. Так всегда бывало после внепространственного переброса на непомерные и непредставимые расстояния – не привыкать!

И ещё отшибало память, будто после какой-нибудь внутричерепной травмы… по сути дела, эти перебросы всегда были «травмами», выдержать их могли пока ещё очень и очень немногие. Обычный рядовой землянин со средним здоровьишком и набором всегда таящихся в нём болезней или вообще отдавал Богу душу в месте «всплытия» или же терял разум, превращался в безмозглого, пускающего пузыри идиота. Большой Космос пока ещё был не для всех, несмотря на то, что вот уже шесть веков шло его освоение, шла Великая и Вечная Война с Пространством.

Болтаться во мраке и холоде – штука малоприятная.

Иван, матеря сквозь зубы приславших его в эту гибельную дыру, расправляя затёкшие, гудящие руки и ноги, включил малый локтевой движок. Капсула стала приближаться. Да, ощущение было обычным, не ты движешься в чёрной пустыне, а к тебе приближаются предметы… если они близко, если они рядом. Молчаливые пылающие пульсирующим огнём звёзды недвижны и неизменны.

Они падают. Падают в Пропасть, как и всё в мире.

Капсула была экстра-класса. Иван разбирался в этом.

Такая стоила безумных денег. И они не пожалели средств. Стало быть, дело серьёзное, очень серьёзное.

Ажурные хитросплетённые фермы проплыли мимо, поражая глаз причудливой сканной вязью. Чаша отражателя светилась знакомым чёрным скрытым пламенем, непостижимым для человека. Среди поисковиков считалось дурной приметой заплывать в чашу, даже при необходимости осмотреть её – это дело обычно передоверяли технарям. Но Иван плевать хотел на все эти приметы и причуды. Он заплыл в чёрную полусферу с микроскопическими бритвенными краями. Незримое, пока ещё бездействующее поле, пронзило его насквозь со всех сторон, сдавило. Мрак чаши был чернее и страшнее мрака Вселенной. Даже на фоне чёрной пустоты Пространства отражатель казался провалом в безысходную тьму. Он втягивал в себя, засасывал… Что мог отражать он, всепоглощающий и бездонный! Но он был именно отражателем – отражателем той силы, что рождалась в полуметровой верной сфере-геодрайвере, висящей в его чёрной пасти. Когда-то много лет и веков назад мощь двигателей и движителей измерялась, как знал Иван, в лошадиных силах. За всю историю планеты Земля, на ней не было столько лошадей, сколько их было сейчас в этой полусфере. Циклопические силы таились в ней.

Иван ускорил ход. Теперь он нёсся прямо к люку верхнего шара, скользя взглядом по матово-серой поверхности капсулы. Ни единой царапины! Ни вмятинки! Ни щербинки! Новьё! Он всю жизнь мечтал о такой! И эти дедовские, но такие милые поручни-переходы! Он замер на минуту. Погладил рукой чёрную витую поверхность. В глазах полыхнуло. И увиделись ни с того, ни с сего два расплывчатых силуэта, то ли опирающиеся на поручни, то ли висящие на них, конвульсивно вздрагивающие, нестойкие… Иван тряхнул головой, зажмурил глаза. Но видение не пропало сразу. Оно было внутренним.

Медленно растаяли сиренево-жёлтые сполохи пламени, пропали силуэты.

Что за бред?! Откуда это?! Почему?!

Ивана бросило в пот – не хватало ещё галлюцинаций, миражей! Так и вовсе можно свихнуться! Там, на этом чёртовом приёме с хрустальным полом и жуткой старухой. Здесь! Он ещё раз выругался, вслух, не стесняясь никого – кого тут можно стесняться! Приложил ладонь к выступу у люка. И сказал:

– Сезам, откройся.

Створ исчез, будто его и не было. И Ивана мягко втянуло внутрь.

– Всё. Хватит психовать. Надо работать, – сказал он сам себе несвойственно строгим тоном. Но он вовсе не шутил. Ему и на самом деле хотелось как можно быстрее покончить со всеми этими заданиями и разведками, расследованиями и выведованиями. Не его это занятие, не его!

Первым делом он разоблачился и полез в биодушевую, где его сразу подхватили на свои мягкие и упругие руки регенерационно-тонизирующие струи, завертели, закрутили, вернули в него жизнь и вообще, вновь его создали.

Иван выполз из душевой на четвереньках, дополз до круглого бассейна, свалился в него. И уснул. Захлебнуться в оксигидросоставе было нельзя, им можно было дышать ещё лучше, чем самым напоённым кислородами и озонами земном воздухе где-нибудь в тайге, кедраче, вдалеке от людской суеты. После кошмарного истязующего переброса всё это казалось подлинным спасением.

Да, у Ивана не было времени лежать в реанимации месяц-другой, ему нужно быть свежим и готовым к действию через час, самое большее, два. Он спал, но он знал это – его внутренние часы уже работали в новом ритме.

Программа пока не напоминала о себе. Пока.

Он проснулся сразу. Не было ни полусна, ни дремотного оцепенения. Его словно выбросило из небытия в жизнь. Не одеваясь, не вытираясь, он почти бегом полетел в рубку. На миг замер перед сенсопультом. Включил полную прозрачность. Капсула шла полным ходом к цели. Её программа работала.

И снова он, совершенно голый, беззащитный, висел посреди Черноты.

Падал в Пропасть. Прозрачность была абсолютной. Она давала полное ощущение Пространства.

Она пугала. Она убивала. Редко кто из космолётчиков пользовался ею полностью. Иван был тем редким исключением – он оставался самим собою и на тёплой Земле и в ледяном Космосе. Он любил и Её, и Его.

Любил. Но это был не тот Космос, не его Пространство. Оно было иное, чужое. Он увидел это сразу. Пустота была густой, вязкой, она таила в себе столько всего, что сердце сжималось в нехорошем предчувствии. Пустота была колдовской. Иван сразу понял это. И он понял ещё одно – капсула не летела сама, не мчалась по своей и его воле, нет! Её притягивало каким-то колдовским магнитом, её всасывало колдовской силой в омут неведомого.

Иван пристально всмотрелся вперёд, в невидимую ещё цель, в Пустоту. И в глазах его стало зелено-зелено той вязкой пугающей предобморочной жуткой зеленью, которая сулит лишь одно… непробуждение.

Он с силой сжал виски. Заставил себя оторваться от Пустоты. Да, это дьявольское логово! Это лежбище Смерти! Зачем он дал согласие! Они обрекли его! Они всё знали – и всё равно обрекли!

Он никак не мог вспомнить событий последних недель, дней. Их будто вытравили из его памяти. Только эта странная встреча после «дикого пляжа», только отдых после Гадры… Но ведь было что-то ещё. Точно – было!

Он силился вспомнить, но не мог. Наваждение! Морок!

Сон наяву! Три Дня подготовки, эти спешные три дня он начинал вспоминать. Суета! Всё суета сует и всяческая суета! Нет! Было что-то важное, главное! Он как-то машинально провёл рукой по груди, будто пытаясь нащупать привычное, знакомое, своё… Но ничего не нащупал, и даже не смог понять, что – что там должно было быть.

Нет! Так нельзя! Иван сосредоточился, прогнал из головы всё лишнее, всё ненужное. Не время рефлексовать! Мало ли что может привидеться, прислышаться. Особенно тут, в проклятом месте, в секторе смерти… Да, он уже вошёл в этот сектор – слева от него, всего в трёх метрах, слабо пульсировал красный индикатор, утративший мгновение назад прозрачность.

Капсула пересекла незримую границу.

Вот он – сектор смерти!

Иван ожидал чего-то необычного, страшного. Но ничего не происходило.

Он по-прежнему висел в жуткой Пропасти Мироздания и одновременно стремительно падал в неё. Он чувствовал нутром – здесь нет того, привычного времени. Здесь не XXV-ый век от Рождества Христова, не 2479-ый год, и никакой другой. Здесь всё своё, в том числе и время. Ему захотелось немедленно отключить прозрачность, замкнуться в объёме, зримом объёме капсулы как в крепости. Он еле сдержал себя – нельзя поддаваться нахлынувшему ужасу, нельзя! Иначе конец! Теперь он ясно видел очерченный посреди вековечной Тьмы коридор – полыхающий мрачной колдовской зеленью туннель… Куда? Кто знает! Ни одному человеку не удавалось до сих пор выбраться из Того мира.

Ничего нельзя было объяснить, всё это не поддавалось земному материалистическому анализу. Здесь царили свои законы. И понимание этого приходило с самого начала. Индикатор сверкал малиновым подмигивающим зрачком, предупреждал. Но что толку предупреждать об опасности того, кто сам идёт ей навстречу. Иван до боли в глазах вглядывался в неизвестность. И видел уже, что никакого туннеля-коридора нет и не было, что всё наоборот, что капсула капелькой живой дрожащей ртути течёт по мрачной поверхности: мохнатой, дышащей, живой. Да, он висел совершенно один в этом Живом Пространстве и одновременно тёк с этой капелькой, видел её со стороны.

Такого нельзя было вынести! Рассудок отказывался принимать всю эту дьявольщину!

– Ничего! – проскрипел Иван, почти не разжимая губ. – Нечего!

Разберёмся!

Он уже собирался погасить прозрачность. И вдруг, без всякой на то причины, ясно осознавая, что это психоз, бред, бессмыслица, ощутил – сзади кто-то есть. Нервы!

Проклятые нервы! Это надо же так взвинтить себя! Иван был готов собственными руками, превозмогая боль, вырвать из себя эти чёртовы нервы. Но он не давал воли чувствам, он давил порывы, он выдерживал то, от чего обычный земной человек давно бы сошёл с ума. Там нет никого! Там не может быть никого! Капсула неудержимо, с немыслимой скоростью несет его вперёд – к загадочной планете Навей. Всё что позади – это лишь пройденный путь, пустота, там только пустота.

Иван медленно, словно в тяжёлом сне обернулся.

И он не ошибся.

Прямо на него, в упор, с расстояния в пять-шесть метров смотрели два знакомых напоённых жгучей злобой глаза. Были они воспалённо-красными, с бездонными зрачками и наползающими сверху бельмами. Он сразу вспомнил эти глаза. Он их видел там, над хрустальным полом, в лиловом полумраке.

И лицо было тем же, старушечьим, измождённо-древним, перекошенным то ли страданиями, то ли ненавистью. Лицо было огромным, светящимся нездоровой желтизной. Верхняя губа, растрескавшаяся, морщинистая, была покрыта редким рыжим пухом, она подрагивала, приоткрывая жёлтые поблёскивающие нечеловеческие зубы.

Первым движением Иван вскинул руки вверх, ожидая нападения, защищая себя. Но тут же опустил их, расслабился. Гипнограмма! Это обычная гипнограмма, и ничего более! Он в зоне гипнолокационного давления. Ничего этого нет! – уговаривал его разум. Есть! – жгли нелюдским огнём глаза. Кто ты? Зачем ты здесь?! Чего ищешь?! Смерти?!

– Ты найдешь её! – неожиданно громко пророкотало со всех сторон, будто по этой безмерной пустоте были развешаны тысячи динамиков. И ещё раз, но уже иглою в мозг, беззвучно, пронзительно чётко: – Ты найдешь её здесь!

Цепенея от ужаса, Иван стал шарить по телу, отыскивая что-то, очень нужное, необходимое, спасительное. Он не мог совладать с собой, руки тряслись, ноги подгибались… и только когда он ненароком смахнул пот со лба судорожно сжатым кулаком, понял: он же у него в ладони, вот он Кристалл!

Иван взметнул вверх руку, полуразжал пальцы – сквозь них чуть сверкнуло голубоватым блеском, Кристалл светился, играл бликами.

– Сгинь! – выкрикнул Иван в исступлении. – Сгинь наваждение!

Кровавые глаза полыхнули огнём, скрылись под бельмами, морщинистый рот ощерился в еле приметной улыбке. Тяжёлая узловатая, будто свитая из земляных корней рука с чёрными звериными когтями выскользнула из непомерного рукава балахона, потянулась к его горлу. Это было страшно!

Этого вообще не могло быть… Но рука, сжимаясь и разжимаясь, словно уже сдавливая хрупкую живую человеческую плоть, тянулась к беззащитной шее – Иван стоял как вкопанный, он ещё не вжился в этот мир, он не мог понять его законов, он просто был в нелепой и смешной растерянности. Фантастическая реакция и отменное самообладание тысячи раз спасали его в ситуациях значительно более жутких – и на коварной Гадре, и в гиргейских подводных лабиринтах… Но тут было всё не так. Это всё было запредельным.

Колдовским!

Страшная рука дотянулась до его горла…

И прошла насквозь.

Наваждение исчезло.

Только скрипучий старческий смех эхом прокатился по рубке.

Ничего не было.

Иван с силой сдавил переносицу. Сволочи! Гады! Они всё знали! Всё! Но теперь поздно сокрушаться, поздно.

Теперь обратного хода нет.

Он отключил прозрачность. Опустился в кресло пульта, застыл молчаливой окаменевшей статуей. Пси-датчики Большого Мозга капсулы подавали информацию прямо в мозг. До цели тринадцать часов двадцать две минуты семь секунд хода. Готовность полная. Защита на пределе. Агрессивность среды близка к норме, но присутствуют неопределимые флуктуации непонятного происхождения.

Иван не пережевывал по отдельности согни, тысячи данных, показаний, поступающих в его мозг, он был профессионалом, он видел всю картину в целом… И одновременно думал о множестве вещей. Наваждения?!

Дай-то Бог, чтобы все эти чудеса оказались наваждениями, галлюцинациями, гипнограммами! Ему не привыкать! Ведь в Осевом Пространстве во время перехода творилось и не такое, там вообще был Ужас, помноженный на Ужас. Сколько раз он ходил по Осевому, сколько раз он умирал и возрождался.

Но он всегда помнил, всегда силой заставлял себя помнить, что Осевое населено призраками, что там нет яви, там только наведённая нежить, фантомы взбаламученного подсознания. Он слыхал о секретном проекте в Осевом. Даже говорил как-то с ребятами из Внепространственного отдела. Они показались ему сумасшедшими, начитавшимися романов ужасов, колдовских преданий, свихнувшимися на мистике.

Иван, прошедший тысячи миров, повидавший такое, о чём и помыслить не мог обычный землянин, не верил ни единому слову, он не поверил Эдмону Гарту, одноглазому паралитику, два с половиной года болтавшемуся в Сквозном объёме Осевого Пространства. Тот сказал, что из сорока трёх поисковиков за последние семь месяцев погибло тридцать восемь. Он не мог поверить – такого процента смертности просто не могло быть! Но Гарт не врал. После всего, что с ним случилось, он разучился лгать, шутить. Он жил в уединении, в насильственном уединении, ведь всех этих смельчаков тут же подвергали изоляции – люди не должны были знать ничего, абсолютно ничего! Это для Ивана не существовало барьеров и запретов, да и то – пока на него смотрели сквозь пальцы, памятуя о прежних заслугах, не решаясь связываться с десантником-смертником. Иван уже давно был вне закона, над законом.

Немудрено, что последние годы он постоянно ловил на себе странные, тяжёлые взгляды, его обкладывали со всех сторон, кому-то он очень мешал. Но его и боялись. Его могли убрать, но заменить его было некем. Проклятое Осевое!

Неужели всё это правда?! Но ведь должно же в жизни быть что-то прочное, твердое, реальное?! Как жить в мире, который лишь выглядит основательным и всамделишным, но по существу своему полон незримых теней, управляющих жизнью, полон мистики и колдовства?!

…Иван еле вырвался из плена гнетущих мыслей.

Древним ведическим приёмом он собрал их почти осязаемо под небом, гулко выдохнул, избавляясь от сомнений и страхов – голова мгновенно просветлела, слабость прошла… Четвёртая степень Посвящения давала Ивану магическую силу над собой, над телом и мозгом, над подсознанием и сверхсознанием. Но пользовался он этой силой в самых крайних случаях – бесценное богатство, как и было сказано в Учении, нельзя тратить попусту.

Осмыслить, проанализировать всё можно будет потом, когда накопится достаточный объём нужных сведений, сейчас рано предаваться философствованиям, они могут затянуть в пучину, погубить, отнять силу.

Сейчас надо действовать!

Он включил передний обзор. Это было чудо! Анализаторы, датчики молчали, они видели одну лишь пустоту.

Зато глазу открывалось невероятное: мрачно-зелёный туннель будто дышал, он походил на гигантскую слепленную из живой пульсирующей плоти аорту, по которой текло нечто невидимое, но присутствующее, создающее иллюзию движения. Да, капсулу засасывало, именно засасывало в Тот мир. Но почему?! Эти «серьёзные», говорили, что планета сама вынырнула в нашем Пространстве. Значит, она и должна быть здесь – в обычной Пустоте, во Мраке! Она уже должна была открыться взгляду.

Но её не было. Хотя приборы неумолимо показывали её приближение. Где же она, где?! Иван вглядывался вперёд, пытаясь нащупать глазом точку, маленький шарик далёкой ещё планеты… Нет! Ничего не было видно.

И вот тогда у него всплыли в памяти многопространственные структуры.

Он в который уже раз успел удивиться – откуда это в нём! Почему он видит и знает это?!

Его пронзило словно током. Не надо искать планету где-то впереди, не надо! Она уже здесь, она вокруг! Вот эта длиннющая мрачно-зелёная кишка, переталкивающая капсулу, будто удав кролика, и есть планета – планета Навей в одной из её пространственных ипостасей. Точно!

Она уже властвует над капсулой и крохотной частичкой живой плоти в ней. Она уже повсюду! Это прокол, промашка! Как он сразу не сообразил! Иван откинулся на мягкую воздушно-упругую спинку сенсокресла. Теперь поздно ругать себя. И пусть эти приборы показывают планету где-то вдали, обычным шаром, кружащим в пространстве. У них нет иного зрения. Они работают только в убогом однопространственном трёхмерном мире, им не дано видеть миров подлинных. Пора!

Иван резко развернулся и подкатил на кресле к сферической стене, продавил мембрану и въехал в рабочий отсек. Надо было собираться. Надо было надевать на себя кучу тяжёлых и неудобных вещей, которые могут не только не пригодиться, а наоборот – помешать, надо запасаться и увешиваться оружием и боеприпасами… Всё надо, по инструкции надо… Первым делом он влез в тончайший, непробиваемый пластиконовый комбинезон-чулок – теперь его тело было защищено трёхмикронной прозрачной плёнкой, которая выдерживала выстрелы в упор из ручного оружия, предохраняла от огня и кипящей лавы, но вместе с тем ничуть не мешала коже дышать. Дышать? Иван ещё не знал даже, чем там дышат, какой состав атмосферы на этой треклятой планете. Он уже устал перестраивать свои лёгкие под фтор или метан, ему хотелось привычного, земного. И уж совсем не выносил он пластино-баллоны с дыхательной смесью. Он вообще ненавидел всю эту состряпанную химическую дрянь. Но в поиске выбирать не приходилось. Планета могла сыграть любую шутку в любую минуту. Об этом нельзя забывать. Он уже сейчас был в её многопространственных недрах, а что дальше… Пояса, ленты, пластинокарманы со всем необходимым прилипали к телу, словно были его естественным продолжением. Лёгкий костюм-скафандр, сверху грубые маскировочные штаны, рубаху, ремень… С отвращением он поглядел на шлем скафандра – нет, эту штуковину он наденет, когда точно будет знать, что без неё не обойтись, не раньше – ему совсем не хотелось обрезать длинные волосы, брить отпущенную бороду… Иван мысленно включил зеркальный слой стены, вгляделся в себя. И опять его поразило, буквально шокировало то, о чём минуту назад и не думал.

Откуда у него эта бородища, эти волосы? Он привык к ним за последние дни, дни подготовки. Но ведь их же не было! На Гарду он уходил выбритый до синевы, остриженный почти под нулёвку. Возвращение он тоже помнил отлично, – так, щетинка, пара лишних прядей, а потом? Где он был потом?! Неужто эти четверо не обманывали его, неужто они вырвали из его памяти целый клок?! О каких многопространственных мирах они говорили, о каком Хархане?! Нет!

Что-то было, точно – было!

Иван мрачно оглядывал себя в зеркале. Он не изменился – всё такой же высокий, под два метра, атлетически скроенный, поджарый, с широченными крутыми плечами и тугими бицепсами, человек-пружина, гибкий, сильный, выносливый, умный… Серые ясные глаза смотрели прямо из-под прямых тёмно-русых бровей, прямой рот, тонкий прямой русский нос, чуть приметные скулы – это было лицо исследователя-интеллектуала, а не супермена с узким лбом и выпяченной челюстью. И эти длинные светло-русые, наполовину пронизанные сединой волосы, ложащиеся на плечи, спину.

Тёмно-русая густая борода, волнистая и поблёскивающая в свете бортового свечения. Это был он, но с какой-то ещё неведомой ему былинной величавой статью русича-арийца, будто очнувшегося от многотысячелетней спячки, расправившего плечи, готового постоять и за себя и за сирых с убогими пред лицом любой Тёмной силы.

Было! Было что-то!

Он провёл снова ладонью по груди, чего-то не хватало на ней, чего-то они лишили его. Но чего? Нет! Хватит!

Иван оторвался от самосозерцания, бросил самокопания.

Хватит!

Напоследок он закрепил за спиной плоский десантный ранец. Подхватил лучемёт. И пошёл в рубку.

Зеленое нутро планеты уже не просто всасывало их туннелем-аортой, а обтекало-облегало-облапливало со всех сторон. Они были в чреве этого чудовищного мира.

И мир этот был равнодушен к ним.

Всё оказалось столь непривычным, странным, что Иван немного растерялся. Обычно поиск вёлся по привычному сценарию: изучение агрессивности звездной системы, проникновение в неё, изучение околопланетного пространства, сбор информации, посадка или штурм, и собственно работа на поверхности, непредсказуемая и, как правило, изнурительная. Но куда высаживаться здесь? Куда вообще девать капсулу?!

Ведь её не оставишь на орбите, нет никакой орбиты. Или пусть висит себе в этом чреве? А самому на малом десантном боте?! Иван в который раз снял показания датчиков – полный порядок, никаких препятствий, никакой угрозы, воздух такой, что дыши – не хочу, агрессивность среды – нулевая. Ну и что?

Зачем он тогда здесь? Зачем?! Прислали бы сразу детский сад на отдых! Нет!

Опять нервы. Он расслабился, развалился в кресле. Это многопространственный мир. А следовательно – что? Следовательно – то, что он с суперкапсулой одновременно находился и в чреве планеты, и на орбите, и ещё чёрт-те где…

Только приборы, только приборы. Он включил на себя автопилотаж: в мозг пошло и вовсе несусветное. По данным аппаратуры капсула висела в шестистах километрах над планетой с радиусом вдвое превышающим земной, с густой плотной облачной атмосферой. И имела эта планета не менее двухсот шестидесяти лун-спутников и восемнадцать пересекающихся, наплывающих друг на друга колец. С поверхности, из незримых жерл поднимались вверх, на космическую высоту ядовитые испарения, ни о каком воздухе и вообще кислороде и мечтать не приходилось.

– Вот это похоже на правду! – еле слышно проговорил Иван.

И провёл готовность бота.

Нечего терять время, надо идти вниз. Он задал в Большой Мозг капсулы программу авторежима в пределах маневренно-изменяющейся траектории.

Облачился в огромный десантный скафандр. И пошёл в бот. Его единственной надежей и опорой, единственным спасением была капсула. Без неё он не жилец.

В возвратники, вживлённые в тело, он не верил – это игрушки, это всё не то!

Погибнет капсула, погибнет и он. Уже на ходу он мысленно усложнил программу и задал расстояния маневра в полтора парсека – они не поймают её, не собьют!

Если эти «они» вообще есть, если «им» будет чем сбивать.

Когда бот отчалил от капсулы, Иван включил полную прозрачность. Чрево планеты Навей превратилось из мрачно-зеленого в лиловое, какое-то мохнатое, утробное, замельтешили чёрные пятна-провалы, заискрилось что-то… Иван не обращал внимания на мелочи, он знал, что автоматика бота прекрасно справится с посадкой на поверхность, будь эта поверхность хоть изнутри, хоть снаружи. А там он разберётся что к чему. Обязательно разберётся.

В тот момент, когда он уже дал команду на посадку, за спиной вновь прозвучал сдавленный, старушечий смешок, запахло тленом. Иван не стал оборачиваться – ему нет дела до призраков, хватит!

И всё же он ощупал в нагрудном кармане волшебный искрящийся Кристалл.

Только потом его рука сжала ствол лучемёта.

– Вниз!

Мохнатые лиловые стены утробы ринулись на него, будто ждали этой команды. Но они оказались совсем не близкими. И то, что виделось мхом, длинным тончайшим вьющимся волосом, оказалось частоколом невероятно высоких дышащих чёрными испарениями скал-трубок.

Там негде было садиться – непомерно длинные скалы с вертикальными склонами-стенами, бездонные невидимые и не прощупываемые локацией пропасти.

Но бот уверенно шёл на эти скалы. Иван уже знал решение Мозга бота: они летели в дыру-кратер одной из скал.

Перед самым входом в это чёртово отверстие он включил полную прозрачность, чтобы видеть и чувствовать всё. И теперь он словно бы сам по себе падал в чёрную мохнатую дыру, стены которой были усеяны миллиардами шевелящихся полипов. Свет над головой, этот сумрачный расплывающийся диск, пропал. Но и мрак не был полным. Какие-то светящиеся точки, вспыхивающие тут и там нарушали его. Падение продолжалось бесконечно долго, бот шёл на предельно малой скорости, локаторы не могли нащупать дна – ствол гигантской трубы вился спиралью, сплетался в кольца, и уже немудрено было потерять ориентацию – где верх, где низ. Бог знает! – но расчетливый и дотошный Мозг бота трудно было сбить с толку.

Иван сидел в неимоверном напряжении. Посадка всегда была для него изнурительным этапом. Он готов был дать отпор любой силе, какая бы только рискнула помешать десантному боту идти своим курсом, отбить любое нападение. Да и сам, невидимый сейчас, прозрачный в видимых спектрах и радиопрозрачный бот-штурмовик был ощетинен словно ёж – не менее трёх сотен стволов различных калибров, излучателей, антенн-парализаторов, были направлены в разные стороны – автоматика только ждала появления противника, чтобы сокрушить его лавиной прицельного чудовищной мощности огня. Но не было противника, не было!

Полёт мог продолжаться вечно – многомерные структуры, многоярусные миры – это свёрнутые клубком Вселенные, это сама Бесконечность в бесконечном лабиринте. Ивану вовсе не хотелось плутать всю жизнь в лабиринтах мохнатых живых труб живой сатанинской планеты. Он уже был готов к прорыву сквозь пульсирующую стену – плазменные резаки заодно с пучковым квазибоем запросто прорубили бы окно в стометровом слое титана, не то что в этой лиловой мякоти.

Но Иван не успел. Он лишь вздрогнул и замер на миг, когда в мозгу его ослепительным сигнальным огнём всплыли слова команды: «ПРИГОТОВИТЬСЯ К ВЫХОДУ! ПРИГОТОВИТЬСЯ К ВЫХОДУ!»

Это начала действовать заложенная в него Программа. И он не мог её не выполнить. Это было свыше его сил. Иван медленно приподнялся с кресла, осмотрел снаряжение, провёл ладонью по груди, сделал три шага и замер у аварийного люка.

> «КОМАНДА – УНИЧТОЖИТЬ БОТ. КОД – 017017 – УНИЧТОЖЕНИЕ!»

Это было слишком, но Иван прекрасно знал: он зомби, он не может противиться команде, иначе смерть, иначе полный выход из строя всей системы жизнестойкости, гибель, ничто. Эта Сила была сильнее его. Мысленно, подчиняясь программе, он дал импульс в Мозг бота:

– Уничтожение – 017017 – Уничтожение!

Через две минуты бот разорвётся в пыль, в ничто, перестанет существовать со всей своей мощью, подвижностью, послушностью. Это же нелепо, это же смерть!

Иван боролся с программой, подавляющей его мозг, но ничего не мог поделать, это было невозможным. Люк исчез сам, оставались секунды. Ну!

Уже вылетая пулей из бота – в неизвестность, в лиловый шевелящийся мрак, сжимая в левой руке лучемёт, а в правой аварийный пакет, Иван, преодолевая незримую силу, выбросил в пространство своё:

– 010101!

Они, там, на Земле, не предусмотрели его хода. Они ещё не совсем понимали, с кем имеют дело. Зарываясь телом, облачённым металлопластиковым скафандром, в лиловую мякоть, Иван сходил с ума от острейшей головной боли, мозги его пронизывало миллионами игл, прожигало, давило, секло… Но он знал – его команда, последняя команда, исполнена – бортовой Мозг бота стёр все предыдущие команды, очистился, стёр он и 017017. Отменить эту команду было невозможно, но стереть её вместе со всем прочим знающему код ничего не стоило – ничего, кроме лютой нечеловеческой боли, потери сознания, долгого выхода из нервно-паралитического шока.

Ещё до того, как провалиться в забытье коллапса, Иван увидел в далеком извиве живой трубы уносящийся серебристый бот. Он не исчезнет. Он не взорвется. И очень может быть, что он ещё пригодится. А может, и нет – кто знает.

Боль! Жесточайшая боль! Даже во мраке, пустоте, безвременьи забытья она давила его. Это было наказание – наказание за ослушание, за неисполнение воли пославших его. Это была пытка!

Но Он знал на что шёл.

#### Часть 1. Резидент

Лесу не было ни конца, ни края. Иван брёл третьи сутки, но зелёные дебри оставались всё такими же густыми, непролазными. Тут нужна была особая сноровка. Больше всего утомляли причудливые корявые корневища, выступающие из усыпанной хвоей и листвой земли через каждые три вершка. Приходилось высоко задирать ноги, перепрыгивать, перелезать, а то и проползать под ними.

Лес удивительно напоминал земной. Но отличался он тем, что в нём – были перемешаны все земные леса: это была чудовищная, гремучая смесь из тропических джунглей, тайги, северных буреломов, сельвы – всё смешалось в этом лесу. И всё же он был неземным. Временами из-под самого обычного на вид, позеленевшего от старости корневища выползал вдруг какой-нибудь чешуйчатый гад с дрожащими прозрачными лапками, задирал рыбью голову… и вперивался таким взглядом в путника, что по спине бежали мурашки.

Ни одна тварь ещё не покусилась на Ивана, не бросилась на него, не подползла, не прыгнула с ветвей. За ним только следили. Его изучали. Он чувствовал на себе сотни, а может, и тысячи потаенных недобрых глаз. Он ждал. А потом он привык.

Останавливался Иван всего два раза, да и то ненадолго – час-полтора привала, и снова в путь. Ведь надо было, чёрт возьми, хоть куда-то добраться, ведь есть же на этой проклятой планете хоть что-то кроме дикой чащобы!

Иван остановил глаз на крохотном пятачке пожухлой травки под огромным, издали похожим на старый кедр, деревом. Прощупал место анализатором, уселся. Кедр был неохватной толщины, с него свисали лиловые чешуйчатые лианы, покрытые мелкими розовенькими цветочками. Хвоя кедра была самой обычной, земной, но имела иссиня-чёрный цвет, да и ветви были не совсем такие – невероятно корявые, извивистые, уродливые – они напоминали «японские сады». И всё же всё тут было неземным. Даже ручеек, журчащей ниточкой пересекавший полянку, огибающий уродливые корневища, проскальзывающий под ними, был маслянистый, густой, пахучий, будто не вода текла по растресканной ложбинке в земле, а сама кровь этой планеты сочилась. Навей!

Иван не понимал это название. И никто ему не объяснил его – почему Навей?! Откуда это непонятное имя?! А!

Какая разница!

Он расслабился, привалился к тёплой мшистой коре кедра, лучемёт поставил между колен. За трое суток Иван прошел не меньше двухсот верст он не кружил, не плутал, он шёл по прямой… но так никуда и не пришёл. А можно ли тут вообще куда-то придти?! Можно, можно, – успокоил себя Иван, нечего нюни распускать. Чувствовал он себя неплохо. Воздух тут был отменный, целебнейший, лишь, пожалуй, сыроватый чересчур. Но это не беда.

Шлем и тяжёлый скафандр Иван оставил на том месте, где очнулся.

А очнулся он в каком-то мерзком вонючем болоте посреди леса. Очнулся, ничегошеньки не помня, умирая от головной боли, не понимая – откуда на распроклятой Гадре этот лес и это вонючее болото? Или это Земля?

Иван полдня выползал из трясины. Аварийный пакет пришлось бросить так, рассовал кое-что по карманам и клапанам, пристегнул оба парализатора, щупы, плазменные ножи… Он был словно во сне, он был сомнамбулой, но он боролся за свою жизнь и он выполз. Час лежал в густой синей траве, приходил в себя. Потом побрел. Память стала возвращаться лишь на вторые сутки.

Программа молчала – может, она уже исчерпала себя? Иван не хотел думать о программе. Другое дело, где теперь искать бот! Нет, не найдешь! В этих многопространственных структурах вообще ни хрена не найдешь, самому бы не потеряться!

Дважды он проваливался в какие-то волчьи ямы, кишащие безглазыми слизистыми змеями, норовившими обвиться вокруг его рук, ног, туловища, но вреда не приносившими. Выбирался. И шёл. Пил на пробу из ручья маслянистую жижу – его рвало и мутило, но в целом эту дрянь можно было пить, ею можно было утолить жажду.

Глотал концентраты. Стимуляторы пока не трогал – пригодятся ещё!

Утомляла постоянная слежка. Дикое зверье – а может, и не совсем дикое?! – безмолвно шло по пятам, приглядывалось к чужаку, забредшему в их лес. То ли Иван вызывал у этого невидимого, осторожного зверья большие опасения, то ли он был для него не особо вкусным, но его не трогали до поры до времени.

Однажды он успел, резко обернувшись, высмотреть меж стволов чёрную исполинскую тень, стоявшую на двух задних лапах, обнимавшую высохшее изломанное дерево, ворочающее уродливой головой на тонкой жилистой шее.

Но тварь молниеносно исчезла меж стволов, только её и видали!

Неба в этом сыром и мрачном лесу не было. Ветви и лианы переплетались наверху узорным причудливым витьем, образовывали купол. Свет всё же проникал откуда-то, сочился понемногу и сверху, и с боков – лес был погружен в трепещущий густой полумрак. И это придавало ему налет таинственности, нереальности.

Сидеть бы вот так, да не вставать! Ноги и спина гудели, но сердце билось ровно и голова была чистой. Иван отдыхал. У него не было никакого плана. Да и какой тут план! Не исключено, что этот бескрайний лес станет его последним пристанищем, могилой, что он уснет навсегда под одним из корявых корневищ. Но даже столь мрачные мысли не давали повода к отчаянью – не был этот дремучий, но вполне живой, напоённый жизнью лес, похож на «сектор смерти», на край, откуда никто и никогда не возвращался. Иван невольно повёл головой, будто отыскивая следы тех путников, что забредали сюда раньше. Какие там следы! Лес был первозданен в своей дремучей первобытной дикости.

Иван не заметил, как заснул. Он уплыл в мир сновидений, не приметив той грани, что отделяла явь от царства грез. И привиделась ему Земля – тихая и ласковая, возрожденная из копоти, асфальтового угара и мрака гигантских городов, его родная Земля, Век бы прожить на ней и не видеть бы ни Дальнего, ни Ближнего Космоса.

Так было всегда: в поиске его тянуло на Землю, на Земле – в поиск, в неизведанное. Снился Ивану какой-то не знакомый ему батюшка-священник, и говорили они о чём-то долго и страстно, но о чём, он не мог уразуметь, будто говорил за него некто другой, более мудрый, старый, проживший жизнь непростую. И было Ивану досадно, неуютно. Они бродили по полю, вдалеке темнел лес, а ветер гнал по густой нечесанной травушке волны, и казалось, это озеро – светлое и загадочное. Ветер трепал длинные волосы батюшки, ворошил бороду, но тот ничего не замечал, он всё пытался втолковать Ивану что-то недоступное, непонятное, и никак не мог. Они не понимали друг друга.

Но всё равно – на Земле было дивно хорошо! Просыпаться не хотелось. А батюшка всё говорил, что Иван должен зажить по-новому, что он уже давно готов, что он уже и жил по-новому, он уже был кем-то, а теперь только должен опять обрести самого себя. И Иван был не против обрести – но как обрести, что обрести… Ветер уносил ответы. И он не мог разобраться в себе, он молчал. Но вместе с тем Иван знал, что это обретение себя уже началось, что с каждым пробуждением он становится немножко другим, вернее, он возвращается в себя, это сейчас – он не совсем он. Путаница! Нелепая путаница! Он спал очень долго, не меньше трёх часов.

А проснулся сразу. Без переходов. Тут же забыл сны.

И чуть-чуть раздвинул веки. Так и есть! Они обступили его, они были со всех сторон. «Гады! Что за гады!» – подумал Иван, ничем не выдавая пробуждения.

В лесу стоял зловещий сумеречный мрак. Но он хорошо видел этих тварей.

Они держались стаей, вздрагивая от нетерпения в одновременно от боязни сделать первый шаг, наброситься на него. Но какая же это стая! В стае все всегда очень похожи, будь то земные волки или зверогрызы с Двойного Ургона. Стая есть стая! А его окружал страшный жуткий сброд. Прямо перед глазами стоял на полусогнутых трясущихся лапах-былинках пузатый, наверное страдающий водянкой полупрозрачный шакал с человеческими глазами на звериной морде – с высунутого дрожащего языка у него капала слюна. Почти под ногами у него притаился в сохлой траве нелепый руконогий червь, кольчатый и омерзительный, но также ненасытно глядящий жёлтыми круглыми глазищами на жертву. Прямо за ним возвышалась неповоротливая туша, усеянная щупальцами и бородавками. Глаз у туши не было, зато она беспрестанно шумно сопела и портила воздух. По другую сторону от шакала, слившись в одно тело, замерли три плоских бледных фигуры, почти человеческого вида, но такие измождённые и вялые, что смотреть на них было тошно. Зато как смотрели они!

Ивану стало не по себе от прожигающего угольно-красного взгляда.

Он чуть скосил глаза вправо – там было не менее десятка смутных теней.

Слева эти твари разглядывались получше. И чего только не было слева.

Казалось, со всего белого, а скорее всего совсем не белого света собрали всю гнусь, погань и нечисть да привели на малую ночную полянку в нехороший лес. Именно нечисть, иначе и не назовешь.

Нелепая стая выжидала. Чувствовалось, что ждать ей нелегко, что эти гады с трудом себя сдерживают. Ну чтож, Иван не привык плыть по волнам.

Хватит уже ждать да догонять. Он открыл глаза и уставился впрямую на шакала. Тот задрожал как-то уж совсем дико, затрясся и вдруг завыл пронзительным мерзким воем. Стоявшие рядом с ним твари отпрянули от него, отступили на два-три шага, у кого как получилось. А кольчатый гнусный червь с жёлтыми глазами наоборот – пополз к Ивану, медленно выгибая свою бесхребетную бледно-зеленую спину. Ну, ползи, ползи, дружок, мы тебя приветим! – подумал Иван. И не дожидаясь, пока мягкий клюв этой гадины коснется его ноги, отработанным молниеносным приёмом размозжил её плоскую безмозглую головенку прикладом лучемёта.

Ну, кто следующий?

Червь бился клубками, свивался в кольца и выпрямлялся стрелой – совсем как земная змея, у которой отрубили голову. Но Иван не смотрел на него. Он был готов поочередно или скопом расправиться с этой разношерстной стаей.

Это не противник, не враг! Его противником может быть существо наделенное помимо силы разумом.

А эти… Они ринулись на него все вместе, разом, справа и слева. Он опередил этих тварей, он уже был на ногах. И он не отбивался. Он нападал: трещали хребты, вылетали клыки из пастей, обвисали на переломленных шеях головы гадин, он их бил прикладом, бил кулаками, ногами, он крушил их, не считая нужным хотя бы раз нажать на спусковой крюк лучемёта или парализаторов. Ему вдруг захотелось выместить на ком-то свою злость, своё непонимание происходящего, свою душевную сумятицу, обиду жгучую. И он молотил этих лесных зверюг так, как их и их родичей ещё наверное никто и никогда не молотил.

Это было лютое смертное побоище. Вопли, стоны, рыки, взвизгиваний, предсмертный вой – всё сливалось в жуткую какофонию, эхом неслось под сводами безмолвного до того леса. Иван бил их беспощадно, не давая бежать, отрезая все ходы к отступлению, настигая и добивая одним точным ударом…

Они уже и не сопротивлялись – они были охвачены животной безумной паникой.

А он всё бил их! Этих гадин нельзя было жалеть, эта нежить не заслуживала жизни!

Но он видел и странное, необъяснимое – разодранные, разорванные в клочья трупы нежити и отдельные члены, корчась, извиваясь, содрогаясь, уползали в лес.

Это было непостижимо, но это было!

Напоследок он настиг мерзкого шакала с человечьими глазами, снова сшиб его с лап. Потом подхватил за задние и кряду раз пять приложил о ствол шипастого пахучего дерева. И наконец, уже зверея от мерзкой жижи, которую нельзя было назвать кровью, но которая заливала его лицо, руки, ноги, Иван разодрал шакала напополам, швырнул к змеящемуся ручью. И затих.

Он ждал. Теперь была его очередь. И он увидал то, чего хотел. Обе изодранные половины шакальего тела, потрепыхавшись немного, поползли в разные стороны, но за стволы, за стволы этих мрачных корявых деревьев.

Они ползли медленно, цепляясь бледными тонкими когтями за каждый выступ, вгрызаясь в мшистую землю, вытягиваясь, истекая зловонной жижей, но ползли, ползли! Ивану стало нехорошо и от увиденного, и от содеянного.

Зачем было так выходить из себя! Эту нежить достаточно было пугнуть хорошенько, и всё! Зря он так, зря! Но какое-то внутреннее чувство подсказывало – всё верно, только так, ведь нежить набирает силы из бессилия противника, ей нельзя давать пощады, ибо она, властвуя над слабыми, не щадит никого и никогда!

Останки шакала скрылись за стволами. Иван оглядел полянку – она была чиста. Лишь чьи-то пузырящиеся внутренности поблескивали в тусклом свете да всё продолжал извиваться безголовый червь, видно, он был иной породы, чем прочая погань. Плевать! Ивану было плевать на всех гадов этой планеты! Он уже не верил, что тут мог быть кто-то нуждающийся в помощи, тем более, кто-то сумевший послать кодированный сигнал в такую фантастическую даль.

Да, Земля была сказочно далеко отсюда. Можно считать, что её и вовсе не было, ибо такие расстояния сводили на нет всё, что лежало за ними. Эх, Земля, Земля!

– А ну выходи! Кто там ещё есть! – заорал Иван во всю мощь своих лёгких. – Выходи на честный бой!

Ему самому было немного смешно. Разбушевался!

Разошелся! А осторожность, а контроль над обстановкой?

И это космолётчик экстра-класса?! И это супердесантник-смертник?! Хорош!

И он с силой ударил себя по колену.

И повалился спиной к тому самому стволу кедра, под которым столь мирно почивал: Что-то с ним происходило не то, что-то непонятное и незнакомое ему самому. Никогда в жизни он не стал бы вести себя столь дико и неосмотрительно, как он вел только что. Это же был вызов, так можно было расстаться с жизнью ни за грош! Глупо!

Чудовищно глупо! Потерять контроль? Нет, он вспомнил, что контроль он над собой не терял, он крушил эту нежить расчетливо и верно. Ну а теперь?

Что дальше?

Из лесу, конечно, на «честный бой» никто не вышел, не выполз, не вылетел. Только из-за ствола вдруг вытянулся безразмерный бледненький, но прочный отросток и принялся шустро и деловито прикручивать Ивана к дереву.

Ничего у травянисто-пресмыкающегося паразита, конечно, не вышло – Иван сразу пресек всё это дело, выдрав из ствола корневище-голову паразита и отшвырнув за ручей. Это не опасности, не те, кого можно испугаться!

Иван снова прикрыл глаза. Ему не хотелось вставать до рассвета. Но он чувствовал в себе силы продолжать путь.

Путь? Но куда?!

Под деревом так хорошо лежалось, ах, как хорошо!


Рассветы и закаты, если их так можно назвать, были в этом загадочном лесу непредсказуемыми. И потому, когда где-то наверху слегка забрезжило, хотя по Иванову расчету было ещё совсем не время, он не удивился. Ночь прошла нормально, и слава Богу!

Он доберется до цели! Все ночные страхи и сомнения рассеялись.

Полумрак воспринимался как свет – привыкнуть к нему было делом недолгим. А раз утро, значит, пора в путь!

Иван встал. Размялся. Ещё раз осмотрел место ночного побоища. Из свежей норы торчали останки червя, кто-то их торопливо утягивал вниз, под землю. Больше ничего не было. Лишь валялся под стволом пахучего шипастого дерева боевой гамма-резак, оброненный Иваном.

Пришлось подбирать, проверять. С резаком ничего не случилось, был новехонек и целехонек.

Сделав первый шаг по выбранному направлению, Иван вдруг остановился.

Задумался. Почему не подняться немного над землей, не осмотреться. Он уже трижды лазил на большие прямые деревья, попадавшиеся ему по пути, да всё без толку. Может, сейчас повезет. Он отстегнул с икры минигарпун-дальнобой, выбрал ветвь в вышине попрочнее, выстрелил крохотным крюком. Вмонтированный в крюк механизм в три секунды поднял его наверх. Иван стоял на толстенной ветви, которая сама могла быть стволом изрядного древа, и глядел вверх.

Никакого особого верха и не было. По-прежнему в высях наблюдалось сплетение ветвей, лиан, мрачных цветов с вялыми лепестками. Иван четырежды повторил маневры с подъемом – и всё с тем же результатом. Датчики показывали, что он на высоте трехсот восьмидесяти шести метров четырёх сантиметров над полянкой. Было совершенно непонятно, как пробивался через всю эту толщу свет, пусть и слабенький?! Иван решил добраться до неба, хотя бы до того, что могло быть источником света, поглядеть, понять. Идти вслепую не было сил. Он ещё раз выстрелил крюком-подъемником. Потом ещё и ещё.

Потом он сам, с ловкостью обезьяны, с младых ногтей скачущей по ветвям, полез вверх. Устал через полчаса, выдохся – видно, притяжение на этой планете было и впрямь побольше земного, недаром по приборам диаметр её вдвое превышал диаметр Земли. Хотя в многопространственных мирах разве что поймешь! Иван прекрасно видел бесцельность своей затеи, но рвался вверх.

Ему нравилось преодолевать расстояния. После ещё семи подъемов на крюке, вымотавшись не только физически, но и духовно, он устроился на отдых – развилка переплетенных чуть ли не корзинкой ветвей-стволов была самим Богом предназначена для отдыха. До полянки, ручейка, норы с останками червя было четыре с половиной километра… а вверху маячило всё то же древесно-лиановое хитросплетёние да пробивался неяркий приглушенный зеленоватый свет. Морока!

Память – своя ли, чужая, непонятная Ивану и не осознаваемая им настойчиво подсказывала – ты всё это давно знаешь, ты постиг это в других местах, тебе знакомо это, ну что ты бежишь, ползешь, что ты Мечешься?!

Лесная крона могла быть бесконечной. Но был выход, был! Точнее, Иван это начал чётко осознавать – был не выход, а вход! Он есть где-то, может, совсем рядом! А может, он вообще, повсюду, в каждом стволе, в каждом дупле?

Иван вспомнил о дуплах и норах, входах и выходах, увидав настоящее чернеющее изрезанным зевом дупло. Он встал, сунулся в него, не чувствуя опасности, но готовый ко всему.

С ужасающим треском, сипом, карканьем и стонами из дупла вырвалась наружу огромная чёрная птица, следом ещё две, и ещё… Все они быстро скрылись за ветвями, лишь чёрные перья ещё долго, кружась, падали вниз.

Иван залез в дупло. Оно было большим, но хода не имело – везде он натыкался на скользкие изгаженные птицами стены – ни просвета, ни прогала.

Тупик!

Так можно тыкаться носом, будто слепой щенок, тыкаться до Второго Пришествия! Иван вылез наружу. Развалился в плетенке ветвей. Уставился вверх. Машинально он вытащил из клапана-боковины шарик-концентрат, разжевал его, проглотил. На день питания хватит, а то и на два-три, если не дергаться по-пустому. Надо спускаться. И так потеряно уймище времени! Вниз!

Он спускался быстро, прыгал с ветви на ветвь, скользил но стволам. И не мог понять, так же, как и когда лез наверх, один ли это ствол огромного высоченного дерева или же это непонятное сплетение стволов, переходящих один в другой.

Странный мир! Такой похожий внешне на земной, и совсем не такой! На спуск ушло больше часа. Но когда Иван приготовился спрыгнуть с одной из последних ветвей наземь – датчик показывал нулевую отметку – он увидал, что никакой земли нет. Ничего не было: ни ручья, ни палой хвои, ни полянки. А были всё те же ветви, лианы, лишайник, мочала полулистьев-полуводорослей… и зелёная, мрачная пропасть.

Он вонзил крюк в ближайший ствол-ветвь и, пропустив микротрос сквозь кольцо в наручне легкого скафандра, заскользил вниз. Датчик работал исправно, с усердием отмечал: минус десять метров, минус сто, минус двести восемьдесят один, минус девятьсот шестьдесят четыре… Всё это начинало беспокоить Ивана. Он вовсе не собирался посвятить весь остаток жизни прыганью и лазанью по ветвям. И когда он добрался до минус двухтысячной отметки, он вдруг всё понял. Прибор не врет! Но прибор земной, вот в чём чёрт! Он исправно отмеряет расстояние. Только не то расстояние, а прежнее!

Нет!

Этого нельзя было объяснить. Но Иван знал, это так. Чужая память выручила его, подсказала: он сунулся в дупло в одном лесу. А вылез в другом! Зачем он вообще полез туда, зачем?! Теперь он потерял то немногое, что у него здесь было – он потерял опору под ногами, он потерял землю, с её ручейками, полянками, корневищами корявыми, с этой нежитью гнусной. Он потерял землю вместе со всем, что на ней было. И где-то теперь низ, где-то верх?! Надо опять лезть к дуплу, именно тому дуплу, влезать в него и выходить – раз, другой, сотый… до тех пор, пока не выйдет верно, пока не попадет в «тот», в свой лес!

Иван схватился за виски. Он заплутал, заблудился как мальчишка! Но он знал, он помнил – он был уже в таких переделках. Где?! На Гадре нет ничего подобного: там тяжко, жутко, смертельно опасно, но там всё ясно, там есть верх и низ, есть лево и право, там нет пространственных ярусов, нет квазиярусов… Откуда всё это?! У Ивана снова стала раскалываться голова.

Всё! Хватит! Знает, и точка! А откуда, не столь и важно!

Нет, он не полезет к старому, подведшему дуплу, это обманный ход. Он будет искать другой шлюз… Шлюз?!

Ивана словно ошарашило: шлюз, именно шлюз. В памяти высветился какой-то ребристый неподвижный шар на траве, с застывшей на нем сонной фигурой. Но он не узнал этого шара, как он мог его узнать, если ни разу его не видел?! Неважно! Ерунда! Главное, он знает: тут есть шлюзы! А откуда, почему какая разница!

Но где искать другое дупло, где? Иван повертел головой – ничего даже близкого не было видно. Терпение, только терпение! Надо попробовать по горизонтали. Он пошёл по длинной кривой ветви, потом перепрыгнул на другую, третью, четвёртую… Так можно было идти до бесконечности. Но уже начинало темнеть.

Иван шёл до тех пор, пока мрак ни сгустился до непроницаемости. Здесь было темнее, чем в «том» лесу, чем на полянке. И всё же он, не прибегая к помощи контактных линз ночного видения, отыскал подходящую ветвь, примостился на ней.

В эту ночь ему не спалось. Он мог бы усилием воли заставить себя заснуть в любой миг, в любую ночную минуту. Но он не хотел этого. Он сидел и размышлял. Он вновь вспоминал всех четверых, особенно одутловатого, припоминал каждое произнесенное ими слово, интонацию – это тоже было очень важно, осмысливал. Обратное время? Что это? Откат? Они переместили его в другое время, одновременно и омолодив его и оставив ему весь накопленный опыт, память, сознание. Но потом вырезали из памяти то, что им было не нужно?! Но как они могли решиться на такое? Это преступление! Это же…

Иван не находил слов. Может, всё было совсем не так? Он вернётся!

Обязательно вернётся и разберётся во всем! Он ещё здесь постарается разобраться во всем! Откат? Почему его не будет? Хархан? Нет, как ни терзал он себя, как ни выматывал память, ничего не мог понять. И было ещё одно, очень важное и страшное, то, о чём он не забывал ни минуты Программа! Его могли заставить выполнить всё, что им надо. Он был обречён на послушание. И на боль! Лютую боль! Он не знал систем распрограммирования. Ими владели единицы, ведь вся эта магия была запрещена на Земле и во всех цивилизованных мирах Вселенной, только изверги-нелюди могли пойти на программирование свободной человеческой личности, только палачи-вивисекторы… или же заведомые преступники, которым нужен зомби-робот для исполнения их черных замыслов. Всё так! Но хватит уже травить себя! Хватит! Надо сосредоточиться на окружающем, надо выйти из проклятого заколдованного крута. Надо!

Иван прикрыл глаза.

Ему было плохо.

А когда он открыл их – всего через несколько секунд – вокруг опять стояла нежить. Жуткая, трясущаяся, бледная во мраке нежить. Этих гадин было меньше, чем там, у ручья. Но они были гаже и чуднее. Это была крылатая нежить. Иван видел чёрные, большие сложенные крылья. Но он не мог понять, как эти твари летают среди корявых торчащих тут и там стволов. Где здесь вообще можно летать?! Можно перепрыгивать. Можно перелетать с ветки на ветвь. Но такие огромные крылья нужны для полета… Да! Где-то есть шлюз!

Вся эта нечисть лезет в лес из шлюзов, надо только проследить за ними, ухватить одну такую чертову тварюгу за хвост, вцепиться и держаться, пока не вынесет к переходному шлюзу, а то и в пространство-ярус! Только поди, уцепись!

На этот раз он неосторожно повернул голову. Чёрная крылатая стая тут же рассыпалась, только пахнуло в лицо взбаламученным сырым ночным воздухом.

До чего же трусливы! Погань! Иван не сдержался, плюнул вслед, брезгливо оттер губы. Какая погань! Им бы спящего, беззащитного придавить – скопом, стаей!. Надо на ночь ставить защитный барьер. Иван не любил всех этих сложностей, они отрезали его от окружающего – любой барьер это барьер. Для того, чтобы вжиться в мир исследуемой планеты надо наоборот устранить меж ним и собою все препятствия, надо прочувствовать его до конца, пройтись по нему босиком, подышать его воздухом, испить его водицы.

Он включил маленький фонарик, закрепил его на стволе – кружок света получился совсем крохотный, с ладонь. Но этого вполне хватало. Иван вытащил из локтевого клапана пучковый нож-скальпель… и, помедлив с секунду, резанул по стволу. Бурая жидкость ударила фонтаном. Иван еле успел увернуться. Противный запах полез в ноздри. Странное это было дерево! Когда жижа почти перестала сочиться, Иван засунул внутрь разреза руку, засунул чуть ли не по локоть. Долго щупал мяготь, совсем не древесную и не травяную, это было похоже на ощупь на тело животного, точнее, на его внутренности – горячие, скользкие, выскальзывающе-упругие. Иван с чавканьем и хлюпаньем высвободил руку, стряхнул вниз что-то налипшее и противное.

Постучал костяшками пальцев по коре – кора как кора, обычная! Он усилил свет, всмотрелся в разрез – что-то там булькало, пузырилось, наверное, в дереве происходили процессы, что происходят в любой живой ткани, пытающейся зарастить рану, зарубцевать её, не дать через неё проникнуть внутрь организма непрошеным гостям. Иван улегся на стволе поудобнее и запустил руку в дыру по самое плечо.

Он чувствовал – там должно быть что-то ещё! Если это не дерево, – а какое-то непонятное животное, значит, под слоем кожи, мяса, должна быть кость, должны быть нервные окончания… Он разберётся со всеми этими чудесами! Вот! Иван нащупал нечто твердое, волокнистое. Потянул на себя.

Он весь взмок и выдохся, прежде чем вытащил наружу несколько послушных, извивающихся тонких нитей.

Но эти нити только на вид казались живыми. Иван ухватил их за концы, растянул, поднёс ближе к глазам, долго разглядывал. Потом всматривался в места обрыва, в срезы… Этого не могло быть! Но это было. Такие штуки вышли из употребления лет четыреста назад, Иван с трудом вспомнил древность, кошмарная древность: гибкие оптические стекловолокна, универсальные проводники, незаменимые в любой более менее сложной инфраструктуре, но канувшие в Лету сразу после открытия Д-проводимости.

Непостижимо! Внутри живой ткани эти искусственные «нервы»?! Значит, это дерево кем-то создано?

Значит, он только что-то прервал связь, оборвал проводники, по которым… Иван встал, шагнул на другой ствол.

Осторожно надрезал кору, провёл скальпелем глубже, ещё глубже – обычное дерево: мясистое, волокнистое, мягковатое в сравнении с земными, но дерево. Он попробовал ещё в трёх местах – деревья как деревья! Но кому могло понадобиться прокладывать среди этого дремучего нехоженого леса «живой» кабель с оптико-волоконной начинкой?! И вообще – где он?!

Каким-то седьмым чувством он ощутил внезапную опасность. Поздно! Перед глазами мелькнули чёрные мохнатые лапы, сдавило голову, ноги опутало тысячью пут, в веки, виски, шею впились мягкие, но неумолимо давящие иглы… А как же система ближнего оповещения?! Как же выработанное годами тренировок предчувствие опасности?! Иван не думал, не размышлял. Он сейчас действовал как робот, он знал, что ему отпущены мгновения, что если он опоздает… Он не стал вырываться, размахивать руками и ногами, извиваться, биться будто рыба в сетях. Наоборот, он подогнул ноги, сжался в комок, стремясь защитить открытую голову… и мысленно дал команду малому «мозгу» скафандра – вспышка голубовато-сиреневого света озарила дебри, включилась высоковольтная защита внешнего ирридиево-пластикового слоя. Жутко взвыли вокруг – сразу на сотню глоток.

Нестерпимо ударило в нос паленой шерстью. Путы ослабли… И Иван не удержался. Он камнем полетел вниз.

Он сорвался с широченной ветви, потерял опору, равновесие. Он ещё был в полушоке. Он ничего не понимал.

Кто на него напал? Откуда? Почему? Несколько сильных ударов о ветви привели его в чувство. Он зацепился за скользкую и вихлявую лиану, ударился напоследок о замшелый вонючий ствол дерева-животного. И замер.

Стоны и вопли всё ещё неслись сверху. Да, это заколдованный лес! Здесь всё необъяснимо с точки зрения здравой человеческой логики. Здесь всё иное.

Но… здесь есть шлюзы. Значит, отсюда можно выбраться! Эти подлецы знали, кого посылать! Иван заскрипел зубами. Он был готов разорвать собственными руками тех, кто его запихнул в эту гиблую дыру. Самих бы их сюда! Он вдруг расслабился. Злость испарилась. Что взять с этих червей?! Да попади они сюда, давно бы уж белели их косточки в лиловом лишайнике средь зеленой колдовской чащобы! Плевать на них!

Он ещё раз ударился о липкий отвратительный ствол, выпустил из рук лиану, скользнул вниз и, оттолкнувшись от первой же попавшейся под ноги ветви, прыгнул вправо – это был мастерский прыжок Иван пролетел в воздухе метров двенадцать и упал на все четыре конечности. Мох! Это был мох!

От неожиданно нахлынувшей радости Иван повалился на спину, дважды перекатился по мягкому обволакивающему мху. Вскочил на ноги. Он был на земле. А это уже половина дела!

Индикатор тлел ровненьким зелёным огоньком – стало быть, всё в порядке, опасаться нечего и некого. Хотя… Иван потёр шею, виски. Что же это было? Ладно, потом Разберёмся. Он пошёл куда глаза глядят, во тьму и мрак, не выверяя направления, доверяясь только чутью.


Призрачный мерцающий рассвет застал его под огромным, изуродованным болезненными наростами деревом. Иван точно помнил, что заснул он между двумя выгнутыми, торчащими из земли корнями – ложбинка между ними была мягка и уютна. Но за ночь, видно, что-то изменилось – множество переплетающихся корневищ образовывали над лежащим узорчатую причудливую решетку. Что это? Западня? Сеть? А может, он умудрился заснуть под деревом-людоедом, опутывающим уставшего путника корнями, как паук опутывает глупую муху паутиной? Иван решил не дергаться. Время покажет.

Он лежал и смотрел вверх. Сквозь корневища, листву и лишайники пробивался сумрачный зеленоватый свет.

Это был какой-то другой лес. Совсем не тот, в котором он воевал с трусливой и трясущейся нечистью, не тот, в котором без устали лез всё выше и выше по бесконечным ветвям и стволам.

Прямо из корявого обломанного сучка, торчавшего на корневище вверху, сочилась ядовито-красными капельками странная маслянистая жидкость.

Капельки падали.

Иван проследил глазами путь одной из них – тугой шарик ударился в серебристую поверхность скафандра на груди, скатился живым ртутным катышем, тихохонько зашипел на нежном зелёном листочке. Листочек скукожился, опал в сиреневый мох. Не прошло и секунды, как от нежной зелени осталось лишь сырое розовое пятнышко, мох просел.

Хорошие дела, подумалось Ивану, а если бы эта капелька упала на щеку, угодила бы в глаз?! Нет, тут долго задерживаться не стоит. Он обвел взглядом живую решетку – сучочков с дырочками было не меньше сотни!

Он поднял руку и дотронулся до ближайшего. Сучок оказался не сучком, а мягкой слизистой трубочкой. Но сам корень был обычным – корень как корень.

Иван попробовал было его на прочность. Ничего не вышло. Тогда он уперся в землю, надавил сильнее. Это было какое-то каменное дерево! Ни одно из корневищ не поддалось ни на йоту! Надо резать! Иван уже потянулся было за плазменным резаком. Но что-то остановило его. Не спешить.

Главное, не спешить! Он проследил пути ещё десятка красных капелек вреда они пока не причиняли никакого. Да и какой вред можно причинить иридиево-пластиковой обшивке скафандра?! Иван выдвинул из-под шейной пластины прозрачное галлозоновое забрало. Теперь и вовсе бояться нечего.

Подождем!

Какая-то непонятная, и, казалось, совсем не его память вдруг подсказала: не надо дергаться! не надо суетиться! не надо спешить! Надо думать. Ежели это живоедящее поганое древо заманивает добычу в свою клеть и не дает ей выбраться до поры до времени, значит, оно должно пожирать эту добычу. Но как? Капельки капельками, пускай они растворяют плоть, просачиваются… но не может же быть, чтобы растворилось и просочилось сквозь мох что-то большое, живое… Стоп! А почему, собственно, не может?

Очень даже может! Эта впившаяся хищными корнями в землю плотоядная гадина именно растворяет добычу, а потом впитывает в себя, впитывает в этот мягкий, такой уютный и усыпляющий мох.

Иван почувствовал как испарина покрывает лоб. Да, можно в минуту прорезать, прожечь живую решетку, выбраться, выкарабкаться на волю…

Только вот на волю или в новую клетку? В клетку! Все эти заколдованные леса и есть клетки без входа и выхода, без дверей и окошек. Это огромные живые или полуживые тюрьмы! Нет, он не будет рваться и метаться! Надо искать! Но что искать?!

Ивану вдруг стало смешно. Что искать… Эти сволочи забросили его сюда… и бросили! А где Программа? Ведь она-то для чего-то нужна?! Ведь не только лишь для того, чтобы мучить его чудовищными болями, терзать и заставлять совершать глупейшие и опаснейшие вещи! Почему не срабатывает эта чёртова Программа, когда он попал в ловушку, когда надо спасать его?! Нет!

Это нервы!

Хватит психовать! Никакой ловушки нет. Это детские игры, это вообще ничто в сравнении с псевдоживыми лабиринтами смерти планеты У, где он провёл в жутком заключении почти год. Это даже не подводные рудники проклятой Гиргеи! И не утроба живородящего астероида Ырзорга, вынырнувшего в Созвездии Псов из какой-то Иной Вселенной. Это жалкое дерево-людоед! И у него жалкая, примитивная утробишка… Вот! Вот то, что нужно! Под этим мхом-фикцией – утроба, брюхо древовидного хищника. Конечно, лезть в его поганое нутро не особо приятно. Но что делать, надо использовать любую возможность, лезть в любую дыру, искать шлюз… Или до бесконечности блуждать по лесу-тюрьме!

Иван вытащил из бокового клапана шарик биопластика. Из этой липкой дряни можно было сделать всё что угодно, и потому её обязательно клали в десантные комплекты. Он поднёс шарик к глазам и, используя малый «мозг», дал команду. Через пять-шесть секунд шарик превратился в очень плоское и очень большое блюдце. И почти тут же в это блюдечко скатилась первая красная капля.

Через полчаса, когда у Ивана от напряжения начал затекать позвоночник, блюдце было почти полным. Кровавая маслянистая жидкость пузырилась и булькала в нём.

Кислота! Анализатор показывал, что это именно кислота животного происхождения, нечто сходное с желудочным соком, только неземное и очень-очень эффективное. И кого эта тварь здесь жрет? Кто здесь бродит? Кто спит в мшистых постельках?! Нечисть? Иван сотворил с краешку блюдца носик, выгнул его… и разом вылил содержимое прямо себе под спину. Мох зачавкал, захлюпал, затрясся. Дохнуло вонючим, гнилистым смрадом.

За чистоту скафандра Иван не беспокоился – к обшивке ни одна дрянь не пристанет. Но всё равно было противно.

Пора!

Иван уперся ногами в решетку. И почувствовал, что мох под спиной поддается. Ну, ещё немного! Зачавкало сильнее. Завоняло уже невыносимо. Это мембрана-перепонка! Точно! Шлюз! Иван не понимал, откуда эта уверенность, откуда?! Но он уже знал, что надо делать. Он оттолкнулся ногами со всей силы… за спиной последний раз чавкнуло, хлюпнуло… и он полетел вниз, в утробу дерева-людоеда, в зловонное брюхо. Это был не полёт даже, и не падение, а прерывистое неравномерное скольжение.

То и дело Иван цеплялся стволом лучемёта, локтями, коленными переборками, забралом за противно-мягкую мокрую и теплую плоть – что-то рвалось с треском, хлюпало, ухало, булькало… и его несло дальше. Дышать становилось всё труднее. И Ивану пришлось замкнуть забрало затылочным щитком, включить подачу дыхательной смеси. Забрало, конечно, не шлем. Но что поделать, шлем остался в болоте. Ничего, ничего… успокаивал себя Иван, отыщется дверка, отыщется! Он теперь понимал, что дерево не могло иметь такой огромной «утробы». Это было что-то иное. Это был непонятный гигантский подземный организм, и, наверняка, торчащее сверху деревце всего лишь одно из его многих щупальцев-отростков. Да, именно так! Он проскользил уже не меньше километра, а конца и краю не видно.

Анализаторы показывали, что вокруг живая плоть. И нет в этой плоти ничего неживого, нет никаких оптиковолоконных жил, нет ни металлов, ни кремнистых образований, ничего нету… кроме теплого насыщенного каким-то подобием крови, мяса, сосудов и сосудиков всех размеров, кишок, труб, вен, артерий, каких-то связок и узлов… Всё это содрогалось, пульсировало, текло, билось – короче, всё это работало, жило.

У Ивана комок подкатывал к горлу, хотелось нажать на спусковой крюк лучемёта: жечь! жечь! жечь всю эту гадость, пока насквозь не прожжешь!

Вырваться отсюда! Скорее вырваться! Но рассудок подсказывал: не надо ничего делать! Наоборот, надо отдаться этому скольжению.

Ведь пока что этот колоссальный живой организм ничего особого не предпринимает против вторгнувшегося в него. А попробуй-ка начни причинять ему вред – и кто знает, может на «чужеродное тело» тут же набросятся защитники этого организма, какие-нибудь тутошние лимфоциты… что тогда?! И всё равно – хотелось разорвать, разодрать живую стену, отгораживающую от мира. А если весь этот мир такой? Если он весь живой? Вся планета?! Ивана поразила внезапная догадка. А почему и нет?!

Ведь дремучий бескрайний заколдованный лес мог быть всего лишь волосяным покровом живой планеты, её шерстью… Нет, надо жечь!!! Иван еле сдержался. Бред!

Всё это бред!

Он уже больше часа болтался в скользких мерзких внутренностях.

Д-сканнер, встроенный в подбородочную пластину, прощупывал пространство метр за метром, пронизывал живую толщу своим незримым щупом – всё без толку.

Ни конца, ни краю не виделось! Ещё через полчаса Иван сообразил раскидать по пути с десяток психодатчиков-буев. Если цепь скольжения замкнута, он обязательно вернётся к ним, услышит их.

Датчики бесследно канули в безразмерной утробе.

Нет, это не живая планета! Это не путь к шлюзам! Это всё тот же «лес», всё та же тюрьма-лабиринт, из которой выбраться невозможно! Иван криво усмехнулся – в предыдущей «тюрьме» ему больше нравилось. Да уж поздно горевать.

Лучи обычного, а заодно и ультраинфрапрожекторов ни черта не освещали кроме кроваво-коричневой мути и сиреневых прожилок. Всё это могло длиться до бесконечности. Но Ивану не светило целую бесконечность торчать в чьем-то брюхе. На одном из особо крутых поворотов он не выдержал, вонзил кистевые телескопические шилоножи в сырую плоть. И от резкой остановки ударился лицом в забрало – почему-то не сработали предохранители. Бог с ними! Сейчас Ивану было наплевать на всё. Он врезался ручной выдвижной сферопилой в живую булькающую плоть. И стервенел. Плоть поддавалась. Ещё бы ей не поддаваться – пила работала на полную мощь, и её лезвие, крошившее в пыль гадрианский алмазобазальт, не вязло. Оно было универсальным, только оно могло справиться здесь. Никакой лучемёт не поможет, тем более, плазменный резак, только оно!

По внутренностям пробегали мощные конвульсии, скользкая и широкая труба-артерия начала вдруг сокращаться, сжиматься, словно пытаясь сдавить лазутчика, пробравшегося внутрь, задушить его. Но Ивана невозможно было остановить. Он вырубал, выгрызал куб за кубом отвратительное трясущееся мясо, отпихивал от себя, толкал вниз, в скользоту и сырость. Какая-то белая мутноватая жидкость сочилась изо всех стен, заполняла трубу, пузырилась. Индикаторы показывали опасность.

Анализатор никак не мог разобраться в химическом составе жидкости. А Иван всё резал и резал плоть этой живой «тюрьмы». Он вгрызся на шесть метров, восемь, пятнадцать.

Жидкость вязла, твердела, мешала работать, пыталась опутать его коконом. Но Иван работал, он даже не включал силовой защиты. Лишь время от времени вытаскивал лезвие пилы и обрубал белые липкие нити то справа, то слева от себя. На двадцатом метре он почувствовал, что пила упирается во что-то твердое, и надавил сильнее.

С тягучим треском, скрипом, скрежетом разрушилась невидимая ещё преграда. Одновременно сзади надавило, наперло, нажало. Иван ощутил, что его выбрасывает куда-то мощная струя. Но он удержался за края, застыл… И всё понял.

Под ним был лес. Тот самый.

Кровавая струя, смешанная с липкой белой мутью, била из ствола, норовила выпихнуть незваного гостя.

Улучив момент, Иван выкарабкался из дыры прямо на развороченную изуродованную кору дерева. Но поскользнулся, не удержался. И рухнул вниз.

Мох оказался не таким уж и мягким – он так ударил в ноги, а потом и спину, что у Ивана помутилось в глазах. Сверху прямо на голову упал лучемёт.

Всё надо было начинать с начала.

Иван опустил забрало. Уставился на затягивающуюся дыру в коре, потом на сворачивающуюся во мху маслянисто-багровую, почти почерневшую жижу. Он устал. Он бесконечно устал в самом начале пути.

И он не сомневался, что это именно самое начало.

Дело было дрянь.

И вот тут-то он увидал шлюз.

Он потом понял, что это шлюз. А в начале было какое-то движение у корней полусгнившего дерева-обрубка, шевеление… будто вспучилась палая листва, перемешанная с хвоей, вздыбилась, и раскрылось чёрное дупло, и вылезло оттуда на сумрачный свет до того корявое, сгорбленное и морщинистое существо, что зарябило в глазах, замельтешило. Иван надавил на переносицу, прогоняя видение. И оно тут же пропало. Но стоило лишь пальцам ослабить давление – и вновь замельтешило, засуетилось нечто похожее одновременно и на крысу, и на маленького корявенького человечка в серо-чёрном балахоне, в низко надвинутом на глаза капюшоне, с кривой клюкой в морщинистой руке-лапке.

«Пойдем!» – прозвучало вдруг в голове у Ивана.

Он снова потёр переносицу, закрыл один глаз, надавил на веко – видение исчезло, лишь рябь колыхнулась меж кореньев. Даже дупла никакого не было.

Но стоило опустить руки – и карлик-крысеныш стоял словно наяву.

Непомерно большой, свисающий вниз морщинистый нос, отвисшая слюняво-поблёскивающая губа, выпученные базедово влажные чёрные глаза, усыпанная паршью, перхотью морщинистая кожа. И рост! Самое главное, это рост – в существе было не больше трёх вершков росту! Но глаза глядели уверенно, нагловато. Было в них что-то нелюдское. Иван даже тряхнул головой – откуда тут людское!!!

«Пойдем!» – прозвучало снова.

Неведомая сила подняла его на ноги. Повела.

Когда дупло было совсем рядом, карлик вдруг исчез.

Но неслышимый зов прозвучал в голове в третий раз: «пойдем!»

Это был шлюз! Чужая память всё помнила. А значит, помнил и Иван. Шлюз!

Возле каждого… почти каждого шлюза свой страж. Да, карлик-крысеныш, морщинистый гном несомненно был стражем шлюза! Иван встал на колени.

Заглянул в дупло. Темно, сыро – опасности индикатор не показывал. Пальнуть бы внутрь пару раз из лучемёта, подумалось Ивану. Но нет! Нельзя! Он согнулся в три погибели. И полез в чёрную дыру.

Запах плесени сразу ударил в нос. Откуда он в старом гнилом дупле?

Иван включил контактные линзы ночного видения… и ничего не увидел. Или проклятые линзы вдруг вышли из строя… или… Он ничего не понимал. Но глаза потихоньку привыкали к темноте.

Первые три шага Иван сделал на ощупь, вытянув вперёд левую руку, в правой сжимая наизготовку лучемёт.

Индикатор тлел зелёным светляком Плесень! Да, вовсю несло плесенью.

Иван стал различать отвесные стены, ровный твёрдый пол, усеянный шуршащей шелухой. Как-то всё это не вязалось с внутренностями дерева, пусть оно хоть живое, хоть неживое. Темная даже во тьме карликовая тень таяла где-то впереди, ускользала. Смутное подозрение охватило Ивана столь внезапно, что он вздрогнул, мороз пробежал по спине. Медленно, боясь сделать резкое движение, он повернул голову назад. Там была темнота, точно такая же как и впереди, как и с боков. Иван вернулся на три шага, опустился на колени. Никакого выхода, никакого отверстия не было! Он провёл рукой по гладкой холодной поверхности. И вдруг понял – это камень, сырой заплесневевший от старости и сырости камень. Он поднялся, не отрывая ладони от камня, ощупывая его, ища трещинки или выбоины. Но ничего такого не было и в помине. Это был не просто камень. Это была стена!

Молотом ударила мысль: шлюз! Он вошёл в шлюз!

Он не в дупле, и не в лесу, он совсем в другом месте. Иван задрал голову вверх. На лицо упала холодная капелька. Откуда? Сейчас Иван кое-что различал – стена уходила ввысь. А с обеих сторон были ещё стены – ровные, гладкие, явно не похожие на внутренности простой пещеры. Это были рукотворные стены. Они замшели, заплесневели, но было ясно, что их сотворила рука человека.

Иван поперхнулся. Человека?! Не надо спешить с выводами.

«Пойдем!» – кольнуло в мозг.

И он пошёл.

Пошел в темноту и неизвестность. Пошел на призрачный зов, не понимая ничего, но приготовившись ко всему. Кем или чем был корявый морщинистый карлик – галлюцинацией, наваждением? А может, это абориген, местный житель, туземец? Тогда почему он пропадает, когда нажмешь на глазное яблоко? Ведь это испытанный способ, которым можно отличить реальность от миража…

Нет, тут что-то другое.

Иван шёл медленно, озираясь, выставив вперёд руку, хотя особой нужды в этом уже не было – с каждым десятком шагов становилось светлее. Правда, свет был каким-то зыбким, мигающим, словно где-то далеко или высоко горели свечи на ветру. Только какие тут, в чуждом мире, свечи!

Пол шёл под уклон и был он таким же холодным каменным заплесневелым как и стены. Местами из черных извивистых трещин торчали грибы-поганки на тонких немощных ножках. Грибы эти чуть светились. Но основной свет шёл не от них. Иван почти неотрывно следил за показаниями индикатора опасности и анализатора – оба прибора молчали. Нет, здесь надо было больше полагаться на собственное чутье.

Впереди то появлялась, то исчезала в неровном свете карликовая тень.

Иван шёл следом, да и куда ещё он мог идти в этом узком каменном, вытянутом в неизвестность мешке. Он уверял сам себя, что карлик наведённый фантом, а следовательно, он сам обнаружен, его «ведут», он «под колпаком». Ощущение было не из приятных, но куда деваться! Ивану хотелось выругаться вслух и выкрикнуть в сумеречный туман: «Эй, вы! Выходите! Покажитесь, мать вашу!

Хватит уже в прятки играть! Уж коли обнаружили лазутчика, выследили, так и берите, чего выжидаете?!» Но он знал, что криками и воплями не поможешь.

Терпение, и только терпение!

Уклон становился всё круче, пока не перешел сначала в пологие и достаточно ровные ступени, а потом и в крутые, кривые, разбитые.

Карлик-фантом вел его вниз. Но куда? И как всё это совместить с безразмерным живым брюхом, занимавшим, казалось, все недра планеты? Где теперь это брюхо? Может, оно за тыщу парсеков отсюда… Иван поймал себя на странной, непонятной ему самому мысли – почему за тысячу парсеков? ну почему? и откуда это уверенное, но какое-то подсознательное знание о шлюзах?! Ведь нигде ему никакие «шлюзы» отродясь не встретились: ни на Гадре, ни на Гиргее, ни на планете У, ни в Осевом пространстве… непостижимо! Они отняли у него что-то! Отняли очень важное и нужное именно здесь, именно теперь. Ну ничего, он ещё вернётся! Он вернётся вопреки здравому смыслу и логике, вопреки всем законам жизни и смерти, он вырвется из проклятого мира планеты Навей… и тогда…

Приглушенный шум за спиной прервал размышления Ивана. Но он не обернулся, не сбавил шага, он знал – нельзя выдавать себя, реакция не подведет, он успеет собраться… Не успел! Первый удар обрушился на плечо – что-то тяжёлое блестящее выбило сноп искр из обшивки скафандра, соскользнуло и опять взлетело вверх. Второго удара не было. Иван успел перехватить мертвой хваткой кисть нападавшего, рванул на себя – захрустели переломанные кости, что-то огромное чёрное с горящими жёлтыми зрачками повалилось на сырой пол, глухо рыча, роняя пену из пасти. Иван не смотрел вниз. Он держал в правой руке трофей – огромный тяжёлый двуручный меч.

Таким можно было запросто отмахнуть голову жеребцу-двухлетке или уготавру с Двойного Циклопа. Меч был явно старинной, ручной работы – такой заслуживал особого внимания. Но рассмотреть антикварную вещь не дали. Дюжина черных расплывчатых теней медленно выбралась из кромешной тьмы в полумрак и неотвратимо надвигалась на Ивана полукольцом.

В лапе у каждой тени сумрачно посверкивало тяжёлое железное оружие, заслуживающее не меньшего интереса, чем двуручный меч.

– Угхр-р-р-ыыыы-и… – прохрипело снизу, и что-то мохнатое ткнулось в колено Ивану.

Он не взглянул вниз, некогда было. Выверенным движением Иван опустил ногу в кованном шипоребристом сапоге скафа на хребет поверженному противнику – и после того, как тот не понял «намека» и попытался было дернуться, резко нажал, с вывертом и растяжкой. Хребет затрещал, хрипы смолкли, под сапогом стало сыро и скользко.

Левая рука машинально вскинула лучемёт, оставалось нажать на поблёскивающий металлом спусковой крюк – и эта мохнатая свора… Нет, это не свора! Иван всё прекрасно понимал. Животные не бьются мечами и боевыми топорами. Это люди! Он пристально всмотрелся, пытаясь в зарослях шерсти, спутанных волос различить лица. Не различил. Только злые огоньки глаз горели в полумраке. Тьфу! Какие это люди! Тринадцать против одного, не пытаясь понять, кто он, зачем он здесь?! Иван в таких случаях не любил миндальничать. Он прекрасно знал, что рассуждать о гуманизме и непротивлении можно очень долго, страстно и мудро, но лишь в удобном мягком кресле. Поглядел бы он, как повели бы себя все эти умники-гуманисты в гадрианских джунглях, в компании звероноидов, или, к примеру, вот тут! Всё это прокрутилось в его мозгу за долю секунды, за тот миг, пока палец, на спусковом крюке застыл, готовый для движения и в одну, и в другую сторону.

Нет, он будет драться с ними их оружием! Лучемёт покорно скользнул в заспинный клапан-чехол скафандра, еле слышно щелкнули фиксаторы.

– Ну, гостеприимные хозяева, давай, налетай! – бросил он мохнатым беззлобно, ещё раз вскинул меч в руке, взмахнул им приглашающе, выделывая в сыром воздухе тройную рассекающе-обманную спиралепетлю. За последние годы он начал понемногу забывать спецприёмы боевого фехтования. Вот он и представился прекрасный случай обновить навыки.

Иван еле успел пригнуться – сверкающая молния пронеслась над головой.

Что за дьявол! Это напали сзади.

Но почему он ничего не чувствовал?! Почему молчат индикаторы! Где выработанное годами седьмое чувство – чувство опасности, никогда не подводившее его в сложных ситуациях?!

Иван одним ударом перерубил ноги напавшему сзади – тяжеленное мясистое тело рухнуло в плесень и сырость, скрючилось. Но теперь обстановка прояснялась – позади было ещё одно полукольцо, и снова дюжина! Они окружили его. Заманили и окружили! Ну братья-гуманоиды, держитесь!

– Может, поболтаем для начала?! – выкрикнул Иван весело, вовсе не надеясь, что местные его поймут. – Что ж вы, ребята, не слыхали, как контакты положено наводить?! Эх, вы – чучела гороховые!

Он не сомневался в своей победе. И дело вовсе не в том, что он в непробиваемом скафе, и не в том, что он знает приёмы кругового боя, которые им, судя по всему, незнакомы. Дело в другом – ему надо выжить, надо сохранить себя для более важной встречи. И потому – только наверняка, только!

Выжидать – дело гиблое. Иван разогнулся и в один прыжок преодолел расстояние, разделявшее его с задними мохначами. Те и испугаться толком не успели, – блистательное «северное сияние» гирляндой сполохов вспыхнуло во тьме, будто не один меч был в руке нападавшего, а тысяча. И полетели в стены, к потолку, наземь тяжеленные боевые топоры, кистени, мечи, пики с иззубренными концами. Лишь брошенная чьей-то меткой рукой-лапой тяжёлая цепь звякнула по обшивке, захлестнула ногу ниже колена. Иван даже нагибаться не стал.

Следующей серией ударов он уложил всю дюжину в плесень. Он бил только голоменью меча, плашмя, но бил на совесть, не щадя отвыкшей от рукояти кисти. Он уже чувствовал – сзади вот-вот огреют, не дай Бог попадут по незащищенной голове, не дай Бог! Ведь они его щадить да жалеть не станут, не для того заманивали. Впрочем, заманивали не они. Они только исполнители.

– Ну, получай, шустряк! – выкрикнул он, резко разворачиваясь и с лету отрубая мохначу-наглецу мохнатую кисть вместе с зажатым в ней топором-секирой. Кровь брызнула в лицо – Иван еле успел увернуться.

«Китайским веером» он уложил шестерых, рукоятью сбил с ног седьмого. И замер. Оставшиеся пятеро шли на него стеной. Сзади подползали ещё трое.

Они, видно, не чувствовали боли, не боялись. Инстинкт самосохранения у них, что ли, выдохся? – подумалось Ивану. – А может, это… роботы или зомби?!

Неважно! Какое это имеет значение сейчас! Он бросил меч под ноги. Потер руки, не снимая тонких сенсорно-активных перчаток. Сосредоточился. Собрал волю в кулак. И мысленно приказал пятерым мохнатым бойцам остановиться он внушал не словесным приказом, который мог бы подействовать на землянина, нет, он навел на всех пятерых усиленный гипнообраз бушующего пламени на том самом месте, где стоял. Это должно было подействовать на любое существо, не желающее бесцельно погибнуть…

Не подействовало! Мохначи приближались. Они даже на миг не приостановились, не вздрогнули… Иван опешил. У существ такого порядка, даже если они полуразумные или псевдоразумные, нервная система должна принимать гипнообразы, должна давать сигнал в мозг!

Что-то тут не то! Он потянулся рукой к глазу. Но остановил движение на полпути. Надо было обороняться – рядом с ухом просвистело резное лезвие обоюдоострой секиры-алебарды – и где они только набрали всего этого?!

– Ну, держись, друга любезные!

Иван ребром ладони перешиб древко секиры и, не теряя размаха, саданул в мохнатую морду – кулак погрузился в вязкую мякоть. Вторым ударом, прямиком в грудь, Иван сбил нападавшего с ног, вспрыгнул на него, ломая шейные позвонки.

Оставалось четверо спереди и трое полуживых сзади.

Одному Иван выбил коленную чашечку. Но тот не упал.

Пришлось бить ногой в горло. Другого он опрокинул мастерским классическим ударом в подбородок. От осознания, что кто-то неведомый, из местных властителей, наблюдает откуда-то из безопасного места за всей этой потасовкой, у Ивана комок к горлу подкатывал, ему становилось тошно и хотелось остановиться, завопить во всю глотку: «Вы что, олухи чёртовы, совсем охренели тут! Кто так встречает гостей! Хватит! Хватит, мать вашу инопланетную!!!» Но вместо этого приходилось вовсю дубасить мохнатых тварей. Двух оставшихся Иван вывел из строя надолго, он сразу это определил, удары были полусмертельными, запрещенными (но разрешенными, когда деваться некуда!) Всё, хватит!

Он устал и даже взмок, несмотря на то, что «малый мозг» скафа поддерживал меняющийся в зависимости от состояния организма микроклимат тело не должно было ни перегреваться, ни переохлаждаться. Троих ползущих Иван добивать не стал. Он ухватил их за задние лапы, бросил в основную кучу поверженных. Потом огляделся. И поочередно перебросал в общую «братскую» кучу и всех остальных. Пускай наблюдатели поглядят да потешатся!

Встал, опустил руки. Он устал. И ему порядком всё надоело. И где этот хмырь-карлик?! Где этот морщинистый лилипут-крысеныш?! Заманил, гад, на верную смерть, а сам свалил, смылся! Эх, попадись ты теперь под горячую руку!

Иван вдруг вспомнил о том, что так и не успел проверить… Нет, бред, ерунда, как такое могло прийти в голову, с какой стати ему сражаться с призраками, да и вот – от ответного удара последнего мохнача скула припухла, вот она, Иван потрогал щеку. И всё же надо проверить.

Он нажал указательным пальцем на глазное яблоко – все реальные предметы должны были раздвоиться, все нереальные… Куча мохначей не раздвоилась. Он воевал именно с призраками! Иван повторил, перепроверил себя – куча вообще пропала. На её месте дымилась желтым дымком лужица зеленой слизи.

Но мечи, шестоперы, алебарды, пики лежали на заплесневелом полу, будто подтверждая, что побоище всё же было.

Иван нагнулся, поднял свой, первый меч, сунул его в клапан-ножны за спину. Сплюнул под ноги – тьфу ты, пропасть! И пошёл вниз, туда, где снова начинались корявые ступеньки. Теперь он пойдёт до конца! Теперь его остановит только…

Через сотню шагов он со всего маху налетел на невидимую преграду и чуть не свернул себе шею. Это был конец света. Иван кулаком ударил по индикатору, который беззаботно светился мирным зелёным светлячком. Что происходит? Он не чувствовал преграды. Приборы её не регистрировали.

Анализатор вообще молчал, хотя просто по всем своим обязанностям должен был предупредить о появлении на пути непонятного предмета, разложить его на составляющие, проанализировать, дать ответ… Но тем не менее преграда была.

Иван протянул руку и нащупал её – ровная гранитно-твёрдая стена.

Невидимая стена. Он вытащил из-за спины меч и ткнул им в преграду. Меч чуть не вылетел из руки. Тогда он ударил рукоятью правее, потом ниже, выше – стена была везде. Нет, тут мечом не поможешь делу! Он подошёл к видимой стене подземелья, к правой стене, и от неё начал тщательно прощупывать преграду. Добрался до левой стеночки. Но ни трещинки, ни разрыва не обнаружил. Ну и что теперь? Назад возвращаться?!

«Она пропустит только тебя», – глухо прозвучало в мозгу.

– Чего? – выкрикнул в полумрак Иван.

«Только тебя!» – кольнуло в затылок.

Ну хватит! Иван вытащил лучемёт, вскинул его на грудь. И дал самый слабый на три метра – лиловая концентрированная плазма в ореоле всесокрушающего дельта-излучения ударила струей ровно на три метра, для неё преграды не существовало. Иван вытянул руку – рука уперлась в прозрачный гранит. Вот так!

Он вывернул регулятор почти до отказа, упер приклад в плечо – и засадил в невидимку концентрированным ураганным снопом. Подземелье осветилось ярчайшим светом, словно разом зажглось в нём несколько тысяч фонарей. Воздух в месте прожога начал плавиться, искажая всё вокруг.

– Ладно, сейчас поглядим!

Иван выхватил из-за спины меч. Швырнул в прожог – меч с каким-то замедлением, усилием, словно проходил через трехметровый слой воды, пробился через преграду, звякнул об пол по ту её сторону.

Иван сунул руку. Рука уперлась в гранит.

«Она пропустит только тебя!» – снова ударило в мозг.

Что это может означать? Иван уже почти понимал, чего от него хотят, но его рассудок, его врожденное чувство осторожности не хотели соглашаться с предположениями. Нет, без скафандра, голый, практически беззащитный и безоружный он туда… ТУДА!.. не пойдёт. Не пойдёт ни за что!!!

«Она пропустит только тебя!»

– Поглядим ещё!

Он рванул подбородочный блок, взрезал пристежным лазероскальпелем ирридиевопластиконовую застежку ворота, расстегнулся до пояса. И принялся перекладывать всё необходимое, всё крайне нужное в этом страшном мире прямо за пазуху, под внутренний скаф, между маскировочной рубахой и комбинезоном-чулком.

«Ты можешь опоздать! Оглянись!»

Иван посмотрел назад. По длинному и мрачному коридору, прямо по иззубренным, искрошенным заплесневелым ступеням на него ползло отвратительное в своей неостановимости, мерзости, убийственной тяжести и лютой злобности чудище. Оно было похоже на огромного, расплывшегося по ступеням жирного змея-дракона, покрытого сверкающей чешуей и тысячами извивающихся членистых конечностей.

Нет! Хватит! Иван выпустил в преграду ещё сноп.

И сразу же сунул следом сам лучемёт. Тот прошел! С трудом, словно сквозь пластилин, но прошел! Выскользнул из скафа – уникального всезащитного суперскафандра, который один стоил побольше иного космокрейсера и был почти за гранью научного потенциала Земли XXV века, выскользнул и прыгнул вперёд. Прыгнул рыбкой, ощущая за спиной зловонное горячее дыхание и лязг чудовищных зубов-камнедробителей.

Он больно ударился локтем. Вывернулся, встал сразу, подхватив лучемёт, готовясь встретить гадину по эту сторону барьера.

Но гадина-дракон застыла всего в двух метрах, тупо разинув шестиметровую в диаметре пасть, хвастаясь своими погаными, усеянными полипами и жвалами внутренностями. Гадина не могла преодолеть преграду.

Слава Богу! У Ивана кольнуло в груди, он провёл по ней ладонью, пытаясь отыскать что-то нужное сейчас, но так и не понял – что именно? Зато он заметил другое. И похолодел! Не может быть! Внутреннего скафандра и комбинезона-чулка на нем не было! Это переходило все границы, этого не могло быть никогда!

Иван тщательно ощупал себя, осмотрел, проверил каждый сантиметр тела не было ни скафандра, ни обрывков комбинезона. Это барьер! Чёртова преграда! Он пролетел сквозь неё как сквозь масло. Иван уточнил – как сквозь раскаленное, зло обжигающее масло. Да это не просто преграда, это защитный силовой барьер! Эта штука обладала способностью сжигать то, что её не устраивало, и она уничтожила комбинезон, скафандр! Она слизнула их, будто пенку с молока. Да где же он, чёрт возьми?! Кому это по силам?! Иван вцепился обеими руками в лучемёт – последнюю свою надежду.

Никто на него не нападал, защищаться было не от кого. Даже гигантской драконообразной гадины не было видно, её поглотила кромешная тьма за барьером – ни звука, ни капельки света не просачивалось с той стороны.

Иван ещё раз оглядел себя. Но почему они оставили маскировочные штаны, рубаху, мягкие внутренние сапожки, ремень, всякую мелочь в клапанах и за пазухой?

Он тряхнул головой и длиннющие волосы полезли в глаза, теперь их ничто не сдерживало. Нет, так не годится.

Иван выдёрнул из сапога длинный верхний ремешок-шнур. Обвязал голову, тряхнул волосами – и сразу стал похож на какого-то стародавнего, совершенно неуместного здесь, на краю Вселенной, в логове Смерти, былинного героя-странника. Он как бы увидал себя со стороны. И тяжко горестно вздохнул. Теперь бери его голыми руками!

Он поднял меч, сунул за широкий тройной ремень.

Закинул на плечо лучемёт. И пошёл куда глаза глядят.

Ступени всё время вели вниз, не было им видно ни конца, ни края. Ноги начинали гудеть. Иван хаживал и подольше, он мог не замечать усталости, боли, недомоганий, он мог долго обходиться без воды и пищи. Но пока в этом не было нужды – концентраты и того и другого лежали в клапанах вместе со стимуляторами, антигравитаторами, ускорителями и прочей чепухой-мелочью.

Коридор подземелья постепенно сужался, становился тесным, мрачным. Он теперь больше походил на подземный ход, прорытый кем-то лаз. Если так пойдёт дальше, то скоро не будет возможности протискиваться. Иван начал всерьез расстраиваться, когда ступени вдруг кончились, неожиданно утыкаясь в маленькую ржавую дверцу-люк. Железо! Обычное земное железо! Впрочем, Иван осек себя: железо – оно везде железо и на Земле, и на Гадре, и на Тау Кита.

Он пнул сапогом люк, и тот, поскрипывая, нехотя поддался.

Иван заглянул внутрь. И опять чужая память заставила его содрогнуться.

Многомерные миры! Всё повторяется снова! Но почему! Нет! Это не чужая память, это его память! Просто он никак не может понять, вспомнить всё полностью… эта память избирательна. Ладно, хватит!

Потом! Вертикальный канал-шахта уходил вниз, во тьму и неизведанное.

Посреди этого канала висел трос, стальной витой трос.

«Иди туда! Пора!» – снова кольнуло в мозг.

И Иван вдруг понял очевидное – это вовсе не телепатемы карлика! Это не мысленные приказы его призрачного поводыря! Это – Программа! Она ведет его по лабиринтам планеты! Но почему?! Почему??? Откуда они там на Земле, на милой старушке Земле, за триллионы парсеков отсюда могли всё знать? Значит, он не первый?

Значит, тут уже были наши?! Неожиданная догадка чуть не сразила Ивана наповал. Они посылали сюда десантников-разведчиков! Они протаптывали чужими телами, чужими смертями эту тропинку в Чуждый мир. Но почему они ничего не сказали ему раньше?! Почему они молчали?! Или он ошибается?!

У Ивана раскалывалась голова.

«Иди вниз!»

Ладно! Была – не была!

Он просунул голову в темноту. Ощупал трос. Тот висел надежно, не поддавался. И тогда Иван одним движением перебросил тело в канал. Вниз так вниз! Он быстро перебирал руками, спускался. И думал, что шахта может быть многокилометровой, даже бесконечной, если этот мир и впрямь многомерный и многопространственный.

Ну да что теперь делать! В шахте было не так уж темно. И Иван поглядывал по сторонам. Какие-то дыры, щели, трещины усеивали стены шахты.

Теперь у Ивана не было никаких приборов, никаких индикаторов. Но он чётко знал, чуял, что десятки глаз следят за ним. Следят сверху, сквозь щели и дыры, перемещаясь вместе со своими владельцами по внешней обшивке шахты.

Один раз он даже специально резко вскинул голову вверх и влево. И убедился в правоте наблюдений – нечто остроклювое и призрачное мгновенно отвело жгучий жёлтый взгляд, спрятало голову в темноту дыры.

Ладно, Бог с ними! Пускай только попробуют сунуться! Так думал Иван и полз вниз. Руки ныли, ладони горели. Но деваться некуда – разве что упасть в этот колодец.

Можно было воспользоваться антигравитаторами. С другой стороны лучше их поберечь – так Иван и сделал.

Он уже давненько не спал, от этого в голове гудело, мелькали бессвязные мысли, образы, кто-то бубнил нечто нечленораздельное. Несколько раз Иван отключался от реальности, впадал в полузабытье. Его тренированные могучие руки продолжали перебирать, травить трос, тело послушно скользило вниз, а сам он был далече отсюда, на матушке-Земле. Он лежал в высокой темно-зеленой траве и глядел на причудливое белое облако, которое было похоже и на сказочного Змея-Горыныча и одновременно на псевдоразумного исполинского птерозавра с планеты У. Правда, птерозавр был хамелеоном и умел менять цвета в отличие от облака, и всё же – очень они были похожи.

Рядом сидел седовласый старик-священник и говорил что-то о недопустимости покорения Вселенной, о неискупимых грехах, которые человек навлекает на свою голову этим «покорением», и ещё о чём-то – высоком, недоступном и иногда пугающе непонятном.

Иван не мог сосредоточиться – он будто погружался в вязкий омут, а потом всплывал наверх, он не мог уловить нити рассуждений, он и не хотел ни о чём рассуждать. Зачем? Лежать бы вот так вечность! Или хотя бы отмеренный тебе Всевышним срок! И никуда никогда не соваться, не испытывать судьбу-злодейку, коварную и изменчивую. Ему казалось, что они ведут эти беседы-споры с седым священником уже бесконечно долго и что не видно им предела. Откуда приходило такое ощущение, Иван понять не мог. Небо было безумно высоким, непостижимым. В его голубизне таилась вся Вселенная и все Иные миры. Оно было выше и шире всего на свете, и за ним уже ничего не могло быть! Так зачем же прорываться сквозь это бездонное синее небо, зачем падать в Черную пропасть?! Земля! Самое совершенное создание Матери Природы и Творца Вседержителя. Нигде в бескрайнем Космосе нет ничего близкого, похожего – мириады мириадов миров, ярких, сказочных, фантастичных, страшных, непостижимых чудесных, невероятных. Но Земля одна! В геизапию чужих миров были вложены за века колоссальные средства, не поддающийся подсчетам труд миллиардов людей, биосуществ, иножителей, было израсходовано столько энергии, что хватило бы на десяток Сверхновых. И всё же что-то происходило не то, в чём-то старик-священник был прав. Люди ломились во Вселенную, словно завоеватели, так могла ломиться дикая орда в цивилизованный и укрепленный город русичей, штурмуя его, пробивая стены, забрасывая градом каменьев, стрел, ядер, поджигая со всех сторон, не щадя жизней простых воинов и бросаемых на смерть рабов, калек, пленных. И хотя потом выяснялось, что можно было обойтись без штурма, без жертв, можно было немного выждать и войти внутрь города миром, с добром и товарами… Но нет, нетерпение сжигало человечество. Оно именно штурмовало Вселенную.

Объединенное Мировое Сообщество рвалось к новым колонизируемым планетам с алчностью конкистадоров, бороздивших моря в поисках сокровищ и добычи тысячелетие назад. Сотни тысяч планет были уничтожены, высосаны, выжжены, превращены в мертвые пустыни… Колонизаторы не знали пощады, они намеренно и осознанно шли против Бога, они не могли остановиться, алчность и жажда нового терзали их. И несмотря на то, что вся освоенная и планируемая к освоению часть Вселенной давным-давно была поделена между Объединенным Мировым Сообществом и Великой Россией, отношения между двумя земными гигантами были постоянно натянутыми. Россия, сама пережившая страшные времена, проложившая свой Великий Путь во Времени и Пространстве, не могла смириться с хищническим истреблением другой стороной всего неземного. Она была намного впереди в освоении Мироздания; три четвёрти всего космического потенциала Земли принадлежало ей, на тысячи световых лет она продвинулась дальше Сообщества в глубины Пропасти Тьмы. И всё же… покорение оставалось покорением. Великая Нация, уже третий век переживающая взрывной процесс пассионарности, двигалась к Непостижимым Рубежам Вселенной, как когда-то прапрадеды, далёкие предки неостановимо шли к берегам Великого Тихого океана, к Америке – и ничто не могло им препятствовать, не было на белом свете такой силы. Нет её и теперь! Вселенская Сверхдержава несла в Черную Пропасть понятие о Добре и Справедливости, о том, что всему живому есть место во Вселенной и никто не вправе называть себя хозяином положения, на какой бы ступени развития он ни находился.

Иван был одним из посланцев Великой России. Был всегда, сколько себя помнил, с младых лет, со Школы, с первых дней десантной практики и уже потом, после – во времена постоянной работы в Отряде Дальнего Поиска… Но он не знал, кем он был сейчас. Он не знал, кто его послал. И не знал толком – зачем?! Он не мог и не хотел верить в Зло и злые умыслы. Но не всё в мире ещё было Добром. И кто он сам, если он не знает, чей он посланник?!

Тяжесть! Страшная тяжесть в голове. Боль в груди. Высокое небо. Напряженный и одновременно проникновенный, мягкий голос священника. Мерцающие тени четверых «серьёзных» людей, суровые и каменные их лица. Что за этими лицами? И не маски ли это вместо лиц?! Тяжесть! Страшная тяжесть в голове!

И невесомое тело… Иван очнулся на мгновение. Тело и впрямь было невесомым – он почти не чувствовал его, руки перебирали трос, и не было в них усталости, боли, они несли невесомое тело. Что это? Очередные шутки колдовской планеты? Неважно! Главное, не останавливаться – вперёд, то есть, вниз… Низ ли был внизу? Иван ничего не понимал. Ему казалось, что всё переменилось, и что он уже испытывал где-то нечто подобное. Пусть! Всё равно!

Главное, не менять направления движения, и тогда он выберется из шлюзового туннеля!

И снова провал. Снова высоченное синее небо. Снова Земля. Как всё меняется, непостижимо! Шестой век Россия идёт в Неизведанное, во Мрак Мироздания. И не видно конца движению. Зачем? Значит, так надо. Не прав старик-священник, не прав. Раз это движение длится столь долго, раз оно столь неостановимо, значит, это Путь России, точнее, часть её Великого Пути. И значит, это угодно Той Всеобъёмлющей Силе Существующего и Несуществующего Миров, которую принято называть Творцом. Иван неплохо знал историю, этому учили на совесть, он знал многое из жизни Человечества. Но не всё ему было понятно. Он не мог осмыслить той Вселенской Высшей Силы, что спасла его страну, его Народ от полного уничтожения зарождающимся, сплачивающимся Мировым Сообществом. Это было непостижимо и фантастично.

Обескровленная, истерзанная, измученная Россия, у которой отняли три четвёрти её исконных земель, заселенных россиянами, отняли враги Её, внедряя тут и там марионеточные бантустаны с марионеточными «суверенными» режимами, ожила, поднялась в полный рост и вернула не только все свои земли, но и величие, которому с тех черных годин предстояло неуклонно расти. Это было чудо. Святая Русь, оккупированная и практически покоренная Силами Зла, расчлененная, разграбленная, преданная собственными иудами-правителями, палачами-коммунизаторами, доведенная до размеров почти пятивековой давности Московского княжества, выгрызаемая изнутри ненавистниками, растаскиваемая, заваленная всемирными отходами и кормящая полмира, поднялась с колен и вымела нечисть со своей земли. Сатанизация Земли была приостановлена – приостановлена до тех пор, пока на ней была Держава Богородицы и Иисуса Христа – Великая и Могучая Россия, Святая Вселенская Русь. Возрождение шло стремительными темпами. Это был взрыв! Ещё недавно полуголодная и обобранная Россия к середине XXI века не имела себе равных, она завалила мир своими товарами, она содержала по всей Земле малоимущих и проживающих за чертой бедности, в Россию приезжали обучаться изо всех уголков Земного шара, ибо не было нигде. Знания выше, Россия осуществляла проекты, которые казались сказкой, Она неудержимо рвалась вперёд и тащила за собой Мировое Сообщество, подпитывая его идеями, разработками, технологиями и просто вливанием средств в его развитие, полагая, что не путем столкновений надо идти, а помогать отстающим, давать им силы к доброму и вечному, отстраняясь от разногласий и усобиц. Помощь России Объединенное Мировое Сообщество охотно принимало, но предпочитало не изменять своему собственному пути… Могущество России росло и вливавшимися в Её Содружество новыми звездными мирами. Оно достигло вселенских величин.

И всё же главное оставалось в другом. Не в материальной мощи Величайшей Сверхдержавы Добра! Не в силе неизмеримой! Россия была обителью Духа! Она несла в Вечность Неугасимую Свечу, зажженную самим Вседержителем. Вот в этом и была её подлинная Сила. В этом заключался феномен её необоримости, неистребимости, вечности!

А Иван всё смотрел в высокое небо. И был одновременно и на Земле, и в проклятом колодце планеты Навей. Тяжесть покидала его голову. Он уже принял для себя решение, и ему стало легче. Кто бы и с какой бы целью его сюда ни прислал, какие бы в него ни закладывали программы, он останется собою, он пересилит их, он посланец Духа, а не Чёрных Сил, они не оборют его, нет!

Руки перебирали трос. Невесомое тело парило в стволе шахты. Меч ритмично бил по бедру. Пытка! Это настоящая пытка! Иван был близок к обмороку, когда всё вдруг внезапно закончилось, трос свился в петлю, упал куда-то во тьму. И сам он вдруг почувствовал тяжесть тела, а потом и удар, от которого лязгнули зубы и лучемёт стволом пребольно долбанул по затылку.

Приехали!

Иван ощупал под собой землю – она была каменистой и сухой. Опора, твёрдая опора, земля – как это приятно! Он чуть было не вскочил на ноги, чуть не бросился в пляс.

– Вот и выбрались из шлюза, – пробормотал он под нос, – теперь можно и передохнуть малость!

Он ещё раз внимательно прислушался – ничто опасности не предвещало, было тихо, мирно и даже скучновато. После этого Иван закрыл глаза и, приказав себе проснуться ровно через тридцать минут, провалился в чёрное забытье очищающего благословенного, но полностью контролируемого сна. Он знал, врасплох не застанут, не выйдет это. А передышка и разгрузка мозгу необходимы. Тьма в сознании слилась с тьмою наружной.


Когда он очнулся, было светло. Иван лежал посреди каменистой мрачной пустыни. Вдалеке виднелись скалы, целое нагромождение скал. Серое давящее небо нависало свинцовой плитой.

– Так-с, – промычал Иван с ехидцей, – очень хорошо! Стоило ползти! – И вдруг закричал во всю силу лёгких: – Эй! Вы там! Не пора ли кончать? Что-то затянулась эта дурацкая комедия!

Он очень образно представил себе такую картину: сидят в хорошо обставленном и прекрасно оборудованном кабинете местные мохнатые боссы, потягивают местное пивко, покуривают местные сигары и поглядывают с ленцой на большой экран. А на экране этом он, Иван, посреди дикой пустыни, кричит, мечется, ищет выхода, а может, входа. И решают эти самые боссы показать ли ему, Ивану-дураку, вход в свой заколдованный мир или же прихлопнуть его как мошку да и дело с концом. Та, чужая, непонятная память подсказывала, что именно так и должно быть, что он под «колпаком».

– Ну и чёрт с вами! – выкрикнул Иван тише.

И побрел к скалам – а куда было ещё брести в этой проклятущей пустыне? До них идти не так далеко – километров шесть-семь, глазомер не мог подвести Ивана.

Тут ходу всего на час, Но дело обернулось иначе. Три дня шёл Иван к скалам, а они, похоже, убегали от него, отодвигались за окоем и торчали оттуда островерхими пиками. Дважды Иван отбивал нападения страшно облезлых, тощих и, по-видимому, столь же страшно голодных шакалов местного пошиба – длинномордых, бесхвостых, трехглазых. Он бил их мечом, а шакалы лезли и лезли. Они страдали явно не призрачным аппетитом. Но блюдо оказалось им не по зубам. Ночью на Ивана свалился с беззвездного неба крылатый, хищник, похожий на грифа, но раза в три побольше. Иван срубил ему ощипанную голую голову. Тело ещё долго билось в пыли, когтистые лапы скребли каменистую поверхность.

Недоступные скалы, до которых невозможно было дойти-добраться, на четвёртый день будто по мановению волшебной палочки выросли перед Иваном неприступной стеной. Он даже опешил, но потом догадался – очередные штуковины свёрнутого пространства, многомерная геометрия, короче, дело привычное и скушное.

Эхе-хе!

– А это что ещё?! – не сдержался он, увидев вдруг каменных идолов, внезапно выросших, казалось, из-под земли. – А ну-ка! – он вытянул руку, ни на минуту не сомневаясь, что она пройдёт сквозь идола-призрака, сквозь только на вид твердокаменную поверхность. Но рука уперлась в шершавый и ноздреватый песчанник бурого цвета. Идолы были настоящими. – Вот как? Произнес Иван глубокомысленно. – Ну-ну!

Лица у идолов были застывшими, высокомерными и глуповатыми. И торчали эти идолы вдоль гряды скал направо и налево насколько глаз хватало. Иван внимательно вглядывался в лица, пытаясь обнаружить какие-либо явные или сокрытые отличия от земного типа лица. Но ничего особенного не находил, ничего инопланетного, «чуждого» в идолах не было. Таких могли запросто оставить лет тысячу назад, скажем, аборигены острова Пасхи.

Но выводы делать рано.

Иван пытался постичь назначение идолов. Но никак не мог. Ведь не только лишь для красы их тут поставили?

А почему бы и не для красы? Нет. Надо лезть на скалы – ежели и есть чего-то путное в этом мире, так оно там, за ними. Иван задрал голову вверх и присвистнул – Джомолунгма была раза в полтора поменьше этих чертовых нагромождений. И всё равно он залезет, пробьется через эту преграду. Даже если будут только отвесные стены, всё равно! Он будет выжигать лучемётом ступеньки-ямки и лезть. Сколько на это уйдет – месяц? два?! Тут ночи короткие, а дни длинные, всё не как на Земле. Но тем и лучше!

Иван вспрыгнул на ближайший камень. Ухватился за выступ. Подтянулся.

За час он взобрался достаточно высоко, наземь было страшно смотреть. Но громадина не казалась ниже, наоборот.

Когда он залез на трехкилометровую высоту, то понял всю тщетность своей попытки. Скалы росли вместе с его движением вверх, даже немного быстрее – высота их становилась непокоримой. Внизу на многие версты простиралась безжизненная пустыня – ни пригорка, ни ложбинки, дико и просто.

Иван присел на выступ, привалился спиной к бугристой скале. Задумался.

В ушах его звенел неумолкаемо голос седовласого собеседника: «…всё в лоб да в лоб! Люди лезут в чужие миры, не давая себе ни труда, ни времени понять их, они бьются словно мотыльки о стекла, раздражаются, теряют контроль над собой, крушат всё подряд, лишь бы добраться до цели, которая им самим и не видна вовсе! Ты понимаешь, Ваня, не видна! Любой муравей, любая букашка без души и разума лучше понимает строение Вселенной и своё место в ней, чем люди! Ты встань, пережди, осмотрись, не спеши… пойми этот новый мир, ну хотя бы постарайся его понять! Если Господу угодно, чтобы он был именно таким, значит, для чего-то и это нужно, понял?» «Ну, а если не Господу, а дьяволу?» – вопрошал Иван собеседника. Тот опускал голову, кивал удрученно, глядел светлыми глубокими глазами и соглашался: «Может, и дьяволу!» И они молчали. А потом начиналось снова…

Иван принял решение. Вниз! Хоть и жалко труда да сил. Вниз! Ни черта нет за этими горами, обман зрения один, наваждение!

На спуск ушло времени вдвое больше.

Но когда Иван весь мокрый, с ссадинами на руках и ногах, тяжело бьющимся сердцем и пересохшими губами спустился вниз, в пустыне чего-то не хватало.

Он даже потряс головой и ущипнул себя за руку. Не помогло – идолов под скалами не было! Иван поднял голову и с тоской оглядел теряющиеся в дымке вершины.

Выход один – идти вдоль подножия скал, искать лазейку-какую-никакую расселину, пещеру. Или ждать.

Начинало темнеть. И Иван выбрал второе. Он устроился под скалами прямо на каменистой почве, вытянулся, уставился в чёрное непроницаемое небо.

Нехорошие мысли начали одолевать его. Он вспомнил, как вот так же бесконечно долго и бесцельно бродил по Одинокой Дилее, замкнутой планете системы Кванг-4. Он тогда измаялся, измучился беспредельно, измочалил до крайности нервную систему, потерял бдительность, совершенно отупел от скуки и безысходного однообразия. И вот когда он был уже почти готов, эти невозможные червеобразные монстры-дилейцы всосали его во Внутреннюю Обитель и подвергли чудовищной, длившейся семь месяцев пытке опосредованного сканирования. Это было вне всего Сущего! Дил Бронкс вытащил Ивана из поганой обители этих червей-естествоиспытателей. Полгода Иван отмокал в Крыму. Ни один нормальный землянин после таких испытаний ни за какие коврижки не пошёл бы больше в Дальний Поиск.

А Иван пошёл.

Он лежал, закинув руки за голову, и думал: а почему сюда не послали боевой отряд, оснащенный всем необходимым? Дорого? Невозможно?! Тогда и его посыл бесцелен – ведь не как туриста его на прогулку отправили, ведь должны придти после него. Так зачем он здесь – беспомощный, ни черта не понимающий, жалкий… как-как там… он не вспомнил, где это «там», память опять подвела, мысль ускользнула. Да, здесь нужен хороший отряд, и лучше всего не из России, а из Сообщества – те не любят церемонии разводить: десяток квадратно-гнездовых, перекрестных «посевов», когда снаряды не оставляют ни клетки живого на поверхности и в земле. Потом парализующие газы, гипноподавители, пси-генераторы, лептонные орудия, группы захвата и штурмовые части.

Всё! Дня не прошло бы, как земная администрация обосновалась в местных резиденциях и вела бы допросы правителей планеты. Да тот же Дил, если бы он, конечно, не завяз на своей частной станции в Солнечной системе, сумел бы со своими парнями выбить все секреты из мохначей… Иван одёрнул себя, почему он собственно думает, что тут заправляют мохначи? И что это за мохначи-призраки, может, наведённая фантомная нечисть? Да, наверняка, так оно и есть. Дила теперь не дозовешься. Земля далеко. Надо рассчитывать только на себя.

Он плохо спал эту ночь. Полдня просидел сиднем, обхватив руками колени, почти не поднимая головы. И всё-таки он дождался!

Идолы появились за три с половиной часа до заката, значительно позже, чем в прошлый раз. Но главное, они появились! Иван боялся привстать, моргнуть, сделать лишнее движение – как бы не спугнуть их, как бы не сглазить. Ведь он уже готов был поверить в любую чертовщину.

Он подошёл к ним минут через двадцать после их появления. Выбрал почему-то не ближнего большого, а того, что был поменьше и стоял как бы наособицу. Он обошел его кругом, всматриваясь в пористый песчанник, отыскивая что-то самому пока не ведомое. Не было ничегошеньки! Тогда Иван вскарабкался на него, принялся ощупывать каменного болвана. Лишь теперь он почувствовал, как стары эти идолы, как выветрена тысячелетними ветрами их каменная кожа. Когда и кто сотворил их?

Зачем? Иван не отвлекался, он уже точно знал, что идолы – это не обычные истуканы, что у них есть полости внутри, что… Он неожиданно нащупал участок камня за ухом, бывший значительно теплее, даже горячее, остальной поверхности. Вот он, запуск системы! Или нет? Иван шарил другой рукой, не отрывая пальцев от найденной точки, он уже не сомневался, надо ещё немного терпения, ещё чуть-чуть… Есть! Рука нащупала вторую горячую точку. Теперь одновременно! И плотнее! Он замкнет цепь! Ну же, давай! Он с силой вжал руки в найденные места… Ничего! Не может быть, не может этого быть – в любой точке Вселенной, кем бы и когда ни был сделан Д-статор, он работал только на цепь. Слабая, совсем слабая сенсетика! Точно, это на все годы, века, тысячелетия. Голова у Ивана гудела, он не мог понять, откуда тут мог взяться статор, и вообще, эта чёртова каменная кукла не была похожа на статор, почему, откуда всё это здесь?! Он развёл руки и одновременно ударил ими по найденным точкам, Д-разъемам, он знал, что это они! Тряхануло так, что Иван полетел прямо с выдвинутого подбородка идола, на котором он стоял, вниз, на каменистую поверхность. Извернувшись кошкой в воздухе, он упал на ноги.

И тут же запрыгнул обратно. Он не мог упускать момента, эти идолы-статоры могли исчезнуть в любой миг.

Когда они появятся потом? И появятся ли?! Цепь, совсем плохая цепь!

Что делать?! Он прижал к песчаннику ладони резко опустил их вниз кровь выступила из разодранной кожи. Можно! Он развёл руки пошире и со всей силы ударил ладонями по Д-разъемам. И его сразу пронзило адской, причиняющей дикую боль молнией.

Цепь замкнулась… всё!

Он очнулся в неудобном жестком кресле. И не сразу понял, что он внутри Д-статора. Никаких скал, пустынь, идолов… Иван сидел в очень тесном замкнутом ото всего мира, совершенно неклассифицируемом стационарном гипертороиде. Если эта штуковина работает, он почти всемогущ! Надо только проверить! Надо! Но как? Иван знал, что статор может сработать лишь один раз. Ему надо действовать наверняка. Мерное гудение наверху, в энергетическом блоке подтверждало, что машина к работе готова, что надо принимать решение… Стоило сейчас только представить очень чётко и образно Землю, любые четыре реально существующие в её объёме точки – и ты мгновенно окажешься там. Это спасение! Это чудо! Д-сканнер сам снимет всю информацию из твоего мозга.

Д-гипертороид, превратив тебя в обладающую сверхпамятью микрочастицу и, используя микромакроидные свойства и законы Вселенной, без преодоления расстояния, выбросит частицу на Земле, моментально воссоздав из неё первоначальный «объект». Времени не будет затрачено ни доли мгновения, всё произойдет одновременно.

Чудо. Обычное земное чудо! Кто только забросил сюда статор и как?!

Иван сосредотачивался. Но думал он почему-то не о Земле. В его мозгу с бешенной скоростью прокручивалось всё, что он видел в этом колдовском мире, видел с самого начала, с подлета, пространственной кишки и до подземелья.

Он не мог ошибиться. Но путаница, чудовищная путаница из виденных картин, образов. Где главное, где суть этого мира? Где путеводный клубок? А программа, где она, почему не срабатывает? Почему не подсказывает?! Иван начинал нервничать, его рука до хруста в суставах сжимала рукоять меча, желваки играли на скулах. Мир призраков, мир навей! Он надавил пальцами на оба глаза, тьма внутри статора рассеялась, возникли расплывчатые смутные тени в капюшонах, своды, уходящие к забранным решетками окнам-бойницам, мелькнула старуха с пропитанным ненавистью лицом, лилово-зелёное свечение обозначило чём-то знакомые трубы, почти живые, шевелящиеся… Да, так, он где-то рядом, ещё немного! Хрустальный пол, прожигающие насквозь зрачки но не на Земле, а здесь, на планете-призраке, на этой висящей в Черной Пропасти живой исполинской могиле, утроба… Пора! Он сконцентрировал сознание на структурах, проглядывавших сквозь толщу хрусталя. Туда!

Боль вывернула суставы, скрутила позвоночник, выдавила глаза, мозг потек из ушей и носа наружу, кровь забурлила кипятком, вены, не выдержав её давления, полопались… всё это только казалось. Иван уже был ТАМ.

Он лежал, свернувшись в клубок, прижимая обеими руками к груди меч и лучемёт, приходя в себя после переброса. Д-статор непонятно чьего производства и каких времен сработал, теперь о Земле не стоило и мечтать.

– Ладно, поглядим ещё, – еле слышно простонал Иван и разлепил глаза.

Низкие своды нависали чуть не над самой головой, прижимали к полу.

Ржавые решетки преграждали путь со всех сторон. Зато пол был бездонным, в него можно было смотреть как в замерзший кристально-чистый Байкал зимой.

Пол был хрустальный. Где-то в глубине его или под ним мерцали зелёные огоньки, но они не грели, пол был ледяной. Иван приподнялся на четвереньках, подполз к ближайшей решетке, вышиб её ногой и полез в чёрную зловонную дыру. Он сам не понимал, куда его занесло, почему он опять оказался в затхлом подземелье, и с какой-такой стати в подземных казематах стали делать полы из чистого хрусталя!

Именно последняя мысль заставила его вернуться под своды. Иван надолго приник к прозрачному полу, заставил себя сосредоточиться, сконцентрировал волю, отделился от своего физического материального «я»… и пол стал полностью прозрачен, он раскрылся для глубинного подлинного видения. За ним, за неимоверной толщей прозрачности и чистоты были пики скал, пустыня с идолами, колдовской лес, булькающая утроба – был тот мир, из которого Иван выбрался! Это непомерное хрустальное стекло отделяло подлинную планету Навей ото всего внешнего, от мира-тамбура, от мира-преддверия.

Иван почувствовал это сразу. Он пробрался сюда! Он почти достиг цели!

Он использовал все их собственные шлюзы, переходники, статоры, внепространственные туннели – и он наконец-то здесь, в закрытом мире!

В эти минуты Иван ликовал. Он вовсе не думал о том, как будет выбираться обратно, и о том, что навеки утратил возможность вернуться на Землю, второй раз ему так не повезет. Но разве это было везение? Нет! Это случайность! Никто его не «вел», не было никаких «колпаков»!

Этот мир дик и заброшен! Может быть, он вообще опоздал? Иван последний раз прильнул к хрустальному окну-полу: и лес, и утроба, и пустыня со скалами исчезали в суетном сиянии зеленых бликов. Иван возвращался в себя, долго пребывать в энергетическом состоянии было небезопасно – переход в нирвану, полное растворение в Абсолюте Бытия-Небытия. Нет, всё это пока не входило в его планы, ему надо ещё кое с кем посчитаться. Иван усмехнулся внезапной мысли. С кем может посчитаться живой труп, мертвец, чьи дни уже отмерены?!

И всё же – вперёд!

Он головой нырнул в дыру, скатился по узкому грязному желобу вниз и оказался в довольно-таки просторном помещении, напоминавшем старинный зал в заброшенном пыльном замке.

И вновь прежде, чем он успел оглядеться, в голове прозвучало: «Тут нельзя задерживаться!»

Иван вздрогнул. Программа?!

Вдалеке, у чёрного провала в стене мелькнула крошечная горбатая тень, взметнулась вверх клюка, зло сверкнули колючие чёрные глаза из-под капюшона. Это был карлик-крысеныш, призрачный гном. Иван в сердцах выругался про себя. Совсем плохой! Его надо было отправлять не в поиск, а в психушку! Наваждения, тени, призраки, бои с призраками… он стиснул вовсе не призрачный меч, тряхнул головой. Карлик звал его, манил за собой… И он уже не был таким ускользающим, нереальным как в том мире-тамбуре, здесь он имел более четкие материальные очертания. Значит, он и впрямь есть? Эх, была, не была!

Иван пошёл к провалу.

И никакой это был не провал, это был разрушенный, обвалившийся от старости и ветхости свод, за которым начинался внешний мир под чёрным переливающимся небом. Мир был какой-то странный, будто всё в нём застыло: ни дуновения ветерка, ни шороха, ни писка, ни живой былиночки. Но что сразу бросалось в глаза – так это исполинский матово поблёскивающий шар, закрывающий от глаз половину внешнего мира. Иван быстро спустился по обвалившейся кривой лестнице вниз. И увидал, что шар вовсе не стоит на земле, что он висит на высоте не более метра, не касаясь поверхности. Сам по себе такой «шар» висеть не мог.

Вне всякого сомнения эта махина была делом рук разумных существ. И она совсем не вязалась с обстановкой: с полуразрушенным средневековым замком, с торчащими вдалеке слева убогими руинами, и вообще со всем этим флером таинственности и загадочности. Шар был предельно прост, его поверхность украшали два десятка сферических выпуклостей… и всё, больше ничего на его поверхности не было.

Сколько он может весить? – прикинул Иван. Ему стало не по себе, когда он представил, как этот шарик вдруг упадет и покатится, как содрогнутся от этого падения недра планеты, как прорежут её кору ломанные кривые трещины… Но шар не собирался падать, он или был невесом, или его удерживали в воздухе мощные антигравитаторы.

Иван пошёл к шару, прикидывая в уме, что же это такое – энергетическая установка, стоящая на приколе орбитальная станция, звездолет или… Он вдруг явственно ощутил, что сейчас ему мог бы помочь Кристалл, тот самый магический Кристалл. Иван даже похлопал машинально по карманам-клапанам.

Кристалла не было. В этой кутерьме и бестолковщине последних дней он сам не заметил, как лишился его – где? когда? Может, он остался в скафандре за преградой? Или в утробе? А может, в лесу, в болоте?

Из-за спины доносился шорох, чье-то сопение, пыхтение и шарканье торопливых мелких суетных шажков.

Иван выбрал момент и резко обернулся назад.

В семи метрах от него стоял давешний гном-карлик и смотрел в упор на.

Ивана. Но смотрел он лишь первый миг. Заметив, что он обнаружен, карлик сразу отвернулся, сгорбился, дёрнулся было бежать, но передумал, и замер.

Был он жалок и гнусен.

Иван отвернулся от карлика и ускорил шаг. Громада шара росла на глазах. Такое сооружение трудно было представить на планете, Иван видал махины и поболее, но видал только в Космосе, там где не разрывают, не сворачивают в спираль и не гнут самые прочные металлы силы планетарного или звездного притяжения. Здесь же шар-исполин выглядел просто сказочно. Зачем Иван шёл к Шару, он и сам не знал. Ни дверцы, ни люка, ни проема, ни даже контура, похожего на них не было видно на матовой поверхности. Лишь еле заметно, в иной цветовой гамме светились сферические выступы и веяло чём-то живым тёплым. Кристалл, тут нужен Кристалл!


Иван ничего не понимал. К тому же у него стало что-то плохо с головой, накатила какая-то непонятная апатия, безразличие, потянуло в сон, захотелось присесть прямо тут, на пожухлой неземной травке да и соснуть пару часиков. Это было ни на что не похоже. Это было тягостно. Неужто шар обладает таким воздействием? – подумал Иван, спотыкаясь, теряя ориентацию.

– Чудеса!

Гипноз! При последнем слове он вздрогнул, сжался от напряжения – точно, гипнодавление! Его психику подавляют! Он чуть не поддался! Эх, ты звездопроходчик экстра-класса, десантник, гиперсенс! Иван собирал волю в кулак. Он уже был почти уверен в догадке…

На этот раз он обернулся ещё более резко и неожиданно. И в упор встретился с излучающими тяжесть и зло выпученными чёрными глазами.

Морщинистый карлик висел в воздухе на уровне его лица всего в трёх метрах, и просторный чёрный балахон на нем раздувался, трепетал, бился словно под порывами урагана. Но было тихо, не ощущалось ни малейшего ветерка. На этот раз карлик не отвел взгляда. Напротив, он выкатил свои базедовые глазища до предела, и из них заструилась чёрная энергия подавления. Иван даже отпрянул, он был не готов к такому обороту дела. Он чувствовал, что поддается гипнотическому воздействию карлика, что теряет своё «я». От сильнейшего головокружения и слабости он еле стоял на ногах. Он не мог сосредоточиться, мысли рассеивались, он уже почти ничего не понимал. Карлик буквально прожигал его немигающими глазищами, просверливал насквозь, вытаскивал наружу душу, сканировал, считывал всё заложенное в мозгу, в сознании. Это было невыносимо. Иван рухнул в пыль и жухлую редкую траву, упал вниз лицом, ударился и даже не почувствовал боли. Он был раздавлен, превращен в амебу, слизняка, он не мог шевельнуть рукой по собственному желанию. Но он ощущал, как в него, в его душу. Бессмертную Душу, вселяется что-то страшное, чужеродное, непостижимо злобное, заполняя её, подчиняя, выедая изнутри. Это было невыносимо, это было ужасно, но он не мог сопротивляться, он лежал в пыли раздавленный психически и телесно.

Ему не помогли ни десять долгих лет напряженных занятий гиперсенсорикой, ни постижение восточных школ самоуправления телом и духом, он был поражен, побежден и брошен ниц… Но в ту минуту, когда злая чужая воля уже почти полностью парализовала его разум и готовилась управлять им, когда Иван уже не видел ничего внешнего, кроме страшных выпученных глаз и когда сознание окончательно покинуло его, произошло чудо: где-то во внепространственных глубинах его «сверхъЯ», в сияющей пучине его сверхсознания, заключенного в срединном ядре высшей сферы уже ускользающей из тела Души, вспыхнула ослепительно светлая, кристально чистая искра, переросла в сверкающее Высшим, Неземным огнём зерно Изначального Света, зажженного Творцом, и изгнала из охваченного тьмою сознания, подсознания и рассудка, сопротивляющуюся, упирающуюся Черную силу – это было сравнимо с Очищающим Внутренним Духовным Взрывом Искупления. И именно в это мгновение Иван осознал себя, обрел своё прежнее и привычное «я», вместе с тем обретая понимание, что его ведет по жизни, по изнурительно-высокому Пути не совсем ему понятная Высшая Сила, что она не даст ему погибнуть раньше времени, что он не умрет, пока не исполнит Высшего Долга, непонятного, но сущего… И ему вернулась частично утраченная память, он увидел вдруг себя, стоящим под высокими сводами неописуемо красивого и торжественного, пронизанного Духом Храма. И трижды прозвучали вдруг возвышенные и проникновенные в их звучании слова: «Иди! И да будь благословен!» Сначала они прогремели по всей Вселенной. Потом прокатились под сводами величавого храма. И наконец они прозвучали в его голове. «Иди! И да будь благословен!» Нет, он не умрет!

Иван приподнял голову и снизу вверх поглядел на страшного всемогущего карлика. Тот буравил его чёрным испытующе-гнетущим взглядом свысока и балахон на карлике трепало сатанински сильным вихрем, блики далёких сверкающих молний отражались на измождённом, морщинистом лице, отвисала тяжёлая сырая нижняя губа, открывая жёлтые острые редкие зубы. Карлик весь трясся от неимоверного напряжения. Костлявая лапка, сжимавшая чёрную выгнутую клюку, побелела, из-под капюшона катил градинами пот. Нет, это был вовсе не призрак! Иван смотрел на колдуна в упор, не отрывая глаз. И вставал. Сначала он уперся в землю руками. Руки дрожали, не хотели слушаться его, но сила постепенно вливалась в них. Голова прочищалась. Иван встал на одно колено, потом на другое. Теперь он сверлил противника взглядом пронзительно чистых серых, вселенски глубоких глаз. И он видел, как карлик бледнеет, как всё больше у него отвисает нижняя губа; как всё ниже и ниже опускается он. Ивана шатало, кренило, в глазах плыли жёлтые и зелёные круги. Но он уже почти пришёл в себя. Он концентрировал волю, собирал её мощь в кулак, чтобы полностью подавить злой натиск колдовских чар. Когда он встал в полный рост, карлик был уже в семи метрах от него, на земле, он загораживался от глаз Ивана рукавом балахона и трясся, словно лист на ветру, складки его чёрного одеяния безвольно свисали вниз. Иван чувствовал, что теряет силы. Но победу надо было закрепить, он мысленно приказал карлику вернуться в развалины, не выходить из них. Он мог бы его убить, превратить в безвольную тряпку и просто раздавить сапогом, он чувствовал в себе силы для этого. Но почему-то не стал убивать карлика, его остановило нечто большее, чем просто сила.

– Сгинь, нечисть! – проговорил он тихо, провожая глазами тень поверженного противника, ползущую к развалинам. – Сгинь!

Руки дрожали. В горле всё пересохло. Иван машинально достал капсулку с водой, проглотил. Полегчало, сердце забилось ровнее. Что же это за напасть, думал он, когда же кончится эта чертовщина, он прилетел сюда не для того, чтобы… А для чего он прилетел? Иван не знал.

Но теперь он чётко помнил, ему надо вернуться на Землю совсем не для того, чтобы рассчитаться с чрезмерно «серьёзными» людьми, пославшими его «туда, не знаю куда, принести то, не знаю что!» Нет! У него иное Предназначение. Счеты он может свести, но попутно. А главное – у него есть долг, большой долг перед людьми. Он ещё не мог припомнить, что именно он должен, но знал – это не шутки, не игра воспалённого воображения.

И ещё он знал, что память обязательно вернётся. Обязательно! Он вдруг снова увидел во тьме два серебристо светлых силуэта, корчащихся на поручнях старого звездного корабля, и увидел себя, беззащитного, голого, ничего не понимающего, посреди черноты Вселенной… Видение сразу пропало. Иван повернулся к Шару.

Исполин висел стоэтажной сферической глыбиной. И из нижней выпуклости-сферы источалось на землю бледное голубое сияние, высвечивая на неровной поверхности, усеянной палой листвой и каменьями, овальный дрожащий круг. Такого света Иван не видывал – казалось, фотоны замедлили свой бег и осыпались на землю неспешными игривыми снежинками. Это была сказочная и вместе с тем тихая, приглушенная феерия.

Иван знал, что ему надо делать. Он быстро пошёл к освещенному месту.

Но когда оставалось сделать всего пять или шесть шагов, свет померк. Иван до боли закусил губу. И всё же он встал точно туда, где только что плыл по земле волшебный феерический овал. Он стоял долго – минуту, а может, и две.

Эти минуты длились тягостно, бесконечно, веками они протянулись в нём. И свет снова вспыхнул. Но Иван его не увидел. Его уже не было в овале. Сияние освещало неживую осеннюю землю чужой планеты, и падали, падали фотоны-снежинки.


Он стоял посреди огромного зала. Никаких переходов, перебросов, передвижек не было – он очутился тут сразу, как только зажглось то-сияние.

Можно было подумать, что его ждали, готовились к его появлению здесь…

Но никто не встречал Ивана. Зал был пуст и тих.

Он побрел по направлению к ближайшей светло-серой стене. И когда подошёл к пей почти вплотную, на серой поверхности высветилось отверстие ровно по нему, в его рост… Тогда он отошел, отступил на два шага и переместился на двадцать метров вдоль стены. Встал. И снова прямо напротив него высветилось отверстие. Не дверь, не люк, не щель, а именно отверстие в стене. Иван не стал экспериментировать дальше. Он скользнул в отверстие и, прежде чем оно затянулось, обернулся, взглянул в зал – и там было темно, с его уходом из зала свет погас. Всё ясно. Иван двинулся вперёд по тускло освещенному простенькому коридорчику с серым полом, серыми стенами и серым сферическим потолком. Метров через двести он неожиданно ощутил, что стены расступаются, потолок пропадает в вышине, тает, а пол под ногами и вовсе исчезает. Он уже не шёл, а почти плыл по воздуху, и что-то яркое жёлтое горело впереди и немного вверху. Ещё через сто метров стены и вовсе пропали. Он висел посреди открытого, пространства, в котором не было ни верха, ни низа, ни сторон – всё было бело, прозрачно, пусто… лишь горел вдали жёлтый ослепительный шар, совсем не похожий на земное солнце, но не менее яркий. И всё-таки это не было только висением. Иван чувствовал, как он продолжает продвигаться вперёд, медленно лететь куда-то.

Ощущение парения было сказочным. Иван никогда не был ещё в таком прекрасном расположении духа, он ничего не боялся, он точно знал: здесь никто и ничто не причинят ему вреда. И ещё он почему-то знал, что пробудет здесь совсем недолго. Здесь нельзя быть долго, ибо здесь можно раствориться в этом великолепном чудесном воздухе и остаться навсегда. Откуда приходило понимание непонятных вещей? А кто знает! Иван понимал ответа не жди! Он грелся в лучах теплого и доброго желтого светила, приходил в себя после жуткой схватки с колдуном-карликом. Ему было хорошо. Невольно опять перед глазами вставала Земля, трава, рощица и тихое прохладное озерцо. Иван столь образно представил себе всё это, что в груди защемило, навернулась слеза.

Но он тут же смахнул её и схватился за лучемёт – откуда-то из немыслимой прозрачно-призрачной дали на него стремительно надвигалась голубая точка. Что это? Нападение? Очередной враг?! Нет. Иван разглядел это не точка, это шарик, голубой шарик в легкой белой пелене…

Это планета, да, приближающаяся планета! Впервые он видел приближающуюся планету не в бездонном чёрном мраке, а в кристальной чистоте, белизне. Фантастика!

Сказка! Чародейство! Иван зажмурил глаза. А когда открыл их, он ясно видел – это Земля, это Земной шар, таким он виден с геостационарной орбиты, нет, уже ближе, ближе… Земля вытесняла белизну, она занимала половину всего видимого пространства, две трети… Иван чётко различал материки, океаны, острова – вот проплыла Африка, напоминающая изъеденный оспой профиль негра, вот гигантская Евразия, Австралия-остров, перетянутая в талии Америка. Всё, уже и очертаний не видно, огромные синие пространства, Океан! Казалось, что не планета приближается, а сам Иван стремительно и неостановимо падает на неё, ещё совсем немного, несколько минут полета-падения, и конец! смерть!!! Нет, Иван знал, конца не будет, и смерти не будет, всё это иллюзия, всё это видение, расширенная телескопическая голограммой… Он уже различал очертания человеческих поселений. Но не узнавал их. Он, по роду своей работы владевший всеми знаниями Земли, прекрасно ориентировавшийся в её географии, топографии и топонимике, не мог остановить глаза на чём-то знакомом, привычном. Всё было иное!

Движение замедлялось. И падение замедлялось. Вот он уже висел на одной высоте, не более пятидесяти километров над поверхностью. И плыл, медленно плыл над Европой с запада на восток: каменистая Испания, зелёные горы, но где города – где Мадрид? Какие-то поблёскивающие сети были наброшены на поверхность живой цветущей Земли – это с высоты – «сети», понимал, Иван, а там, внизу? Пороги, каналы или что?! Он не мог разобраться, он тер глаза и всё надеялся увидеть знакомое, но нет… Франция… Его снова подняло вверх, выше, значительно выше. И снова он терялся в догадках: куда всё подевалось?! Вот Париж, это точно Париж?! Но почему знакомые силуэты лишь в самом центре – дома, Эйфелева башня, площади… а дальше снова нити сетей, разбегающиеся нити, пронизывающие буйствующую словно вырвавшуюся из-под контроля и вновь завоевавшую мир дикую природу: зелень, всюду зелень… У Ивана мелькнула в голове смутная мыслишка: может, была война, пока он тут блуждает и плутает. Земля, её цивилизация уничтожены, а трава, деревья, леса, вся зелень – они же разрастаются невероятно при малых дозах облучений, вот они и заполонили, «заселили» Землю… Нет! Не может быть!

Это могло быть лет двести назад, даже сто пятьдесят, но не сейчас.

Временами внизу возникали какие-то строения, дороги, площадки… Но казались они до того нежилыми, необитаемыми, что на них было страшно смотреть. Что же произошло? Что случилось с Землей?! У Ивана темнело в глазах, сердце выбивало дикий ритм. Вот Германия, вот её мелкие ухоженные городишки, пряничные городки, извивистые дорожки… но где люди, где машины, где, чёрт возьми гравилеты, аэробусы, где всё это?! Наваждение!

Галлюцинация! Чего они добиваются, показывая ему эти картины, чего?! Иван смотрел вниз и не знал, верить своим глазам или нет. Россия! Великая Россия! И снова пустынные городки, буйная зелень, серебристые нити… и Киевская София, и проспекты, и крутые спуски, зелёные горы, крохотная фигурка Святого Владимира с Крестом Господним, и ни одной машины, ни одного гравилета. Пустынная Земля! Пустынная Россия!

Обезлюдивший зелёный мир-музей! У Ивана потекли слезы из глаз. Что с ней?!

Что с Землей?! Куда все подевались?!

Его несло дальше, а может, это сама планета вращалась под ним. Скоро Москва, Москва! Ещё издали Иван увидал золотое сияние. В груди защемило. Он не видел ничего: ни улиц, старых и добрых, ни извива голубой ослепительно чистой Москва-реки, ни Кремля, хранимого двуглавыми венценосными орлами на Его башнях, ни Красной Великой площади, ни зеленых старинных крыш… он видел только это золотое сияние, неземной блеск огненно-солнечных Святых Куполов. Как и века назад над Россией стояла его Величайшая Святыня – Несокрушимый Храм Христа Спасителя – Путеводный Вселенский Маяк Всевышнего Духа. И этот Золотой Свет, это Сияние Истины освещали всю Великую Россию, всю Землю, весь созданный Творцом Мир. Остальное было делом мирским, обыденным… У Ивана отлегло от сердца. Он ясно понял, пока горят Золотым Сиянием эти Святые Купола, с Великой Россией ничего не случится, и жизнь на Земле будет, и Добро на ней будет, и Совесть, и Справедливость…

Он снова увидел себя, стоящим под этими Куполами, под сводами Храма.

Услышал: «Иди! И да будь благословен!»

А Москва уже уплывала. И набегали зелёные долы, голубели озера… и он стал снижаться над тем озером, в ту траву, и он упал в неё, упал лицом вниз, задохнулся от её терпкого духа, ткнулся лбом в сырую землю, не удержался, поцеловал её, припал к ней губами… и уснул.

Проснулся он в высоте. Земля уплывала от него, посверкивая серебристыми нитями, радуя глаз зеленью, переходящей в синеву. Вот она уже превратилась в шар, шарик, стала обращаться в голубую призрачную точку…

Но сверкнуло вдруг золотом, крохотной животворной золотинкой Святых Куполов. И Иван отчетливо осознал, что он видел это, именно это, что он когда-то, и не так давно, уже прощался с Землею, но наяву, в доподлинной жизни, и провожали его золотым сиянием Купола Храма, давали ему Знак. И он верил! Верил… Во что?! Память опять ускользала. Земля, где ты? В ослепительно белом просторе ничего кроме желтого теплого светила не было.

И вновь Ивана несло куда-то, влекло. Вновь ему было сказочно хорошо. И вновь будто из глубин пустоты стали сходиться к нему серые стены, серый пол, серый сферический потолок – они приближались, обретали ясные зримые контуры, пока не соединились и не превратились в длинный светлый коридор, по которому Иван вовсе не летел, а шёл, преодолевая тяжесть собственного тела, шёл, не спеша, медленно, шёл, пока не очутился перед отверстием в стене и не вошёл в темный зал, тот самый, из которого он когда-то вышел.

Стоило ему ступить на пол, в зале стало светло. Он знал, что сейчас надо идти в центр, туда, где стоял. И он пошёл. Отверстие за спиной затянулось.

Иван замер. Он ждал появления сияния. И фотоны-снежинки закружились вокруг него. И не было никаких ощущений.

И он уже стоял под сумрачным переливающимся небом возле развалин замка. И никакого висящего шара не видел. Только развалины, только земля в жухлой траве и жухлой листве, только чёрный тяжёлый свод небес…

Иван уселся на пыльную землю. Обхватил голову руками. Что же это было?

Он ничего не понимал. Машина перемещений? Нет, не машина! Мнемограф?

Непохоже.

Зал грез и видений? Бред! Всё бред! Откуда на этой чертовой планете все эти земные вещи, откуда?! Здесь что-то другое. Но он видел Землю, не макет, не грезу, не голограмму, а Землю – живую, настоящую! Почему он вышел из шара? Надо было облазить в нём всё, разобраться, понять! Нет! Это сейчас легко так говорить. А в шаре он был гостем. Его впустили и выпустили. Никто бы не дал ему нигде лазить… Ему показали то, чего он хотел. И всё! Не более! Обратного пути нет.

Сидеть сиднем было мало толку. И Иван побрел в замок. Ему хотелось покоя. Надо переждать до утра… Если оно здесь бывает, и в путь! Теперь надежда только на свои ноги и руки, на свою голову.

В спину веяло холодом, поднялся ветер, он гнал по земле палую листву, протяжно пел в руинах. Иван взобрался по крутой каменной лестнице наверх, по дороге вспугнув трёх существ с перепончатыми крыльями, похожих на земных летучих мышей, но более противных, гадких. Под сводами замка было тихо. Что за замок? Откуда он тут? И на каком вообще уровне развития находятся аборигены? Может, с ними и говорить-то не о чём, может, надо обождать с десяток веков? Замки, мечи, секиры, балахоны… но ведь и оптические волокна! голограммы! Д-статоры! Свихнуться можно!

По длинным переходам Иван пробрался в верхнее помещение замка, выше была только башенка с совершенно разрушенными изнутри ступенями. Иван даже не стал пытаться залезть на самый верх. Он выглянул в окно-бойницу – ветер растрепал его длинные волосы, разворошил бороду. Темнота, руины, мерцающее небо и гонимая ветром листва – ничего больше в этом мире не было.

Иван отошел от бойницы. И его внимание привлекла груда какого-то старья у стены. Сама по себе груда эта была неинтересна – хлам, тряпичный пыльный хлам.

Но она шевелилась. Крысы! – подумал поперву Иван. Что ещё могло быть под кучей дранья хоть и в ином мире! Иван облазил половину Вселенной, и он прекрасно знал, что крысы есть везде – пусть свои, местные, чём-то отличные или даже совсем не похожие на земных, но есть! А с крысами связываться – последнее дело!

И всё-таки он достал из-за широченного кожаного пояса меч и пару раз ткнул им в кучу. Резкий приглушенный плач остановил его. Это ещё что?

Ребенок?! Нет!

Иван отбросил в сторону полог тяжеленного проеденного насквозь занавеса – то ли портьеры, то ли бывшего балдахина – потом ещё что-то свалявшееся и сырое, пыль встала столбом в комнатушке. Сапогом сдвинул в сторону кучу мелкого мусора. Нечто юркое, вертлявое шмыгнуло из-под ног, затаилось в углу, притихло на миг, и вдруг разразилось жалобными рыданиями, писклявыми и противными.

Иван вскинул меч. Ещё миг – и он бы обрушил железо на голову своего давешнего противника. Омерзительный карлик-крысеныш, ставший ещё меньше и гаже, трясся в углу, пискляво рыдал, боялся поднять глаза на Ивана. По тельцу этого существа пробегали судороги, словно его трепало в агонии.

Балахон был темен и сыр.

Карлик загораживался своей корявой клюкой и причитал, бессвязно, гугняво.

Иван опустил меч, негоже его пакостить о всякую нечисть. Ему не было жалко карлика, хотя он видел, тот на последнем издыхании – вот-вот и совсем загнется.

– Кто ты? – спросил Иван вслух.

И ту же повторил свой вопрос мысленно, в привычной для многих обитателей Вселенной кодовой форме.

Он вспомнил, что его обеспечили на «базе» всем, абсолютно всем, но почему-то забыли про переговорник. А может, и не забыли?!

– Я умираю-ю-ю… – еле слышно донеслось из угла на самом что ни на есть русском языке, но с таким страшным захлебывающимся акцентом и неимоверной картавостью, что Иван поначалу не понял ничего.

– Я-а-а умир-р-ра-аю-ю… – протянул карлик вновь столь жалостливо, что Иван утратил последние сомнения, уверовал: вот сейчас умрет! и тогда он останется совсем один на безлюдной планете, посреди этих руин, и не будет даже ниточки, за которую можно зацепиться.

Только потом он вдруг удивился – откуда этот крысеныш…

– Не трогай меня, отойди от меня! – заверещал неожиданно карлик, чего-то испугавшись до смерти, не доверяя Ивану. – Уйди-ии!

Иван невольно отпрянул – не от страха, и не от неожиданности, а от накатившей брезгливости. И одновременно пришла мысль, что этот гаденыш всё-таки успел сканировать его мозг, считать если не всё, то многое, узнать язык и обучиться ему. Может, так, а может, и не так. Иван выжидал.

– Я тебе ничего плохого не сделал, – гнусавил карлик, – я наоборот хотел тебе помочь! Чего ты меня преследуешь?! Уходи-и-и! Нет, не уходи! Я умираю! Я вот прямо сейчас умру-у-у!!!

И это морщинистое ничтожество забилось в такой нешуточной истерике, что Ивану стало плохо, он отвернулся. Отвернулся, но успел заметить, как из-под капюшона на него, точнее, на его спину испытующе зыркнул совершенно спокойный и наглый выкаченный чёрный глаз – сверкнуло чёрным огоньком, и пропало! Рука сама по себе потянулась к рукояти меча.

Иван прыгнул в угол настолько неожиданно, что карлик не успел даже вздрогнуть. Острие меча вонзилось в грязный дубовый на вид пол рядом с корявой птичьей лапой, торчавшей из-под балахона.

– Убью! – пообещал Иван, холодно глядя на гаденыша. Он знал, что подобная нагло-трусливая нечисть признает только одно – силу.

В его голосе, взгляде и мыслях было столько решимости, что карлик клубком бросился в ноги, распластался и запричитал пуще прежнего. Он уже не собирался помирать.

– Всё расскажу! Всё! Только не губи! – частил он, захлебываясь и шмыгая носом. – Я тебе пригожусь!

Всё равно ты без меня пропадешь здесь, сгинешь ни за что-о-о…

– Кто ты? – повторил Иван свой первый вопрос.

– Я давно тут…

– Кто ты!!! – без интонаций прорычал Иван, удивившись собственному голосу.

– Я здесь был всегда! – заверещал карлик. – Я сам не знаю, кто я! Я всегда бродил по этим лабиринтам, подземельям, я ходил по утробе… и дальше, я везде был!

– Ладно, – согласился Иван, – тогда скажи хотя бы, как тебя зовут и как называют эту планету?

Карлик немного оправился от испуга, забился в угол и шмыгал длинным вислым носом ежесекундно. Смотрел он в пол.

– Что тебе в имени моем? И о какой планете ты говоришь?

Иван молча выдёрнул меч из пола, положил обе руки на рукоять, замер в ожидании.

– Меня зовут Авварон, – быстро проговорил съежившийся карлик, – Авварон Зурр бан-Тург в Шестом Воплощении Ога Семирожденного… Ну, говорит тебе это о чём-нибудь?

– Нет, не говорит, – сознался Иван. – Отвечай на второй вопрос!

– Здесь нет и никогда не было никаких планет! Это не вселенная! Не пространство!

– Верно, – согласился Иван, – это не Вселенная, это лишь очень маленькая её часть, планета, замкнутый мирок…

– Ошибаешься! – проговорил карлик с ехидцей, масляно посверкивая глазами-сливами. – Я знаком с космографией, можешь мне не объяснять про мирки… Здесь нет планет. Это не пространство, где болтаются всякие ваши планеты. Это Пристанище Навей, оно вне вселенных!

– Пристанище, так пристанище, – Иван решил уклониться от длительных и бесполезных дискуссий и подойти с другой стороны. – Здесь ведь есть люди, земляне? – спросил он полуутвердительно. Но голос его всё же дрогнул. Отвечай?

– Это мир, в котором есть всё, – философски ответил карлик Авварон. И уже совсем в наглую уставился на Ивана выпученными глазищами.

– Ты понимаешь, о чём я говорю. Не крути!

– У нас разные представления о землянах, – неожиданно выдал карлик, если ты имеешь ввиду смертных, подобных тебе, то они были в Пристанище… не знаю, есть ли они сейчас, прошло много времени, а они такие, ха-ха, недолговечные. – В глазах Авварона заиграло множество чувств, одно из главных было надменностью, осознанием собственного превосходства.

Но Иван не обращал на такие мелочи внимание. Всё переворачивалось с ног на голову. Он был абсолютно уверен, что в этом заброшенном мирке на краю Вселенной не только не слыхали о… нет, не может быть!

– Что ты знаешь о Земле?

– Всё! – ответил Авварон.

И по тому, что прозвучало в этом коротком слове, Иван понял – этот колдун, этот крысеныш, эта пресмыкающаяся нечисть действительно знает о Земле всё. Значит, дело не только в сканировании его мозга. Но в чём же ещё?!

– А в том, – проговорил вдруг карлик-колдун, – что Пристанище Навей – это часть Земли, запомни это и уясни. А вся ваша Вселенная лишь частица Пристанища или, вьражаясь понятнее для тебя, ваша Вселенная – пыльный закоулок нашего Мира!

Ну-ну, подумал про себя Иван, то, что ты мысли читаешь, милый друг, мы уже знаем, а про «пыльный закоулок» и Землю Разберёмся. Вся информация о землянах, которые по заверению пославших его сюда томились на колдовской планете, была наглухо заблокирована в его мозгу, беспокоиться, что карлик считает её не стоило, а остальное скрывать… а что, собственно, Ивану скрывать-то было?

– Разберёмся! – сказал он уже вслух. – А ты, мне поможешь.

Карлик скептически ухмыльнулся. И после небольшой паузы просопел еле слышно:

– Мне нужны твои ускорители и стимуляторы.

– Зачем? – спросил Иван.

– Я тебя не спрашиваю, зачем ты рыщешь в чужом доме.

– Хорошо.

Иван вытащил из клапана стимулятор и бросил шарик карлику Авварону.

Тот поймал его на лету, поймал нижней слюнявой губой и тут же проглотил. С минуту он лежал с закрытыми глазами. А потом встал. Он теперь казался повыше ростом, чем был при первой встрече, когда Иван принял его за призрака…

– А я и был там призраком, ха-ха; – сказал он почти без шмыганья, прихрюкивания и акцента, – в лесу я призрак, в утробе и подземелье полупризрак, здесь – сам видишь. А есть места, где я… – Авварон не договорил, спрятал глаза в тени капюшона.

– Мысли ты ловко угадываешь, – перевел Иван на другую тему и улыбнулся впервые за последнее время: – А теперь я попробую угадать кой-чего!

Он пристально вгляделся в Авварона, дал ему мыслеприказ раскрыться, снять все барьеры… и почувствовал, что барьеров никаких и нет, что пси-объёмы карлика полностью раскрыты… но в них – пустота, мрак, ничто!!!

Это было страшно. Иван никогда не сталкивался ни с чем подобным вместо сознания, подсознания и сверхсознания – всех этих внутренне-психических сущностей любого разумного существа – он видел и ощущал провал, бездонный колодец мрака. Под внешней оболочкой карлика скрывалось ничто! Нет, не может быть! Иван взмок от напряжения, он прощупывал колдуна насквозь и ни черта не видел. Он был близок к безумию, к истерике, и опять что-то его спасло, он отшатнулся в сторону и обернулся – карлик был там, за спиной, он вновь гипнотизировал Ивана тяжёлым взглядом. Да, это был именно он.

А в углу, у стены расплывался в полумраке его фантом, пустота, ничто.

Иван прощупывал «внутренности» пустоты! Нет! Хватит! Он прыгнул вперёд и сбил карлика с ног ударом сапога, загнал в угол, подавил его волю и стал проникать в его мозг… путанные, бессвязные мысли, страх, всё очень поверхностное, суетное, Ивану не удавалось заглянуть глубже, разглядеть что-то важное, нужное, за путаницей и страхом проглядывала всё та же тьма и пустота. Нет, хватит! Иван зацепился за что-то податливое и вязкое в мозгу карлика и трижды продиктовал команду: «Полное подчинение! Полное…»

Авварон привалился к стене, вытянул лапки, клюка выпала из сморщенной руки.

– Чего ты хочешь от меня, говори? – выдавил он.

– Ты поведешь меня! – сказал Иван вслух.

И ещё два раза повторил то же самое в концентрированном гипноприказе-установке: «Ты поведешь меня!» И усыпил карлика на три минуты.

За это малое время он успел собраться и немного отдохнуть, сбросить нервную напряженность. Голова немного кружилась – с Иваном это частенько случалось после таких вот поединков. Он не любил этих приёмов и вообще всех видов пси-подавления не переносил, ему всегда казалось это не совсем честным. Но не каждый вопрос можно было решить в мирной беседе, кулаками, мечом или лучемётом. Карлик ему ещё пригодится!

– Зря всё это, – пролепетал очнувшийся, ещё вялый Авварон. – Зря! Тут до тебя уже приходили шестеро. Где их могилы? Где их кости лежат? Никто не знает. Они пропали здесь, сгинули. Ты седьмой! И это только от вас, и только за последнее время! Отсюда никто не возвращается… а ведь ты мог уйти, я знаю, ты был в переместителе, я всё видел. Ты бы уже давно лежал в траве, на берегу озера…

– Заткнись, нечисть! – взорвался Иван.

– Молчу! Дай мне ещё стимулятор.

– Хватит. Нам пора идти!

– Кому это нам?

– Мне пора идти, – поправился Иван. – А ты меня поведешь!

– Куда?

Иван не знал, что и сказать.

– Куда?!

– Туда, где мне дадут ответы на все вопросы, понял?

Туда, где сейчас держат наших!

– А потом?

– Брось издеваться! – Иван явственно видел смех в глазах карлика. Если ты мне не будешь помогать, я тебя…

– Убьешь?!

– Убью! Ты должен выполнять все мои распоряжения, ты…

– Ты уверен? – карлик ухмыльнулся как-то особо нехорошо. И исчез.

Растворился в полумраке.

Иван крутил головой, пытаясь отыскать его. Но маленькой чёрной тени нигде не было. Он не видел карлика, он его не чувствовал. А как же установка, как же гипноприказ?!

– Я здесь!

Авварон стоял в бойнице. И ветер терзал складки его балахона. В спину ему тускло светила местная луна – сияние было мертвенным, лиловым. Раньше Иван что-то не видел тут никакой луны, наверное, вышла из-за туч.

– Я не уйду от тебя, – проговорил карлик полушепотом, – я на цепи. Но не тешь самолюбие, вовсе не ты выковал эти цепи, не ты посадил меня на них… хотя доля есть и твоей работенки! Дай мне стимулятор.

– Нет!

Иван привалился спиной к сырой стене. Ему хотелось плюнуть на всё, вернуться, на самом деле – зарыться с головой в траву, и всё забыть.

– Поздно! – тяжёлым голосом проговорил карлик Авварон. – Теперь уже поздно. Никогда не следует раскачивать маятник, не зная, как его потом можно остановить. Пошли?

Иван поднял голову.

– Пошли, не то упустим момент и придётся долго выжидать. А мне нельзя выжидать. Для меня в каждом пространстве свой срок… – сказав это, карлик словно бы испугался чего-то, запнулся. – Но Иван не придал никакого значения его испугу.

Иван уже стоял на ногах. Пошли так пошли!

По кривым осыпающимся лестницам без перил и ограждений они спустились вниз. Карлик Авварон Зурр бан-Тург семенил впереди, ежеминутно оглядываясь, – постукивая по плитам клюкой, тяжко вздыхая и сопя. Иван шёл сзади.

Под чёрным переливчатым небом было прохладно и ветрено. Поверхность земли стала голой и неприглядной, всю листву сбило к подножию замка и она там лежала грудами, округлыми холмиками.

– Перед рассветом здесь всегда дует, – пожаловался карлик. И указал клюкой направление, – туда. И не оглядывайся. Сейчас нельзя оглядываться, всё испортишь!

Иван усмехнулся. Он уже знал, как «не оглядываться».

Но на этот раз карлик, пожалуй, не лгал. Чувствовалось, что он нервничает, торопится. Они миновали заросшие мхом и лишайником руины, освещенные тусклым светом прорывающейся сквозь облака местной луны. Ивана так и тянуло оглянуться. Если бы Авварон промолчал, Иван шёл бы себе спокойно. А теперь даже шею что-то заломило, затылок свело. Сзади завывал ветер. Но завывал как-то чересчур протяжно и чувственно, как могло завывать лишь живое существо исполинских размеров.

Ощущались в этом вое надрыв и тоска, жутко становилось от него. Иван не стал оборачиваться. Но он немного повёл шеей и чуть скосил глаз. И его едва не парализовало. Позади чёрной безглазой громадиной нависал тот самый замок, из которого они вышли. Но был значительно выше, массивнее… и он всё время разрастался, тянулся во все стороны. Из его обвалившихся стен вытягивались шпили, шипы, башенки, гремели появившиеся невесть откуда здоровенные цепи, удерживавшие подъемные мосты, слышалось ржанье лошадей… но всего необычней было небо. Над замком полыхало багрово-чёрным полотнищем совсем другое небо.

– Не оглядывайся! Не смей! – завопил вдруг Авварон. – Ты с ума сошёл!

Мы оба останемся здесь навсегда! Бежим!!!

И они припустились во всю прыть – к дальним фуйнам, к холмам, в чернеющее небо. Карлик-колдун нёсся впереди, задрав полы своего балахона, только мелькали с непостижимой быстротой его птичьи уродливые лапы, казалось, их не две, а десяток.

Вой за спиной перерастал в надсадный глухой рев, багровые сполохи захватывали чёрную половину неба.

– Он пробуждается. Скорей!

– Кто он?! – на бегу поинтересовался Иван, он не привык прятаться от непонятного, загадочного, но сейчас он доверялся Авварону.

– Ол-У – Спящий Мир! Это наша смерть! Быстрее!

Он сегодня пробуждается раньше обычного. Ты видишь кровавое зарево?

Это рассвет! Это наша погибель! Через несколько минут здесь будет всё по-другому! Понял?!

Этот мир умирает на ночь, она длится долго. Но он пробуждается с рассветом, и величину дня никто не может предсказать. Демоны этого мира не терпят чужаков.

Они неслись во всю прыть к какому-то приземистому холму, похожему на плоский лунный кратер. Карлик почти летел, балахон развевался чёрным крылом. У Ивана перехватывало горло – всё-таки в этом мире было маловато кислорода. Но Иван был привычный ко всему.

– Ещё немного! И мы спасены!

Карлик с разбега прыгнул в кратер вниз головой, зацепился за что-то, повис, высунул голову в капюшоне. Иван глянул в отверстие кратера с возвышенности, с его гребнистого края, – ничего кроме тьмы он не увидал.

– Прыгай!

В черных зрачках Авварона отражались кровавые блики.

Иван прыгнул. И завяз в чём-то липком, сыром.

– Вот теперь можешь поглядеть малость! – рассмеялся вдруг Авварон. Гляди!

Иван, заподозривший было недоброе, ловушку, пригнулся, бултыхнул ногами и почувствовал, что он может передвигаться в этой трясине, может уйти вниз, может выскочить. Сразу полегчало. Вот тогда он и высунул голову. Ах, что творилось в недавно темном и мрачном мире под переливающимся холодным небом! Это было фантастическое зрелище!

Ослепительно-алые небеса слепили глаз, ураганной мощи ветер раскачивал лиловые, изумрудно-зелёные, малиновые стволы и ветви сказочных огромных растений, рвущихся вверх, вырастающих на глазах, воздух распарывали тут и там пронзительно-голубые молнии, хлестали одновременно и дождь и град, вдалеке прорывал алые выси неимоверный по высоте замок, разрастающийся к верху тысячами башен, шпилей, куполов, зубцов, гигантские чёрные птицы с перепончатыми многометровыми крыльями кружили над замком, то сбиваясь в стаи, то со звериным клекотом набрасываясь друг на друга. Но что больше всего поразило Ивана – это распахнутые широченные ворота и мчащаяся прямо из них к кратеру кавалькада всадников, восседающих на шестипалых рогатых чудовищах. Всадники были черны и страшны, они были закованы в броню с головы до пят.

Они стремительно надвигались, сжимая в руках тяжёлые тройные копья с алмазными наконечниками. Это было невозможно. Иван тряс головой и думал, что он сошёл с ума, что всё это ему мерещится, что вот сейчас все видения исчезнут и он придёт в себя. Мимо уха со свистом пролетел алмазный дротик, потом ещё один завяз в невидимой трясине.

– Вниз!!! – истошно завопил перепуганный карлик.

– Иду! – машинально откликнулся Иван.

Он пристально вглядывался в липа приближающихся всадников. Он должен был понять, кто это! Шестиногие чудовища его абсолютно не интересовали насмотрелся и не таких за годы странствий! Но всадники. Вот они всё ближе, ближе – десятки метров их отделяют, метры.

Иван видел шлемы, видел прорези для глаз и носов, он всё отлично видел… Но за прорезями не было видно лиц!

Под шлемами не было голов! Там вообще не было ничего! Только пустота… пустота! Демоны!!!

Иван нырнул вниз, ощущая, как кожа у виска прорывается алмазным наконечником копья – он увернулся, ещё немного, и крышка, конец! Всё, хватит рисковать!

Карлик Авварон, вцепившись снизу в его штанину тянул и тянул, они погружались в вязкое месиво, тьма застила глаза. Не прошло и двух минут, как Иван оказался на краю кратера, того самого. Он цеплялся руками за пологий каменный край, тянулся вверх. Авварон уже сидел на гребне, тяжело, дышал, отряхивал край балахона и кривил оттопыренную и как всегда слюнявую губу. Темное небо мирно висело над кратером.

– Что случилось? – поинтересовался Иван. Он ни черта не понимал. – Мы опять там… ночью?

– Да нет, – проворчал карлик, будто нехотя, с ленцой, – мы успели уйти.

Иван вылез из вязкой тьмы-жижи. Перевалился через край, сполз вниз. В этом мире было темно, сыро, пустынно. Даже развалин и руин не было тут. Две синюшно-бледных луны, одна чуть больше, другая меньше, светили свысока.

– Пойдем! – бросил карлик.

– Что-нибудь спевдка, может чего-то будет? – спросил Иван.

– Здесь, ничего не бывает, – ответил Авварон, – это просто пустыня. Хочешь, оставайся в ней.

– Да нет уж, – сказал Иван. – В пустыне нам не резон.

На этот раз они шли изнурительно долго. Время здесь отсутствовало. По прикидке Ивана прошло не меньше сорока часов, прежде чем они добрались до сглаженных стареньких уютненьких нор с милыми вороночками на вершинах холмиков.

– Погоди здесь! – приказал карлик и пошёл вверх, к воронке. Пыль, щебень, песок летели из-под его когтистых лап…

Иван покорно ждал. Он почему-то жалел, что позорно сбежал из пробудившегося мира Ол-У. Не пристало ему, бегать-то! Всегда опасность встречал лицом к лиху. А тут какие-то пробудившиеся от спячки демоны… ну и что? – Демонов, что ли, не видали? Там была жизнь, пробудившаяся жизнь, а следовательно, и возможность поиска… А здесь – пустыня, смерть, ничто!

Карлик высунул из воронки свою мерзкую морду, оттопырил губу и сказал напыщенно:

– Жди здесь! Ничего не бойся, когда я появлюсь, ты узнаешь меня.

– Узнаю, узнаю, – заверил его Иван.

Авварон недобро рассмеялся, сверкнул чёрным глазом. Он явно что-то не договаривал. Холодало. Иван зябко ежился, передергивал плечами и вспоминал скафандр, оставшийся за преградой.

Через двадцать минут он сделал заключение – карлик его обманул, и сбежал. Ищи теперь ветра в поле. Надо не зевать, не быть таким доверчивым. Правильно всегда говаривал Дил Бронкс: «Ваня, простота – она ведь хуже воровства, погубит она тебя!» Ещё через четвёрть часа он совершенно уверился в мысли, что его провели как ребенка. Встал. И уныло побрел по холодной каменистой пустыне с её разрушенными от старости горами-пригорками. Попадись ему сейчас карлик-крысеныш, он бы его сжег из лучемёта, растоптал, в порошок бы стёр, а потом оживил бы и ответ заставил держать.

В пустыне было тихо, и потому Иван невольно вздрогнул, когда откуда-то сзади раздался полушип-полусвист, какой бывает, если из неисправного баллона вдруг вырывается газ или дыхательная смесь. Иван спрятался за кряжистый выступ полуразрушенной скалы, пригляделся. Из далекого холмика-воронки, может, того самого, в который полез обманщик Авварон, а может, из другого, поднималась вверх струя светящегося серебристого газа или просто подкрашенного дыма.

Анализаторов у Ивана не было, и он не мог определить на расстоянии, что это. Газ или дым не растекался клубами по земле, он был явно легче воздуха, и потому поднимался вверх. Но как-то неестественно медленно, нарушая все законы природы.

Опасаться этого призрачного извержения вроде бы не было причины, и Иван вышел из-за выступа, встал в полный рост, созерцая необычную картину.

Наверху, начиная с двадцати-тридцати метров от поверхности и выше струя газа начинала расширяться, клубиться, отчего всё становилось похожим на гигантский гриб, возникающий после ядерных взрывов. Но взрыва-то не было!

Иван это знал. Бежать? Зачем? От чего?! Иван стоял и смотрел. Сейчас струя и облако рассосутся, газ, вырвавшийся из какого-то подземного объёма, смешается с воздухом и всё закончится, и опять будет сыро и пусто в мире под двумя лунами.

Но странное клубящееся облако не рассеивалось.

Наоборот, оно стало вдруг принимать совершенно невозможные для облака очертания: вот возник выпуклый нарыв, вырвались по сторонам два цилиндрических шлейфа, заклубилось что-то разлапистое на их концах, а нарыв тем временем превратился в неправильной формы шар, потом эллипсоид, потом.

Иван глазам своим не верил! Гигантский столб-облако медленно и неостановимо превращался в непомерную человеческую фигуру с головой, грудью, разведенными в стороны руками. Всё обретало завершенность, зримость вырисовывались черты лица, обозначались пальцы на руках, кривилась улыбка на исполинских губах… Лицо смотрело вниз из-под надвинутого на глаза капюшона, длинные рукава балахона скрывали кисти рук. И всё это покачивалось, плыло в чёрном сумрачном небе, нависало над мертвым миром и стоящим посреди этого мира Иваном.

Длинный вислый нос, выпученные глазища, крючковатые пальцы… Сомнений не оставалось. Иван сжал ложе лучемёта. Он не ожидал ничего хорошего от карлика-колдуна, который вдруг стал исполином. А это был именно Авварон, увеличившийся в сотни тысяч раз, застилающий четвёрть неба, нависающий над Иваном серебристо-чёрной громадиной.

– Да! Это я! – прогрохотало с небес. – Ты угадал!

Стой на месте и не шевелись!

Иван застыл статуей. Он был готов ко всему. Он мог за себя постоять, и его вовсе не пугало газовое облако пусть и чудовищных размеров.

А тем временем огромные скрюченные руки тянулись к нему. Они опускались всё ниже и ниже, пальцы слегка подрагивали, будто предвкушая биения жертвы. Страшное испещренное оспинами и морщинами лицо Авварона склонялось над беззащитным землянином. Всё это было настолько нереально, сказочно, что Иван не мог сосредоточиться на главном, не мог уловить, откуда придёт опасность. Руки? Нет, этими газообразными, почти бесплотными ручищами с ним ничего не сделать, он пройдёт сквозь них, не ощутив их прикосновений. Глаза с их гипнотической силой, колдовской властью? Нет! Это глаза фантома, в них нет силы… Чудовище нависало, застилая уже всё небо, не давая бежать, искать лазейки. Ощеренный километровый рот грозил призрачными кривыми зубами. Нет! И только когда деваться уже было некуда, Иван заметил небольшую, но очень темную, почти чёрную дыру под капюшоном, прямо между разросшимися кудлатыми бровями. Из этой дыры исходила непонятная влекущая энергия, она поднимала на землей, тянула, втягивала в дыру. Иван почувствовал, как его ноги отрываются от каменистой поверхности.

Уцепиться было не за что. Его затягивало в чёрную дыру, словно в водоворот.

Огромные расплывчатые пальцы почти касались его тела, чёрт лица Иван уже не видел – они были слишком велики и слишком близки. А вот дыра обретала совершенно реальные объёмы – это был непроницаемый чёрный колодец.

Ивана всасывало в него неудержимо.

Смешно было барахтаться, сопротивляться. Иван лишь придерживал руками меч и лучемёт. Он полагался исключительно на случай. Или вообще ни на что.

В глазах у него смеркалось. И потому он не увидел того, что было в колодце.

Сознание покинуло его раньше.

#### Часть 2. Злой морок

Трава была пересохшей и местами прелой, она источала сладковатый запах и щекотала лицо. Наверное, там, наверху дул ветер. Иван ещё не видел ничего, но он знал, что лежит в траве – густой, дикой траве, какая бывает лишь на лугах да в поймах рек. Всё это было ему знакомо. Он только не помнил, когда умудрился заснуть. Они долго говорили со стариком-священником, спорили и соглашались, Иван больше молчал. А с озера веяло прохладой, и всё было неплохо… но провал, проклятый провал в памяти! Он вернулся с Гадры, нет, с Сельмы? По чёму он никак не может вспомнить, где был в последний раз? Сейчас он на Земле, в отпуске, на земелюшке Вологодской, у родного озера. А вот раньше? В голове всплывало непонятное слово Хархан. Оно перекручивалось и звучало то так, то этак буква «а» то пропадала, то звучала протяжней – и получалось Ха-арха-ан, Хархан-А-а… слово замыкалось в кольцо, теряло начало. Бред! И всё же вот он под сводами, светлыми, высокими, он в Храме, и он слышит доброе напутствие перед дальней тревожной дорогой, его провожают словно на смерть, словно уже отпевают. Нет, не все его так провожают. Под сводами звучит: «Иди! И да будь благословен!» И он уходит.

Он собирается куда-то… Иван приоткрыл один глаз – по широкой и чуть пожелтевшей травинке ползла чёрная странная букашка с усиками-антеннами. Он что, уже вернулся? Или не улетал никуда?! Чего гадать, надо просто встать, стряхнуть с себя паутину липкого сна, и всё сразу вспомнится. Но вставать не хотелось. Хотелось только вытащить из-под бока лучемёт, уж больно мешает, ребра занемели. Но лень! Иван всё же сунул руку под себя, сдвинул лучемёт. И его пронзила ясная до нелепости мысль: а откуда у него тут, на Земле, в травке-муравке, спрашивается, лучемёт, десантное боевое оружие?!

Он открыл второй глаз, перевернулся на спину – по небу плыли серые невеселые облака. А где священник? Где береза, под которой он засыпал? Иван приподнялся, сей, упираясь руками в землю. Где озеро?! Что за дела вообще?!

Что за шутки?! И где эти самые шутники, что переволокли его, спящего, сюда, под какие-то хлипкие, трясущиеся на ветру осины, к этому вонючему болоту.

Иван встал на ноги. С болота и впрямь весло падалью и дрянью. Хорошие дела!

А это что? Он в полной растерянности уставился на здоровенный двуручный меч с витой рукоятью и проржавевшим местами лезвием.

Он жив? Разве его не затянуло а колодец?! Всё обрушилось на него сразу. Только в этот миг он проснулся по-настоящему. Чёрт возьми! Это вовсе не Земля! Это треклятая планета Навей! Опять его занесло в лес! Иван подошёл к ближайшей осине, потрогал её руками – настоящая. Нет, это не лес-преддверие, не лес-лабиринт, это совсем другой лес! Ну и ладно, ну и пускай! Он сделал ещё два шага и провалился ногой в трясину, еле успел вытащить. Но где этот обманщик? Где он, карлик-исполин?! Бросил его?

Сбежал?! Иван был очень зол на Авварона. Хотя понимал рассудком, что злиться на эту нечисть и смешно и глупо.

Голова трещала, раскалывалась. Ноги дрожали. Иван вытащил из клапана шарик стимулятора и проглотил. Не прошло и минуты, как кровь забурлила в жилах, мышцы налились силой, голова прояснилась. Рано, рано отчаиваться!

Иван расправил плечи. И дал пробный залп из лучемёта. Тот работал нормально, стало быть, никакие переходы и перемещения на него не действуют – уже это хорошо. Но что же это была за дыра, что за колодец? Ах, сколько вопросов! Бесчисленное множество. А вот ответов нет.

Э-ге-гей! Лю-юди-и!!! – протяжно прокричал Иван в серое небо, заведомо зная, что никто не откликнется.

Не отозвалось даже эхо.

Полдня Иван обходил болото краем и никак не мог выбиться на дорогу. Он почему-то был твёрдо уверен, что здесь есть дорога или хотя бы тропа, тропиночка, по которой он непременно куда-нибудь доберется. Но вот откуда в этот чертов мир попали простецкие российские осины? Эта мысль не давала покоя Ивану. Он успокаивал себя рассуждением, что, значит, полоса такая, растут осины, почва соответствующая, климат… всё это было нелепо, причем тут климат? Вот на Гадре, к примеру, бывает страшно жарко, но ведь там не растут баобабы! Правда, карлик-мошенник говорил что-то путанное про какое-то «пристанище», которое, якобы, частица Земли, а само больше Вселенной или нечто в этом роде, галиматья, бред! Надо просто мириться с реальностью и не рассуждать, не ломать голову, а то свихнуться можно.

Временами болото начинало дышать и чавкать, булькать, пускать пузыри.

Водяной балуется, сказали бы на Земле. А тут – какие к дьяволу водяные!

Осины сменял сумрачный расхристранный и драный ельник, кое-где торчали обглоданные сосны с пожухлыми редкими кронами.

Начинало темнеть. Подкрадывались сумерки. Иван знал, что в лесу ночь наступает мгновенно, стоит только солнышку уйти за верхушки деревьев, и всё. А у него ни прожектора, ни аварийного фонаря – всё там, за «преградой», леший её побери! И где эта преграда теперь. Может, он опять переместился и находится по ту её сторону. Нет, так можно бродить до Второго Пришествия, до полного умопомешательства!

Далекий полупризрачный огонек промелькнул в переплетениях ветвей и пропал. Иван насторожился, что там? Болотные гнилушки? Волчий глаз? Жилье?

Что бы ни было, а надо брести туда, авось повезет. Он отбросил волосы назад, поправил ремень – и пошёл на огонек.

Чутье подсказывало – там можно будет укрыться на ночь. Но чутье могло и обмануть, завести в ловушку.

Болотистая топкая почва хлюпала под ногами – и всё же меж стволов бежала тропиночка. Как же так, Иван не мог взять в толк, сосны растут на песке, где повыше, а тут топи, хляби… Ладно! Вот огонек снова мелькнул. И не пропал! Иван зацепил его глазом. И чуть не вприпрыжку бросился вперёд.

Посреди леса, на еле приметной полянке стоял домик, развалюха деревянная убогая избушка, какие Иван видал только на картинках. Заборчик, перекошенный, редкий, ветхий в десяток кривых загогулин, вовсе не преграждал доступа в избушку, сложенную из почерневших от древности бревен… нет, это сама избушка была древней, а складывали её наверняка из свежесрубленных и душисто пахнущих стволов-бревнышек лет эдак тыщу назад.

Вон, островерхая крыша, чёрная дырявая, совсем поехала, перекосилась. А окна?! В них не было ни стекол, ни плёнки – не окна, а прорубленные в мир дырки. И всё же от избушки веяло чём-то родным, тёплым. Иван стоял перед покосившейся дверью и не мог решиться, сделать шаг.

Небо почернело. Из-за какого-то неразличимого во тьме облака выплыла ущербная луна-месяц. Была она больше земной раза в два, но точь-в-точь походила на неё. Луна залила избушку призрачным светом, почти свела на нет мерцающий огонек из окошка. Иван про огонек и забыл совсем. Раз там, внутри, горит что-то, значит, там есть кто-то, напрашивался нехитрый вывод. А значит, ломиться не следует, надо по-доброму.

Иван три раза постучал в бревенчатую дверь и спросил вежливо:

– Есть кто живой, отзовись?

Никто не отзывался. Но Иван не спешил.

Он только теперь заметил, что под самой крышей на чёрном выступе, прикованный к нему ржавой цепью, сидел взлохмаченный и сердитый филин и глядел вниз светящимися жёлтыми глазами. Филин был какой-то странный конец крыла у него заканчивался скрюченной мышьей лапкой, а в лапке была зажата палочка, клюка. Кого-то филин напоминал, но Иван не мог понять, кого. Взгляд у ночной птицы был очень умный, человечий взгляд. И это напугало Ивана. Прежде, чем он успел как-то проявить свой испуг или предпринять что-либо, филин вдруг взлетел, выдрав цепь из чёрного кольца, ухнул глухо три раза, взмахнул крыльями – и улетел в сторону желтой луны, только тень его высветилась чёрным силуэтом.

Иван выждал немного. И ещё постучал.

– Эй, хозяин дома или нет? – снова поинтересовался он.

Что-то загромыхало, заскрипело внутри.

И картавый, противный голосок пробубнил:

– Нету тут никакого хозяина. А ты входи давай, чего ждешь!

Иван распахнул дверь. И ударился головой о притолоку. В сенях было темно и душно. Он ещё дважды ударялся – плечом и локтем, сбил что-то большое и пыльное, попал рукой в кадку с водой, ткнулся лицом в пук душистой высушенной травки и только после этого нашёл дверцу в горницу, отворил её.

Горенка была совсем крохотной три метра на четыре, чёрный потолок нависал низко, полки с рухлядью, матерые табуреты, сколоченные криво, но на совесть, скрипучие половицы, паутина по углам такая, какую можно сплести за долгие годы, сырость и тлен, разбросанные по полу еловые шишки, солома, широкая низкая лавка с каким-то брошенным на неё то ли тулупом, то ли армяком, а у крохотного косого окошка – лампада с огонечком, фителек еле видный, огонек слабенький – светло в горенке не от неё, а от луны, пробивающейся в окошко и в дыру потолочную. Низкий дубовый стол ближе к окошку.

И самое неожиданное для Ивана и необъяснимое, от чего он и дара речи лишился…

…Посреди стола сидел, скорчившись и обхватив двумя руками клюку, карлик Авварон Зурр бан-Тург в каком-то там воплощении кого-то… Иван прислонился к косяку, ноги у него подогнулись.

– Ну чего встал как вкопанный? – проворчал карлик и ткнул пальцем в дубовую табуретку. – Присаживайся, странник.

Вся злость и обида на карлика-обманщика куда-то подевались, улетучились. Иван теперь был рад любой живой душе.

Он уселся и стал ждать.

– Ночь передохнем здесь, – сказал Авварон. – А угрюм в путь.

Иван кивнул.

– Что, молчишь? Страшно?! – карлик явно злорадствовал. Не было в нём души, ох не было!

Иван почувствовал, что колдун потихоньку прощупывает его мозг. Он не стад ничего говорить, просто положил лучемёт на колени в выразительно поглядел в чёрные влажные глаза. Карлик всё понял, он уважал силу.

– Ну, давай, рассказывай! – проговорил Иван тихо и твёрдо.

– У себя на Земле будешь командовать! – озлобился Авварон. – Здесь не твой мир, Иван, не твой. Хочешь в нём уцелеть до поры до времени помалкивай да приглядывайся.

– Или ты всё выложишь прямо сейчас, – сказал Иван так же тихо и так же твёрдо, – или из этой избушки тебе не выбраться. Хватит водить меня за нос!

– Я мог бы вообще не возвращаться за тобой, понял?

Ушел бы через воронку, и дело с концом. А тебя барьер никогда бы не пропустил. Скажи спасибо! – Птичьи лапы карлика царапали темную поверхность стола, оставляя на ней белые отметины, с губы падала на балахон тягучая слюна.

«Почему он никогда не снимает капюшона, не откидывает его?» – подумал Иван ни с того ни с сего. И уставился на карлика, сидящего перед ним на столе и даже не пытающегося перебраться на лавку или табурет.

– Не твоего ума дело! – обиженно заявил Авварон.

Опять он читал мысли. Иван нахмурился.

– Ладно, слушай! – Авварон сгорбился, спрятал лапы под полы балахона.

– Я тебе кое-что расскажу. Но сперва условимся об одной вещи, ладно?

– Это какой ещё? – поинтересовался Иван.

– Ты мне расскажешь всё, что знаешь про Хархан?! – жестко сказал карлик. – Без утайки!

Иван чуть не встал. Откуда этот-то хмырь слыхал про какой-то Хархан?

Что они все заладили одно и то же?! И почему он должен знать что-то про этот дурацкий Хархан, на котором он никогда не был?!

– Был! – выдал карлик решительно. – Ты был там!

– Помешательство какое-то, – проворчал Иван, – Ты вот чего, любезный в Шестом Воплощении Ага…

– Семирожденного Ога! – поправил карлик.

– Хорошо, пусть будет Ога, – согласился Иван. – Ты вот чего пойми, что ещё, скажем, пойти туда, не знаю куда, я кое-как смогу, сам видишь. А вот рассказать о том, чего не знаю – тут уж, брат Авварон, извини. Если хочешь, я тебе расскажу про Землю.

– Про Землю я знаю всё! – отрезал карлик. – Мне от тебя нужны ускорители, стимуляторы и мне нужно знать всё о Хархане-А! Ну, с первыми двумя, ясно. Я мог бы тебя погубить ещё во Внешнем Круге, понял? Я мог тебя убить, усыпить, превратить в зомби, в животное… и просто забрать твои ускорители и стимуляторы. Ты видишь, я откровенен с тобой!

– Да уж, ничего не скажешь, – кивнул Иван, – ну, режь дальше правду матку!

– Но я этого не сделал. А почему?

– Почему? – с самым наивным видом переспросил Иван и положил руки на стол, отвернулся к окошку, уставился на луну.

– А потому, что мне нужно кое-что из твоей памяти!

Из её блокированного сектора, Иван! И я тебя не убью, пока не считаю эту информацию, понял? – карлик смотрел на Ивана серьёзными и печальными глазами.

– Блокированный сектор?

– Не делай вид, что ты удивлен. Всё прекрасно понимаешь. Я не знаю кто, но кто-то сделал это. Скажи им спасибо, Ваня!

– Всем вам превеликое спасибо! – Иван склонил голову, пряча саркастическую улыбку. – Благодетели!

– Ты многого не понимаешь пока. А ещё большего не поймешь никогда. Я не прошу от тебя информации о Хархане-А и Меж-Арх-Аанье сейчас. Но пообещай, что ты её выдашь мне добром, без принуждения, когда сектор будет разблокирован. Обещаешь?!

– Трудно вообще-то обещать то, о чём не имеешь представления. Но если эта информация не во вред Земле и землянам, я поделюсь ею с тобой, Авварон Зурр бан-Тург, поделюсь, обещаю тебе это.

– Обещаниям я цену знаю, – проворчал карлик. – Но хорошо! Помни о своих словах!

– Помню! – заверил Иван. – Теперь ты рассказывай.

Глядишь, хоть ночь скоротаем.

Карлик устроился на столе поудобнее, вытащил из складок балахона коричневый комочек, аккуратно положил его в рот и принялся жевать. Глазищи у него сразу заблестели. А может, он просто повернулся ближе к окошку, и в его зрачках заиграл отблеск луны? Какая разница. Иван приготовился выслушать Авварона. Больше узнать об этом странном мире было не от кого.

– С моей помощью, – начал карлик, – ты Иван, прошел четыре Круга Внешнего Барьера. Почти никто не добирался до Третьего, а тебе вот повезло.

Ты знаешь, сколько странников сгинуло на подходах к самому Пристанищу?

Нет?! Ты мне всё равно не поверишь, если я тебе скажу! Этот мир не ваша Земля, и не ваша Вселенная, где всё просто и прямолинейно. Здесь всё иначе, Иван. И показать на пальцах это невозможно, надо испытать этот мир во всех его ипостасях на своей собственной шкуре.

– Да уж хоть чего-нибудь да поймем, – вклинился Иван, – Разберёмся кое в чём своим убогим умишком.

– Не ерничай! – Карлик нахмурился и перестал жевать. – Ты наверняка думал и догадывался, что здесь много слоев, много всяких преддверий, прикрывающих саму, как ты выражаешься, планету. И ты надеялся, что будешь идти через шлюзы из слоя в слой, пока не проникнешь в самую сердцевину и не разберешься там на месте, верно?

– Очень ты прозорливый, – кивнул Иван, – прямо диву на тебя даюсь.

– А всё не так просто, Ваня. Ты никогда и никуда бы не добрался даже за десять тысяч лег, если б смог столько протянуть. В Охранительном Слое помимо системы заговоренных барьеров и шлюзов намотаны во всех семи измерениях гирлянды миров-призраков с люками из одного в другой. Вечности не хватит, чтобы пройти их все и выбраться из них живым! Эти миры соединены пуповинами, при желании люки можно найти, можно найти и кратчайшие пути в каждом мире – это многомерный лабиринт, из которого нет выхода в Пристанище! Но и это не всё. Миры-гирлянды пересечены отходными сферами-веретенами – сколько их, никто не знает, очень много, не меньше, чем атомов в Мироздании. И каждая, заметь, каждая имеет выход в свою точку этой вашей Вселенной, на свою планету, свой астероид, свою звезду. На пересечении двенадцати тысяч сфер-веретен в Узловой Точке проходит Нулевой Канал – это выход в Иную Вселенную. Сколько каналов, тоже никто не знает. И каждый из каналов идёт только в свою Вселенную. Вот так! Поэтому, Ваня, я говорил, что ваша Вселенная – лишь часть нашего мира, лишь малая частица Пристанища Навей. А почему Пристанище само часть Земли, я тебе расскажу позже, договорились?!

Иван понял не всё, но головою кивнул. Его больше сейчас интересовала практическая сторона дела, а не строение вселенных, какие бы к ним каналы ни вели. Ему надоели эти многомерные и многопространственные миры, о которых ему без конца говорили, в которых он, якобы, плутал, и в перемещении по которым у него, дескать, большой опыт. Всплыла в памяти, правда, странная картина: остров, толпы беснующихся трехглазых существ в странных одеяниях, старуха с кривым острым кинжалом и плоской чашей, страшенные рогатые идолы, штабели бревен, словно бы приготовленные для кострища, и высеченный толстенный столб.

Иван заметил, что карлик неожиданно напрягся, весь прямо подался вперёд, не сводя с него чёрного проникающего внутрь взгляда. И он усилием воли прогнал всплывшую картину. Тряхнул головой, шумно выдохнул воздух и потёр переносицу.

– Разблокируем! – заверил его Авварон, засуетившись как-то странно и радостно, кривя губы и шмыгая носом, суча кривыми ножками и роняя слюну.

А вдруг и поможет, а? – подумалось Ивану. – Какие бы у него ни были корыстные интересы – а вдруг? Хотелось в это верить. Но и доверяться особо колдуну Иван не мог.

– Давай, дальше говори, – сказал он. – Меня интересуют три вещи: вход, заложники, выход!

Авварон сразу посмирнел.

– А почему ты решил, что здесь есть какие-то заложники? Несешь нелепицу! Ну как на тебя, Иван, можно положиться?!

– Выкладывай! – потребовал Иван.

– Нечего мне выкладывать. Вот прибудешь на место, сам всё и поймешь. А раньше времени выводы делать не надо! – карлик даже обиделся и его оттопыренная губа стала совсем уродливой.

– Я тебя понял так, поганое ты отродье, – зло проговорил Иван, – что дорогу ты мне не укажешь, темнить будешь до конца! И чего меня там ждёт, тоже не скажешь! Так как же тебе доверять? Может, ты меня словно овцу на заклание ведешь, чёртово семя?! – Рука побелела на рукояти меча. Голос Ивана дрожал.

Карлик не на шутку испугался, он не был расположен сейчас к единоборству, и это бросалось в глаза. Он отодвинулся подальше, на самый край стола, так, что чуть не слетел с него, засопел, захлюпал.

– Ну чего ты так сразу, разве так разговоры разговаривают, – затарахтел он на одной ноте, – всё будет нормально, ты уж мне доверься, Иван. Ну как я тебе про дорогу расскажу, если дороги-то нет, понял, а есть цепь перемещений?! Тут маршрут не нарисуешь на листочке, в какой-нибудь компьютер не заложишь, это можно только вот здесь… – он постучал себя по голове пальцем, не снимая капюшона, сквозь чёрную ткань, – …только вот здесь держать! Да я тебе и так уже почти всё выложил как лучшему другу!

Иван усмехнулся. Озлобление словно рукой сняло.

Вот оказывается как, они уже «лучшие друзья»!

В темном ночном лесу ухал филин. В свете луны летали чёрные тени, крыластые и ушастые, похожие на нетопырей. Земля! Самая настоящая Земля!

Если бы Иван не знал совершенно точно, что он за тысячи парсеков от Земли, он бы и сомневаться не стал, что это родной с детства мир, родная планета, больше того, что это русский лес где-то на севере, где топи непроходимее, а ночи длиннее.

– Хорошо, – сказал он, – поглядим, какой ты друг!

Карлик спрыгнул со стола, резво прошлепал в угол – в темень и сырость.

Вытащил из кучи старья почерневший от времени свиток.

– Вот чего нам надо! – напыщенно провозгласил он.

И важно, без привычной суетности подошёл к Ивану. – Гляди!

Его морщинистые ручки-лапки с чёрными невесть когда в последний раз стриженными ногтями развернули свиток – был тот небольшой, полметра на полметра, но в руках Авварона казался огромным. Края загибались, все они были изъедены, источены…

Иван заглянул в пожелтевший от времени пергамент.

Всё изображенное на нем было похоже на карту, но какую-то странную варварскую карту, составленную существом, не имеющим ни малейшего понятия о картографии, масштабах, пропорциях и прочих делах. Невообразимое переплетение дорог, рек, – троп и вообще непонятных линий было как бы сетью наброшено на ещё более невообразимое сплетение и наложение гор, лесов, озер, морей, пустынь. Вдобавок пергамент испещряли тысячи точек и точечек, стрелок и стрелочек, пометок, загогулин, неведомых знаков и чёрт-те чего!

Глаза болели от этого мельтешения.

Иван невольно отодвинулся назад.

– Ну и дурень же ты! – насмешливо сказал карлик. – Разве ж так глядят!

Иван еле сдержался, чтобы не залепить затрещину наглецу.

– Прикрой один глаз! И поближе, поближе! – командовал Авварон.

Иван прижмурился, взял варварскую карту из лап карлика. Поднес ближе к липу… И чуть было не отбросил её от себя. Не может быть! Он открыл второй глаз – пергамент как пергамент, средневековая мазня, ничего серьёзного.

Снова прижмурился.

Словно распахнулось вдруг окно в бездонный, бескрайний мир ослепительно сияющий, непонятный.

Иван такое видел впервые. Он вообще не мог себе представить, что такое можно увидеть простым человеческим глазом. В странном мире не было ни верха, ни низа, ни неба, ни земли… это была фантастическая Пропасть, но не Чёрная Пропасть Смерти, хорошо знакомая Ивану, а какая-то совсем иная, наполненная изумительными сверкающими красками, феерическими сияниями, переливами. В этой Пропасти одновременно двигалось и перемещалось во всех возможных и невозможных направлениях столько предметов, существ, теней и вообще непонятного, что ни на чем невозможно было остановить глаза – мир Пропасти жил. Да ещё как жил!

– Вот так-то, Ваня, – подал голос Авварон, пригорюнившийся и осипший, сидим мы всю жизнь в тёмной клети, взаперти, а как выпадает возможность в мир-то взглянуть через окошко, так и голова кругом идёт, не верим глазам своим! А ты верь, Иван, верь!

Иван не отводил взгляда от провала в распахнутом свитке. Он пытался уловить в движениях и мельтешений нечто осмысленное, объяснимое. И одновременно думал, какая же тут премудрость, что за механика и оптика, что за чудо этот свиток? Он перебирал в уме все последние достижения человечества, но ничего похожего не находил – это было не телевидение, не голография, не мнемоскопия и тем более не галлюцинациовизорные эффекты… это было просто чудо! Казалось, вот сейчас оторви руки от краёв почерневшего свитка, прыгни в окошко рыбкой и очутишься в Пропасти, в сияющем чудесном мире. В этот необъятный колодец так и манило.

– Ну что, Ваня, веришь в этот мир? – проникновенно, прочувственно спросил карлик и прихлюпнул носом.

– Верю, – отозвался сомнамбулой Иван.

– Ну и дурак! – неожиданно ледяным тоном заключил Авварон. В его голосе звучали явные нотки презрения. – Дурак! Никакой это не мир, это всего-навсего объёмная карта. И кстати там есть наша тропинка, наш маршрутик, Иван. Ну-ка, покажи дядюшке Авварону – где эта тропинка?!

Иван отпрянул от свитка. Лицо его перекосилось.

– Не паясничай, нечисть! – процедил он. И неожиданно подумал, что этот инопланетный карлик-колдун, эта морщинистая подлая душонка, ведет себя как-то уж слишком по земному. Откуда он взял все эти «Ваня», «дурак», «дядюшка», этот тон?! И вообще, всё это уже было, было когда-то… нет, ни черта не было! нервы шалят! проклятущие нервы! – И-эх, Ванюша! Я ж говорил, что ты ничегошеньки не поймешь в этом мире. Даже простенькая карта, почти плоская проекция предместий Пристанища тебя смутила. А куда ж тебе в царствие теней спускаться-то?! – Карлик говорил очень серьёзно, будто сокрушаясь о несчастной Ивановой судьбе и всячески соболезнуя неудачливому путнику-резиденту. – Давай, Ваня, проще, а?! Давай займемся разблокировкой прямо здесь! А потом, сразу же, я клянусь тебе, на Землю! Что, не веришь?! Да я тебя в три минуты домой отправлю и чем надо помогу. Решайся!

Иван отвернулся от Авварона, уставился в заросший паутиной и мхом угол избы. Ему очень хотелось домой, на Землю. Аж слезы набегали на глаза и давило в груди.

– Ну?!

Карлик-колдун мелко подрагивал в ожидании, сопел, ронял темную слюну с губы. Но глаза его были пусты.

– Нет, – ответил Иван тускло, будто говорил не он сам, а некое сидящее в нём отрешенное от всего существо. – Не-ет.

– Ну, гляди, Ваня, – как-то двусмысленно выдавил колдун, – гляди!

В окошке мелькнула чёрная взъерошенная тень, завопила истошно перепуганная птица – совсем не по птичьи, страшно и дико. Нашли тяжёлые тучи на мертвенную луну. И стало в мире тихо, неуютно и жутко.

– Нет, – повторил Иван тверже, – мы пойдем туда.

И ты получишь своё, получишь, не сомневайся.

Зрачки у Авварона расширились, превратились в два черных колодца.

– Обещаешь? – поинтересовался он, затаив дыхание и перестав сопеть.

– Обещаю, – ответил Иван. И добавил несвойственным ему тоном: – Каждый рано или поздно получает своё.

Карлик тяжко, с натугой вдохнул.

– Ладно, пойдем.

Какая-то призрачная, водянисто-блеклая тень вдруг отделилась от него, сползла на досчатый, трухлявый, местами земляной пол, проскользнула по нему до кособокой двери, просочилась под нею и исчезла.

Иван тут же ткнул карлика пальцами в грудь, даже отшиб их немного; Авварон страшно обиделся, нахмурился, затрясся.

– Извини, – объяснил Иван, – мне вдруг померещилось, что ты сам улизнул отсюда и опять вместо себя фантом оставил.

– Чисто земная ограниченность, – заключил Авварон. – И вообще… – он даже задохнулся от возмущения, – и вообще – откуда эта подозрительность, откуда недоверие такое?!

Иван не стал разъяснять, откуда в нём было недоверие, одно слово могло породить сотню ответных и лишь усугубить положение.

– Раз собрались, так пойдем! – заявил он.

Карлик враз успокоился.

И на глазах у ошеломленного, растерянного Ивана превратился в растрепанного и косматого филина, того самого, с клюкой в мышиной лапке и с обрывком железной цепи. Только глаза не изменились – это были те же базедово-чёрные сливины со зрачками-колодцами.

Филин ударил клюкой в стол, отчего тот неожиданно накренился, треснул, а потом и вовсе развалился, так, что Иван еле успел отдернуть локти, поджать колени. Надо было хватать оборотня, хватать немедля!

Но поздно. Филин Авварон Зурр бан-Тург в Шестом Воплощении Ога Семирожденного взмахнул сизыми взъерошенными крылами, подняв по избе тучи пыли и сметая седую обветшалую паутину, ухнул глухо, раскатисто и вылетел в окно – только скользнула его чёрная тень по внезапно выплывшей из-за мрачных туч мертвецки желтой луне.

Иван вскочил на ноги и с досады пнул дубовый табурет. Тот рассыпался, словно был трухлявым донельзя.

Чертовщина! Наваждение! Ну как тут можно работать?!

Иван был вне себя от бешенства. Бред! Он прошел четыре круга какого-то внешнего барьера, пробрался через охранительный слой, если верить этому негодяю, этому подлому оборотню, и что дальше?! Где он?! Куда идти?! Или, может, заночевать в этой милой пыльной избушке? Утро ведь вечера мудренее?!

Нет! Он отыщет колдуна, будь тот хоть трижды инопланетным!

Иван, подхватив меч и лучемёт, прыгнул к выходу, снова сшиб что-то звеняще-гремящее в сенях, но не стал задерживаться, а сильным ударом ноги вышиб тяжёлую дверь, выскочил наружу.

Он остолбенел. Нестерпимый зелёный свет ударил ему в глаза. На дворе был день, а не ночь. Да ещё какой день! На Земле таких не бывает.

Нагромождения диких поросших красным мхом валунов закрывало от Ивана ослепительно-яркое светило. Но и тех лучей, что пробивались сквозь завалы, хватало, глаза еле выдерживали. И никакого леса, никакого болота, даже ничего похожего!

Иван обернулся. Избушки за его спиной не было.

Там, в тени скалы, поросшей фиолетовым лишайником, изъеденной дырами или норами, лежало, бродило, шевелилось и облизывалось целое стадо каких-то ожиревших и на вид малоподвижных чудовищ. У каждого было по четыре глаза во лбу, и все эти глаза – мутные, сонные, бессмысленные глядели на Ивана, ничего при этом не выражая. Многомерный мир! Проклятье! Опять он вышел не так, опять позволил себе ошибиться. Надо было лезть в окно, за филином-колдуном, а его как порядочного в дверь потянуло. Напасть! Иван даже успокоился от неожиданной перемены. Перемены его никогда не пугали, наоборот – придавали сил. И вообще, неизвестно, может, тут в другом дело, может, вылези он в окно, было б ещё хлеще.

– Ну что ж коровки, – бодро крикнул Иван, – пасемся, жирок наедаем?

И пошёл прямо на стадо. На всякий случай он покрепче сжал в руке тяжёлый меч, ослабил ремень лучемёта, чтобы можно было сдернуть его с плеча без промедления. Надо было обойти стадо жирных чудищ, не пытать судьбу, да уж больно всё приелось. Иван отпихнул попавший под ноги мохнатый свитый калачиком хвост, скривился от смрадного дыхания, вырывавшегося из пасти ближнего чудища… Ему вновь припомнился астероид Ырзорг, из каждой поры-кратера которого беспрестанно лезли такие кошмарные, только-только народившиеся, но огромные и свирепые твари, что эти «коровки» в сравнении с ними казались милыми и ласковыми болонками. На Ырзорге Ивана чуть не съели.

Одна из восемнадцатилапых мохнато-чешуйчатых гадин с жабьим восьмиметровым рылом уже заглотнупа его, предварительно обхватив липучим языком-арканом.

Но жадность сгубила тварюгу – Иванов скафандр чём-то не пришелся её вонючему пищеводу, и Иван был извергнут обратно вместе с содержимым омерзительной утробы. Он долго сидел на живом, дышащем камне астероида и смотрел вслед исполинской многолапой жабе, жуткому порождению необъяснимо гигантского, имеющего собственную зловонную атмосферу существа – Ырзорга, реликтового супермонстра, вылупившегося миллиарды лет назад из споры-яйца, которое пережило Большой Взрыв. Ырзорг был посланцем в настоящее и будущее ещё той Довселенной, того мира, который существовал до рождения мира этого.

Чудища взирали на Ивана тупо и вяло, свешивая из пастей лопатообразные языки. Одному, особо неповоротливому досталось – Иван огрел его по жирному боку мечом. Удар был несильным, плашмя. Но чудище заверещало пискляво, по-кроличьи, словно с него сдирали его поганую панцирную шкуру вместе со слоем жира, метнулось в сторону, наткнулось на ещё более жирную тварь – и визги обеих слились в истошном и безутешном вое-плаче.

– Цыц! – свирепо и вместе с тем дурашливо крикнул Иван.

И потёр рукой лоб, В голове стоял гул, будто прибой рокотал со всех сторон и шумел в листве ветер. Но ни листвы, ни воды не было. Иван не сразу понял, что случилось. Он насилу разобрал отдельные мыслеобразы, нахлынувшие в мозг. И застыл на месте. «Чужой!», «Это не зург! Нет!!!», «Чужой! Он совсем не умеет себя вести, он не знает ничего! Он ломится вперёд по Священному ковру!», «Опасность! Надо вызывать зургов!», «Чужой! Чужой!!!» – всё это и ещё многое другое, почти не разбираемое, ударило в голову, заполнило её чужим напряжением, чужим страхом… Чудища были разумны. Этого Иван не ожидал.

Самообладание вернулось мгновенно.

Иван замер с поднятой вверх рукой.

– Я пришёл сюда с миром! – проговорил он тихо. – Я не потревожу вашего покоя и не причиню зла. Я иду к зургам.

Говорил он это больше для самого себя, отчетливо понимая, что слова землянина здесь не будут поняты, но его мыслеграммы, несущие общедоступные во всей Вселенной образы, будут восприняты этими умненькими чудищами-телепатами.

«Он лжет! Не верьте ему! – резануло в мозгу. – Он посмел оскорбить почтенного Ооула, он ударил его! Это страшный чужак! Он только похож на зурга. Но он не зург!»

– Я допустил оплошность! – проговорил Иван виновато. – Я прошу простить меня и выслушать. – Он никак не мог поверить, что эти твари с бессмысленными глазенками не просто разумны, но обладают настолько тонкой и чувствительной внутренней телепатической системой, что улавливают не только образы, но и понятия сложные, абстрактные. Непостижимо! Но с ними можно было общаться. И Иван не желал упускать этой возможности. – Я весь в вашей власти, смотрите!

Он сначала уселся на кроваво-красную мшистую поверхность, потом лег на спину и прикрыл глаза. Меч он отбросил от себя метра на три. В мозг стучало в основном одно: «Чужой! Чужой!! Чужой!!!»

Одно из ближних чудищ подошло к Ивану, склонило над ним нелепую мерзкую морду. Капли слюны, стекавшие с бледного языка, намочили рубаху на груди. От зловонного дыхания монстра свербило в носу. Но Иван лежал. Лежал и вслушивался в мысли обитателей этого странного мира под ослепительным солнцем. Страх и настороженность потихоньку гасли.

– Кто ты? – прозвучало почти членораздельно. Ивану показалось, что он слышит вопрос ушами. Но это было не так.

– Я разумный житель планеты Земля, – ответил Иван, даже не делая попытки скрыть что-либо, выдать себя за какого-то «зурга», на которого он якобы похож. – Мы можем с вами общаться, обмениваться мыслями, значит, мы близки с вами, значит, мы можем найти общий язык и понять друг друга…

– Понять друг друга могут все, – прозвучало в голове. Иван не понимал, от какого именно чудища исходило это – ведь над ним нависали теперь сразу четыре огромных и страшных морды с торчащими наружу жёлтыми истертыми клыками. – Ты всё равно чужак. Ты из внешнего мира. Придут зурги и уведут тебя.

– Или убьют на месте, – вклинилось другое чудище. – Они всех их убивают. Внешний мир несет в Пристанище зло, вечное и чёрное зло.

– Нет! – чуть ли не завопил Иван. – Неправда! Я не несу зла вам, я пришёл с миром и добром!

– Ты не должен был попасть сюда. Тебе никто не разрешал сюда входить.

Зурги уже знают, что ты здесь. И они скоро придут!

Чудища разом отвели от Ивана морды, отодвинулись, словно испугались, что от него можно заразиться какой-то страшной болезнью или же он вдруг подскочит, набросится на них, перекусает. Смех и грех! Ивану не хотелось, чтобы пришли какие-то зурги и убили его на месте. И опять молчит эта чёртова программа! Зачем она вообще тогда нужна?! Нет, только на себя надежда, только на себя.

– Зурги не причинят мне вреда! – уверенно заявил он. – Я им нужен.

– Значит, они уведут тебя. И хорошо! Тебя надо увести отсюда. Здесь не должно быть чужаков. Тут все свои.

Только свои и всегда свои.

– Хорошо! Пусть будет так – согласился Иван мысленно, и его поняли. Но ответьте – кто вы, что это за священный ковер, что за мир? Я в Пристанище?!

Шумный хрип прервал его вопросы. Казалось, хрипели и храпели все жирные и пугливые чудища. Иван не сразу догадался, что они так смеялись. Но не стал обижаться, стерпел.

– Пристанище везде! – ответило наконец одно из ближних чудищ. – Но ты, чужак, кажется, не совсем всё понимаешь – зачем ты такой зургам? Нет, ты им не нужен, они тебя убьют тут, или перевоплотят.

– Что? – изумился Иван. Ему не хотелось никаких перевоплощений, тем более здесь, в Пристанище. Он даже приподнялся и сел, – поджав под себя ноги, потирая колени. Теперь его никто не боялся, он чувствовал это.

– Узнаешь. Всё узнаешь! – прозвучало ясно в мозгу. – И поймешь. Но потом, когда тебя уже не будет.

– Хотелось бы понять кое-что, пика я есть, – робко заявил Иван.

– Ладно, хорошо, – согласилось ближнее чудище. – Смотри.

Иван глазам своим не поверил, когда кожа на лбу у отвратительного монстра вдруг набухла, покрылась желто-зелёными крупными каплями, а потом лопнула, разошлась – и из глубин, из внутренностей уродливой головы, не имевшей даже костяного, ограждающего мозг черепа, вдруг высверкнули три зеленых настороженно глядящих глаза. Никакой крови, никаких излияний кроме крупных жёлтых капель и похожей на гной жижи – зияющее отверстие-рана, видно, не обеспокоило само чудище. Но тот, кто выглядывал из раны, был до отвращения гадок. Редко Вселенная порождала подобных существ. Маленькая сплюснутая в висках голова на тончайшей дрожащей шее высунулась наружу. Ни носа, ни рта – лишь мягкий трясущийся клювик, с алыми ноздрями и зеленоватым редким пухом. Всё это производило впечатление гнусного и жалкого гаденыша-паразита, присосавшегося к огромному мозгу жирного, безвольного чудища-гиганта. Ивана чуть не вырвало.

– Ну, вот, гляди! – прозвучало ещё отчетливей. И чуть позже: – Нет!

Тебе ещё рано быть в Пристанище.

Ты слишком чужой. Ты не станешь здесь своим. Они всё равно узнают, зачем ты приходил сюда!

Иван вытянул руки с мольбой, совсем позабыв, что обращается не к себе подобному, не к человеку-гуманоиду, а к гадкому существу-прилипале.

– Я всё сам скажу, – проговорил он. – Я ищу таких же как я! Мне надо только узнать о них, найти и помочь им! Помочь ближнему своему – разве от этого кому-то может стать хуже?! Разве будет хуже от этого, вашим зургам или вам самим? Нет! Не будет!

Существо ещё больше вытянуло шею, сузило подслеповатые глаза. Из ноздри клювика потянулась бурая струйка крови. Судя по всему, паразит не выносил даже малейшего напряжения. И всё же он был слишком любопытен.

– Испугался? – надменно вопросил он. – За жизнь свою никчемную испугался?! Хе-хе! Не бойся, тебе же и лучше будет. Они вынут твое подлинное нутро, пересадят в лучшее тело, а бренный и жалкий твой прах сгниет, рассыпется в пыль. Ты будешь жить долго, может быть, и вечно, понял? А вдруг они воплотят тебя в одного из нас?

Тебя могут воплотить в свободное тело, и ты ощутишь блаженство на Священном ковре, ты испытаешь то, чего не в состоянии испытать сейчас. А может, зурги заберут тебя с собой и дадут тебе череду перевоплощений – о-о! это будет твоим счастьем, недостойный. Не жалей ни о чём, они убьют только твою жалкую плоть!

Иван покачал головой, – И жалкую плоть жалко, коли она своя, глубокомысленно заметил он.

Гнусное существо приблизило свой сырой клювик почти к самому лицу Ивана и теперь дышало на него чём-то горячим и приторным, не похожим на воздух. Все три глаза паразита были безумны и невероятно глубоки.

Это был взгляд чудовища из преисподней, рядом с которым меркли клыки, когти и прочие украшения жирных чудищ. Взгляд обладал гипнотической силой, и будь на месте Ивана кто-то другой, плохо бы тому пришлось.

– Тебе будет хорошо после смерти, – выдавило в лицо Ивану существо, очень хорошо. Ты вспомнишь мои слова.

Иван не отодвинул головы. Не поддался.

– Я не понимаю, – медленно проговорил он, – зачем убивать кого-то, чтобы затем перевоплотить его, родить заново в другом теле. Смысл какой? Не лучше ли оставить всё как есть?

Клювик паразита скривился в странной болезненной ухмылке.

– Ты не сможешь понять деяний зургов и смысл их бытия. Но запомни, Пристанище явилось из воплощений Первозургов, Властелинов Жизни и Смерти.

Пристанище живет перевоплощениями. И никому не дано понять Его смысла. Не ломай голову, несчастный. За тебя всё решат. И тебе дадут большее, чем ты имеешь, и большее, чем ты мог бы иметь. Я тебе скажу то, что не принято говорить чужакам. Нет, это не секрет, тут нет тайн и секретов. Тут есть Непостижимое. Слушай: в Пристанище никто не умирает, хотя убивают тут всех!

Пристанище и его властители ценят жизнь – ни единая кроха живой и неживой материи, несущая хоть зачатки разума, никогда не будет умерщвлена.

Пристанище будет нести её и совершенствовать, пусть и вопреки её воле, но на пользу ей и непостижимому Предназначению. Понял?

– Понял, – тихо проговорил Иван. – Разберёмся ещё. – И добавил погромче, с ехидцей: – Небось, вызвали уже своих зургов?!

– Их никто и никогда не вызывает, – ответило существо.

И спряталось в зияющей ране.

Перед Иваном стояло обычное жирное чудище, на лбу которого с необъяснимой скоростью зарубцовывался и пропадал сначала багровый, набухший, а потом бледненький еле заметный шрам. Все четыре глаза чудища глядели вдаль тупо, диковато и уныло.

Иван подобрал меч. Встал. Он уже сообразил, что настоящего, полного контакта не получится, что эти существа смогут наплести ещё много чего, запутать окончательно, но дороги не подскажут. Хоть бы пришли эти зурги, что ли!

– Разберёмся, – повторил Иван мрачно…

Он чувствовал, что от поверхности, от мохнатого красного «ковра» исходит некая сила, пронизывающая всё тело; но непонятная, неизъяснимая.

Что за «ковер»?!

Что за воплощения и перевоплощения?! И где чертов карлик?! Обманул и сбежал?! Нет! Ведь ему что-то надо узнать, он не обойдется без Ивана, он будет его оберегать.

Неведомая сила наполняла тело тихой спокойной мощью, ощущением благополучия и здоровья, но она усыпляла, размягчала. Иван невольно ПРОТИВОСТОЯЛ ей, не поддавался, но она гнула его, она давила без устали и передыху. От ярчайшего света слепли и слезились глаза, всё плыло в розовом тягучем мареве. Даже огромные чудища, вдруг примолкшие, будто утратившие способность мыслить, казались розоватыми.

Иван стряхнул оцепенение. И решил не дожидаться зургов. У него дел было по горле. А рассчитывать в этом переменчивом мире, видно, не на кого.

Надо просто всё время идти – вперёд и вперёд. Не может эта бестолковщина продолжаться до бесконечности.

И он пошёл. Напролом. Прямо на стадо чудищ, в каждом из которых сидело по сверхразумному паразиту-телепату. Чудища неохотно расступались. И молчали. Но голову сдавливало чём-то тягостным, пронизывающим.

Они просто выдавливали его из своей среды, сгоняли с «ковра». Он и впрямь был здесь чужим, чужаком – ведь его ещё не убивали, не перевоплощали. Иван не скрывал своего раздражёния. Он даже пнул в жирный зад одно из лежавших поперек его пути чудищ. То опрометью унеслось за валуны.

Давление усилилось. Голова готова была лопнуть.

Иван еле успевал снимать напряжение. Плохо ему было.

Но он шёл.

У самых крайних валунов, тех, что преграждали путь огненному светилу, пропуская лишь его отдельные убийственные лучи, несколько чудищ сгрудились в кучу, уставились на Ивана бессмысленными глазками.

– Прочь с дороги! – сказал он негромко, но с нажимом.

Чудища не шелохнулись.

Тогда Иван приподнял меч.

– Прочь, гадины! – произнес он совсем тихо, со скрытой яростью, почти не разжимая губ. – Прочь, не то вас заново придётся воплощать. Убью!

Одна из тварей дрогнула, отползла: – Но другие стояли стеной. Из приоткрытых пастей исходил прерывистый змеиный шип. Лязгали огромные клыки.

Перевитые хвосты били по «ковру», нервно подрагивали. Тупые глазки чудищ наливались лютой бычьей злобой. Тяжелые панцирные пластины на загривках вставали дыбом.

Но не эта животная сила пугала Ивана. Он ощущал, что психическое, гипнотическое давление нарастает, становится почти не переносимым – голова раскалывалась от острейшей боли. Промедление могло обернуться бедой.

И тогда он бросился вперёд.

Иззубренный меч пропорол морщинистое горло ближнего чудища. Иван еле успел отпрыгнуть в сторону, его чуть не сшибло с ног мощной струей чёрной густой крови, что ударила из пробитой аорты.

Второй удар был ещё сокрушительней – у сунувшейся было к Ивану твари огромная её голова будто сама по себе вдруг свесилась на бочок, а потом и сама тварь завалилась прямо на «ковер», сотрясаясь жирными телесами.

Иван рубил в лапшу следующее чудище. Но он уже всё понимал – настоящие его недруги стояли позади да по бокам, именно оттуда исходило злое поле, недобрая сила.

Они управляли и теми глупыми, покорными животными, что преграждали Ивану путь и гибли от его меча. Да, далеко не в каждом чудище сидел сверхразумный паразит. Но Ивану всё это было безразлично. Он рвался вперёд, он крушил эту неприступную стену плоти, он вгрызался в неё и он пробивал её.

«Остановись! Остановись!! Там твоя гибель! Там не будет воплощений и перевоплощений! Остановись!!! – давило в мозг с напором и силой гидравлического пресса. – Там вечная смерть! Остановись!! Зурги уже идут! Стой!!!»

– Ну уж нет! – заорал Иван во всю глотку, смахивая пот со лба и не переставая орудовать мечом.

– Стой! – прозвучало совсем явственно. И затылок сковало оцепенением.

– Получай, нечисть!

Иван извернулся, в прыжке занес меч над головой и с силой вонзил его прямо в глаз чудищу, подкравшемуся сзади. Уже падая, он выставил острие вверх. И не ошибся – громадина напоролась горлом на безжалостную сталь, содрогнулась, забилась в предсмертной агонии.

Нужен был ещё один удар. Последний.

И Иван не оплошал. Лезвие меча рассекло мясистый мягкий лоб.

– Вот теперь, нечисть, воплощайся. Перелезай в другое тело! – Иван занес оружие над разверзнутой раной.

Но опустить не успел. Чутье не подвело его, спасло. Сзади на него разом бросились безмозглые твари, те, что преграждали путь. Они бы его просто затоптали. Спасло чудо. Миг. Один миг! Иван успел сдернуть с плеча лучемёт. Он дал на полную. Давненько он так не палил из этой надежной и простой штуковины – последний раз лет семь назад, когда пробивался к своим на Заоблачном Шаре, семнадцатой псевдопланете системы Кара-Зога III. В тот чёрный день он получил девять ранений, одно из них чуть не стало последним.

Он выпустил предельный заряд прямо в пасть циклопоидному архозавру, который уже настиг его, уже торжествовал, намереваясь высосать как можно медленнее, растягивая удовольствие, мозг жертвы. Архозавры превосходили интеллектом землян. Но их звериная суть подавляла их ум, гасила его. И потому они не могли быть землянам конкурентами во Вселенной. И всё же необъяснимая злоба бросала их на смерть. Перемещающиеся в разных измерениях, они таили угрозу в самих себе. Это было поистине страшно.

Иван никогда с тех пор не ходил в систему Кара-Зога.

Архозавра прожгло насквозь, несмотря на то, что его организм был металлокремниевым, а вместо крови текла по артериям и венам кислота. Что рядом с архозавром эти толстухи и толстяки! Иван остановил шестерых чудищ одним залпом – съежившиеся, поникшие, обугленные туши осели на красную мохнатую поверхность. Отвратительно запахло паленым, горелым, – Стой!!! – прозвучало явственно.

И тут же многоголосие мыслей ворвалось в мозг.

«Зурги! Зурги!! Они уже за барьером! Они скоро будут здесь! Остановите убийцу! Остановите его! Они уже здесь!!!»

Иван не знал, куда ему глядеть, что делать. Опасность могла настигнуть с любой стороны, отовсюду. Краем глаза он видел, как из пропоротой туши чудища выкарабкалось на свет Божий гнусное голое существо, как поползло в сторону валунов, оставляя позади себя на «ковре» чёрные слизистые пятна, как волочился за существом длиннющий, наверное бесконечный тонкий мокрый хвост, как цеплялось оно хиленькими когтистыми лапками за шероховатости…

Видел Иван и сгрудившееся в кучу стадо пугливых чудищ, тех, в ком обитали перевоплощенные, если им верить, существа. Видел и останки чудищ, тупых и упрямых. Два животных по-прежнему преграждали дорогу за валуны. Всё видел Иван. Но вот никаких зургов он пока узреть не мог. Даже не представлял, откуда эти зурги должны появиться. И только когда в дальнем конце поляны вырисовались два высоких двуногих силуэта, Иван решил, что испытывать судьбу большой грех. Он разбежался, что было мочи, вспрыгнул одному из чудищ на круп… и сиганул прямо за валуны, ещё не видя, что его там ожидает.

– До встречи! – успел выкрикнуть он от какой-то излишней, глуповатой и несвойственной ему лихости. И показалось ему, что лишь чудом его не уцепила за горло мохнато-когтистая лапа, которая вырвалась словно из небытия…

Голову сдавило нечеловеческой силой. И вдруг разом отпустило. Ударивший было в глаза нестерпимый свет погас.

При падении Иван потерял ориентацию. Первой мыслью было – ослеп, чёрная, страшная темень в глазах! Он с силой зажмурился, не желая верить в худшее.

Под руками и ногами было что-то мягкое и холодное, колющее немного. Он ушёл от них. Ушел. Но где он теперь?!

Иван медленно приоткрыл глаза. Темно. Тогда он перевернулся на спину.

Замер. По ночному, усеянному мрачными тучами небу плыла бледная изрытая оспинами луна. Он лежал в лесу. Маячили островерхие макушки деревьев, темнели кроны. Где-то вдалеке тихо выл кто-то.

Палая хвоя колола шею.

Иван приподнял голову, повернул её – саженях в десяти чуть высвечивалось кривое окошко избушки. Той самой.

– Стоило дверь выламывать, – задумчиво произнес Иван вслух.

Он подошёл к избушке. Дверь была на месте. Кривая, замшелая, но целехонькая она висела на ржавых петлях и казалось, вот-вот заскрипит.

Шлюз-переходник. Ещё один шлюз в никуда. Иван стоял перед заколдованной избушкой в растерянности.

Никто его не преследовал. Возможно, эти самые зурги не могли попасть в лес, а может быть, им не особо нужен был чужак-пришелец. Может быть, никаких зургов и вообще не было на белом свете. Мало ли что могли наплести эти гадкие твари; Или… Или это ещё проще объясняется – мания преследования, шизоидно-параноидальный криз, и ничего этого вообще нет – нет никакой планеты Навей, нет созвездия Оборотней, нет во Вселенной лежбищ Смерти, и уж тем более нет живых деревьев, утроб, сказочных барьеров, пропускающих живую плоть и неживую по выбору, нет мохначей, спящих и пробуждающихся миров с их невидимыми демонами-убийцами, нет лесной нечисти, крылатой мерзости, гибридных паразиточудищ, нет гнусного, подлого и лживого карлика-колдуна Авварона Зурр бан-Турга, нет его ни в одном из воплощений Ога, потому что и самого Ога нету, более того, нет никаких «серьёзных людей» – нет и не было и никто его никуда не посылал, а лежит он сейчас в психиатрической клинике на огромной пластиконовой постели в смирительной рубахе и без проблесков сознания, и вся эта бредятина вместе со шлюзами, многомерными мирами и прочими чудесами творится лишь в его больной несчастной воспалённой после очередного поиска голове.

Да, это так! Мрачные мысли настолько одолели Ивана и упрочились в его мозгу, что он и не заметил, как дверь избушки резко распахнулась, вылетела чёрная тень, пропала в ночи. Только на лбу осталась лёгкая ссадина. Она была самой натуральной, побаливала. Да и холодный ветер, непонятно откуда взявшийся в лесу, был самым настоящим ветром. Всё вокруг было настоящим!

Надо было идти в избушку. И ждать.

– Заходи, Иван! – раздался вдруг голос из тьмы сеней. – Нам уже давно пора в путь!

– Ты где? – машинально откликнулся Иван.

– Да здесь, где же ещё!

Это был голос Авварона – приглушенный и вкрадчивый.

– Иду!

Сердце у Ивана забилось сильнее. Пока он нужен колдуну, ничего с ним не случится, ничего! Тот будет оберегать его! Надо поднажать на проклятого Авварона – пускай быстрее ведет; куда надо, не то…

– Иду!

В сенях Иван снова зацепил плечом то ли таз, то ли корыто, сбил с гвоздя – грохоту и звона с дребезгом было на весь лес. Тьма в сенях стояла какая-то странная.

Иван всегда нормально видел в темноте, глаза быстро к ней привыкали, но тут не было видно ни зги, это была непростая темнота.

– Иду! – ещё раз заверил Иван, сбивая нечто глухогремучее, огромное и пыльное. – Иду!

Он сделал шаг в комнатку, пригнулся, чтобы не удариться о низкую притолоку… и полетел вниз. Это было настолько неожиданно, что Иван сначала не понял, почему в избушке, в комнатенке сыро, кто мог затопить её до половины, не верхние же жильцы. Он погрузился вниз, словно никакого пола не было.

Его и на самом деле не было. В глазах прояснилось не сразу. Но когда прояснилось, Иван увидел, что он по плечи увяз в зеленой хлюпкой трясине, что до поросшего корявым ельником низкого бережка далеко, что ряска на поверхности болота дрожит и лопается, что над головой необычайно низкое серое, хмурое небо.

Трясина тянула вниз. Он пытался не поддаваться ей.

Железный тяжёлый меч гирей висел на поясе. Бросать его было жалко. Что с ним погибать, что без него.

Обманул подлый карлик, колдун чертов, снова обманул!

Иван был зол на весь свет. Но не время сводить счеты.

Сейчас главное – выжить. Всё остальное потом. Глупо погибать в поганом болоте за сотни тысяч парсеков от Земли. Иван поглядывал на ельник, на бережок – и ему не верилось, что это не Земля. Всё было земным, обыденным.

Кроме проклятых шлюзов-переходников.

Плавать в трясине дано не каждому. Ивану никогда не нравилось это занятие – ещё со времен Школы, когда их забрасывали то в болота, то в джунгли, то на льдины, то в пустыни и заставляли выживать там в любых условиях.

Именно заставляли, пощады в Школе не было. И потому из тысячи поступивших до выпускных экзаменов дотягивало два-три десятка будущих космодесантников. Отсев был огромным, многие гибли, становились калеками.

Что делать, они знали, на что шли, ведь недаром их называли смертниками.

Освоение Космоса было проклятием для Земли и её матерей. Это был чёрный заколдованный круг, в который на смену погибшим вступали обречённые. За одиночками десантниками-поисковиками, штурмовиками Вселенной, шли десятки исследователей, за исследователями тысячи геизаторов-строителей, за ними миллионы привыкших к роскоши и комфорту землян. Последним цена за освоение новых миров не казалась слишком высокой. Геизация Мироздания шла полным ходом. Люди быстро забывали, что их благополучие строилось на костях и крови первопроходцев.

Иван был первопроходцем. И потому он умел плавать в трясине. Он из последних сил тянул к берегу, изнемогая от чудовищного напряжения, преодолевая убийственную мощь болота. Он не суетился, не размахивал руками, не сучил ногами, каждое движение было размеренным, продуманным. И всё равно продвигаться удавалось по вершку, по крохе. Он был уже почти в прострации, когда до берега оставалось два-три метра, сознание покидало его, зелёная жуть сужала мельтешащий, подрагивающий круг перед глазами. И всё же он рванулся, ухватился рукой за поникшую ветвь огромной уродливой ели. Надо было подтянуться немного, и всё, спасение. Иван уже вылез почти наполовину из трясины, когда ветвь обломилась – гнилье! Он успел перехватиться другой рукой за верхнюю часть ветки, бросил обломок. Но тут на него повалилось само дерево, накрывая бурой жухлой игольчатой кроной, вдавливая в трясину.

Гниль! Весь этот лес гнилой. Поганый лес!

Иван нахлебался вонючей жижи. Но вынырнул, вцепился в ствол. Пополз по нему к берегу. Ствол под пальцами обращался в труху, в мокрое бурое месиво. Но Иван полз – по миллиметру, по сантиметру.

На берег он выбрался совершенно обессиленным. Лучемёт и меч были при нем. А усталость дело преходящее.

Иван упал лицом в ковер из пожухлой мягкой хвои. И снова его сморил сон.

Снова он лежал в высокой траве. Глядел в высокое небо. И вел неторопливую беседу. Он не видел собеседника.

Но знал, с кем говорит. А в небе плыло странное облако.

Было оно ослепительно белым и вместе с тем мягким, добрым, не отталкивающим своей белизной, а напротив, влекущим. И когда оно плыло от края, с востока было оно бесформенным и разлапистым как и все облака на свете.

Но по мере хода своего часть облака все больше и больше становилась похожей на старинные космолёты промежуточного класса. И когда облако застыло прямо над Иваном, он видел уже, что это и есть космолёт – один к одному, до мельчайших деталей. Но и не удивлялся, будто и ожидал, что облако это окажется не простым облаком, а чём-то неведомым, несущим для него нечто важное – и снова он видел две фигуры, две белые фигурки в белых скафандрах с белыми шарообразными шлемами. Что-то удерживало эти фигурки у поручней, не давало им оторваться от них, хотя Иван ясно видел, что люди в белых скафандрах рвались куда-то, тела их выгибались, головы в шлемах то клонились к груди, то откидывались назад.

Это длилось бесконечно долго, это было пыткой не только для белых людей, но и в первую очередь для Ивана. Он мучился вдвойне, испытывая и боль физическую, адскую, и боль душевную, и боль от неопределенности, от зыбкости. А голос, знакомый голос батюшки, давнего друга-собеседника, давил в уши: «Ведь это они! Ты разве не узнаешь их! Ты же сам мне всё рассказывал, ну всмотрись, вспомни! Это они! Такое нельзя забыть. Я верну тебе память!!!» Иван не понимал его, он вообще ничего не понимал. Почему эти видения преследуют его? Откуда они, после чего? После Гадры? Или планеты У? Где он был в последний раз, где?!

Кроваво-красная вспышка изуродовала ослепительно-белый мир. Будто в дьявольском пламени горело облако-корабль, горели белые, прикованные к поручням люди, горело всё. Облако разрывали на части чьи-то огромные лапы – восьмипалые, когтистые. Их было много, они были невероятно уродливые, непостижимо беспощадные. Иван их знал. Он их видел, хорошо видел где-то. Но где?! Голос орал в уши, в мозг, в самую сердцевину мозга: «Они убили их!»

«Ты сам всё видел! Они убили и многих до них – тысячи, миллионы, миллиарды смертей! Они убьют всех нас, от них нет спасения! Ты же всё помнишь, всё!

Ну, Иван, очнись! Они не смогли уничтожить нас всех за тысячелетия, но теперь они придут, чтобы дать нам последний смертный бой! Вспомни! Вспомни всё с самого начала!» Казалось, кровь сочится из горящего облака и падает на землю, в траву, Ивану в лицо.

Кровь и огонь. Но он не отворачивался. Он лежал и смотрел в страшную высь. В своё прошлое. И не только в своё.

Трехглазые отвратительно-жуткие морды смотрели сверху вниз, из бездонной черноты неба в его лицо. Был в них ужас. Нечеловеческий ужас. А огонь бушевал. Не стихал.

И голос становился всё громче. Теперь Иван не мог понять, чей это голос – то ли батюшка осип, сорвался, то ли это уже не он кричит. Но слова били остриями: «Ты всё помнишь! Это твои мать и отец! Они их распяли. Они их убили. Это была чудовищная смерть!» Иван и сам обретал голос, он вдруг прорвался, выбился из его горла: «Нет! Это всё неправда! У меня никогда не было ни отца, ни матери!

Меня нашли в капсуле-боте, в Космосе! Всё это неправда!», «Они убили их! Ты чудом спасся. Ты сам всё знаешь. Всё это хранится в твоей памяти. Ты знаешь даже больше, гораздо больше!», «Не верю! Не верю!» – голова у Ивана разрывалась. Он чувствовал, как некая сила, заключенная в его мозгу препятствует его стараниям всё вспомнить, осмыслить. И сила эта была невероятной.

С ней нельзя было тягаться. Она подминала под себя, растворяла, не оставляла надежд. И всё же он не сдавался.

Жуткие лапы и морды разом исчезли. Вместе с кровавым пожарищем. Но часть облака всё же вынырнула из алого марева. И Иван отчетливо увидел два лица на нем: мужское и женское. Лица эти были ему знакомы. Но они будили что-то в сердце, в душе. Эти глаза, губы… эта слезинка, выкатившаяся из женского глаза, оставившая след на щеке. Неужели это так?! Нет! Иван видел, как шевелились губы у мужчины, будто тот силился что-то сказать ему, но не мог, слова не долетали из безмерных далей. Он уже готов был поверить. Он уже поверил. И тогда он услышал мягкий и добрый женский голос, разом проникший в его уши, прозвучавший с болью, непонятной ему болью: «Он не придёт в этот мир мстителем… он вернётся сюда, он всё узнает, но он не будет мстить… иначе я прокляну его – живой или мертвой прокляну!» И лица исчезли. Вместо них в белизне высветилось лицо самого Ивана. Он никогда не видел себя таким – смертельно усталым, исхудавшим до невозможности, почти чёрным, с обветренными растрескавшимися губами и какой-то железной цепью на шее. Страшное лицо. Увидеть себя таким и не зажмуриться, не отвести взгляда сможет не каждый. Иван не отрывал глаз. Небо приковывало его.

Когда он был таким – после Сельмы? Двойного Ургона?!

Нет! Может, он только ещё будет таким?! И вдруг снова в мозгу само собою появилось странное слово «Хархан».

Появилось и исчезло. Лицо в небе стремительно менялось, оно молодело на глазах. Иван не мог ничего понять, но он видел себя помолодевшим на десять лет, двадцать, вот на него уже глядел подросток, мальчишка, малец.

нет, не может быть, разве это он – лицо младенца… и чернота, мрак Космоса, – редкие звёзды. И вот тогда он кое-что увидел. И понял. Он вдруг сам оказался там, в безвоздушной черноте. И горело, билось отсветами по броне корабля пламя, корчились в лютом изнеможении две фигуры на поручнях, висела во мраке серебристо-чёрная громадина. И висел в черноте он сам. Нет, не висел, его держала страшная восьмипалая лапа, та самая. И смотрели на него три нечеловеческих ужасных глаза, смотрели, как не может смотреть ни одно из земных существ, смотрели, пронизывая и обжигая холодным огнём внелюдской ненависти и чего-то ещё более жуткого, недоступного. Эта глаза прожгли Ивана насквозь и вернули ему память. Земля. Мнемограммы. Он всё это видел. Во время мнемоскопии и потом, – позже. Так всё и было. Он помнил даже расположение этих чужих крохотных звёзд на чужом небе. Хархан? Он был там!

Он ещё не всё припоминает. Но он был там! Он вспомнит. Эти изверги отняли у него память. Он не простит им этого. Они пожалеют об этом! Они отняли у него всё и заставили работать на себя. Так было уже. Он многое вспоминал.

Сейчас память лавиной обрушивалась на него: у его народа уже отнимали память, заставляли молиться чужим богам, строить чужие храмы и гибнуть, гибнуть, гибнуть при этом «строительстве». Никакое зло не бывает вечным!

Никакое!

Иван очнулся со зверской головной болью, будто ему на мозг лили расплавленное олово, вбивали в голову шипы. Блокада! Проклятая блокада памяти! Ничего не дается даром. Каждый клок отвоеванной памяти, отвоеванного собственного «я» будет даваться болью, кровью, огромным напряжением. Он знал это. Но он не боялся ни боли, ни напряжения. Он пробьет блокаду! Он уничтожит программу. Он никогда не будет беспамятным человеком-зомби, не бывать этому! Дайте срок, дайте только срок!

Он приподнялся, отряхнул с себя прилипшую хвою, поправил меч у пояса.

И поплелся через лес.

Поганый лес. Иного он звания и не заслуживал. Болота и волчьи ямы.

Гнилой ельник и осинник вперемежку. Небывалые, совсем не земные заросли огромных водянистых поганок, распространяющих вокруг себя удушливо прелый запах. Гигантские фиолетовые мухоморы и тоненькие розовенькие лианы, опутывающие стволы и ветви деревьев и совсем не вяжущиеся с бурым гнилым лапником и чахлой листвой, липкая медузообразная паутина в палец толщиной, чёрные норы на каждом шагу – всё это лишь укрепляло Ивана в мысли: Поганый лес! Тот самый, первый лес, заколдованный, был не в пример лучше. Стоило ли выбираться оттуда? Дважды Ивану перебегали дорогу странные зверьки, напоминавшие больших откормленных крыс на длинных птичьих ножках. Крысы были бесхвостыми, зато рогатыми и писклявыми. Завидев Ивана, они начинали дико пищать, то ли его пугая, то ли сами пугаясь, то ли предупреждая сородичей и прочих обитателей Поганого леса.

Трижды Иван натыкался на остатки вырезанных из песчанника невероятно свирепых идолов – оскаленных и безносых. Таким уродам могли поклоняться существа, не слишком обремененные понятием человеколюбия.

Сюда бы этнографов с Земли! Но Иван не был ни экстразоологом, ни этнографом. Он не мог надолго задерживаться возле каждой диковины.

Он осознавал полную никчемность хождения по лесу.

Но сидеть на месте не мог. У него не было ни ариадниной нити, ни сказочного клубка. Его мог выручить один только карлик-обманщик. Но тот о себе весточки не подавал.

Может, он уже считал из памяти Ивана, что нужно ему было, да и скрылся в неизвестном направлении. Иван, вспомнив про карлика и его страсти, вытащил из нательного клапана шарик стимулятора, проглотил. Через несколько мгновений остатки головной боли как рукой сняло, да и дорога стала легче – ноги сами бежали вперёд.

Из-за деревьев на него пялились чьи-то любопытные глаза. Ивану показалось, что это было одно существо, которое перебегало от ствола к стволу, пряталось за ними, следило. Но он ничего не предпринимал: пока его не трогают и он никого не тронет. Заранее гадать нечего – лес нехороший, и хоть он неземной, а всё ж таки в нём могла водиться всякая погань: и упыри, и лешие, и оборотни, Ивану сейчас только лиха одноглазого не хватало, всё сопутствующее ему имелось в преизбытке.

Без хорошей карты, приборов, датчиков, без плана и без программы можно было век ходить по всем этим лесам. Ходить и клясть судьбу, обижаться на пославших сюда, насылать на них любые проклятия. Но Иван не любил обижаться.

И вместо пустых сотрясений воздуха в виде проклятий, ругани и прочего он предпочитал действие – разобраться, выбраться, а там уж потолковать с кем надо по душам, чтоб впредь неповадно было живые души на погибель гнать.

Выбраться! Поди выберись из этого Поганого леса. Что там подлец Авварон говорил про сферы-веретена да про многомерные лабиринты? А говорил он Иван напряг память – что по этим гирляндам-мирам, соединенным какими-то пуповинами, можно хоть тыщу лет бродить и никуда не прибрести!

Вот в чём штуковина! А где одна тысяча, там и две, и три, и так далее. Ивану было отпущено по общим земным меркам не больше ста восьмидесяти – далековато до тыщи! И снова в мозг кольнуло, пробивая блокаду, – ему уже сейчас больше двухсот. Не может быть! Нет, может.

Иван почти физически ощущал, как возвращалась память. Да, ему больше двухсот, и вместе с тем значительно меньше. После зверского, чудовищного убийства отца и матери там, на окраине Мироздания, он очень долго лежал в анабиозе. Очень долго! Надо всё вспомнить.

Мнемограмма не могла врать. Перед глазами всплыло:

> ГЛУБИНА ПАМЯТИ ПАЦИЕНТА – ДВЕСТИ СОРОК

> ТРИ ГОДА ОДИННАДЦАТЬ МЕСЯЦЕВ ДВА ДНЯ.

Значит, и лет ему столько же, да плюс ещё последний год – двести сорок пять лет. С ума сойти! И из них двести восемь в крохотной скорлупке посреди Черноты и Пустоты, в Бездне. Его нашли совсем младенцем, он не постарел за эти двести с лишним лет. Ещё тридцать семь от него всё держали в тайне. Он узнал о трагедии лишь год назад. Всего только год. Он узнал и про себя лишь год назад. Иван сжал руками виски. Шага он не замедлил. И бдительности не потерял. Он всё видел, он всё слышал – он шёл по враждебному инопланетному лесу и не мог расслабиться. Все эти земные сосенки да осинки – камуфляж, суть тут иная, зевнешь – смерть. И всё же он не мог не думать. Хархан. Да, он был на этом треклятом, всех почему-то очень интересующем многопространственном Хархане. Но что он из себя представляет? Почему его туда понесло? Что там было? Когда и как вернулся? Блокада! Проклятая блокада памяти. Обратное время. Откат. Какой ещё откат? Иван не мог толком объяснить, но знал, кровь ему подсказывала, мышцы, костный мозг, их память – откат непременно будет. Если, конечно он раньше не отдаст концы. Нет, погибать нельзя.

Иван взял лучемёт наизготовку. Он будет вдвое осмотрительнее, втрое!

Итак, гирлянды-миры соединены пуповинами. Но он же прошел четыре круга, как говорил карлик-крысеныш, внешнего барьера, а заодно и охранительный какой-то слой, значит, все гирлянды позади.

Или не все? А вдруг у внешнего барьера Пристанища есть ещё четыре круга? Или сорок четыре? Гадать нечего, пустое даю. Сферы-веретена пронизывают миры и выходят, ежели Авварон не врет, на каждой планете Вселенной. Иван чуть не сбился с ритма. На каждой, значит, и на Земле.

Говоря проще, одна из сфер-веретен – это прямой канал на Землю. Не нужен Д-статор, не нужен возвратник. Можно переместиться по сфере-веретену. А если колдунишка врет? И даже если не врет, где искать это чёртово веретено?

Неразрешимая загадка. Тут без знания местных штучек не обойдешься. Здесь нужен проводник.

Иначе смерть или вековечное блуждание по кругу. Есть ещё, правда, Иван усмехнулся, возможность воплощения и даже перевоплощения. Да только что-то не очень хочется. Лучше бродить кругами и тонуть в болотах, скакать по деревьям и биться с мохнатой нечистью. Хархан! Там было что-то подобное.

Теперь Иван точно знал. Знал не со слов «серьёзных» людей, не со слов негодяя Авварона, а знал сам – он только не мог вспомнить, что именно, как всё это было там. Да и был ведь там не один Хархан.

Точно – не один. Всплыло из темноты и пустоты: Харх-А-ан. Хархан-А.

Система. Меж-арха-анье. Квазиярус. Ха-Архан. Поначалу ему показалось, что это мозг чудит, занимается вариациями на заданную тему, переиначивает на все лады одно слово. Но мозг не чудил. Он выбирал из закрытого сектора по крохам «запрещенную» память. И голова отзывалась болью. Жгучей и тупой, терпимой и почти невыносимой. Иван сжимал зубы. Внимательно всматривался в местность. И продолжал терзать себя.

Там тоже были «миры», «веретена», «шлюзы», «гирлянды», «ярусы». По тому миру надо было уметь перемещаться. И он почти умел, один единственный из землян.

И «серьёзные», и Авварон это знали с самого начала. При воспоминании об Аввароне Иван невольно усмирил ход мыслей. Колдун-телепат мог быть где-то рядом и прощупывать его, Иванов, мозг. Нет, раньше времени он не должен ничего узнать. Иван теперь уже сам блокировал в своей памяти всё, что могло навести колдуна на след. Теперь он понимал «серьёзных», они закрыли его память не только от самого Ивана. Они боялись утечки. И не зря боялись.

Иван их понимал. Но он их не простил. И не собирался прощать. Дальше!

Дальше! Пока не утеряна нить надо раскручивать клубок! Ярусы. Шлюзы. Миры, Веретена. Что же ещё? Узловые точки! Да, узловые точки! И ещё перпендикулярные уровни! Это не сферы-веретена, нет. Но по ним тоже можно перемещаться из мира в мир.

А если найти точки входа-выхода в Обратное время, это вообще сказка – это всё, что нужно для успеха! Иван чуть не задохнулся. Они знали, кого посылать сюда. Знали!

Он единственный на Земле. И если он поначалу шёл через шлюзы и уровни машинально, по инстинктивной памяти, то теперь… Нет, ещё рано загадывать.

Совсем рано.

Он не сумел толком использовать ни один уровень. Ни один шлюз-переходник. С избушкой оплошал. С кратерами не разобрался толком.

Дупло-коридор прошел впустую. Д-статору не смог задать координаты… Иван опять спохватился. Чертову колдуну нужны координаты Хархана. А значит, координаты всей Системы. Координаты Иной Вселенной. Но ведь, этот негодяй что-то говорил про нулевой канал, который якобы является выходом в Иную Вселенную. Выход?! Он вспомнил чудовищную Черную Дыру. Коллапса?! Вспомнил своё падение в него, стремительный полёт, выход в Иной мир. Они вели его.

Да, они вели. Он сам бы никогда не прошел Черную Дыру. И карлику надо знать путь туда. Нет, путь – это Нулевой Канал. Ему надо знать точное место в этой Иной Вселенной и её устройство, её главные законы. Зачем? Нет, гадать нельзя. Тут другое. Есть канал, следовательно, есть проход. Есть проход, значит, жители Пристанища могут туда попасть. Значит, они могут свободно переместиться на Землю. Им нужны координаты. Но они ведь знают всё о Земле? Значит, не всё! Пристанище – это часть Земли.

А Земля – это часть Пристанища. Но Пристанище больше всей Вселенной. У него есть области в Ином мире, так? А оттуда есть вход-выход на Землю и в Пристанище.

Чудовищно! Иван остолбенел. Только сейчас до него стало доходить, что всё это означает. А означало это лишь одно – беспечная, погрязшая в изобилии, роскоши, неге Земля, та самая Земля, которая отодвинула свои внешние границы на сотни тысяч парсеков во все стороны от планеты-матушки.

Земля, упивающаяся своим величием, мощью, неприступностью, Земля, имеющая совокупный Звездный Флот, способный сокрушить любую из известных цивилизаций и все их вместе взятые, Земля, обладающая энергетическим потенциалом в сотни Сверхновых звёзд и инфраструктурами, не имеющими себе равных во Вселенной, эта избранница Божья и создание Божье, на самом деле открыта и беззащитна, как дитя, играющееся в куличики перед пастью аллигатора.

Что же там было – на Хархане?! Иван почти точно знал, там готовится нечто чудовищное, необратимое. Но что?! Голова болела уже нестерпимо. Он не мог больше выдерживать эту боль. Он был готов выдрать из мозга блокирующий сектор. Он вцепился обеими руками в свои длинные, запущенные кудри и то сдавливал виски, то тянул себя за волосы, словно собирался снять собственный скальп. Он не мог стоять. И ноги его не держали, они подогнулись – Иван плашмя упал в хвою. Проклятье! Всё потом! Хватит терзать себя. Хватит! Потом он всё вспомнит. Но не сейчас. Иначе смерть! Иначе конец всему, не только ему, как личности, как десантнику-смертнику, конец чему-то большему, может, и…

Метров сорок он прополз по сырой разлагающейся хвое. Он боялся остановиться, боялся потерять сознание от боли. Он запретил себе думать о чём-то ином кроме Поганого леса, гнилых корявых стволов, перебегающих от дерева к дереву леших, писклявых крысах на журавлиных ножках. Хватит.

Сперва надо выжить. А потом.

Он медленно встал на колени. Шатаясь, приподнялся.

Сделал шаг, другой. Всё нормально. Всё в порядке. Есть только Поганый лес, и ни черта больше. Лес и он сам в лесу!

Боль отступала. Иван вытащил шарик стимулятора, проглотил. Надо идти вперёд, только вперёд. И тут он впервые увидал глаза! Безумные. Пустые. И вместе с тем полные безутешной тоски, страха и чего-то дикого, полузвериного. Взгляд из-за дерева парализовал его. Леший!

Такой взор мог иметь только леший. Не зверь, не птица, не инопланетный гуманоид. Только тот мог обладать этим взглядом; кто продал душу дьяволу, кто нес в себе тоску вечного проклятья, страх грядущей, ещё очень далёкой, но всё же неминуемой расплаты и дикость разумного зверочеловека. Нечисти нет на белом свете, учили Ивана и всех землян учебники, ученые книги, опыт прожитых лет. Нечисть есть, шептали ему тайком парни из Закрытого сектора.

Она была, есть и будет – эта такая же реалия бытия, как и всё прочее. Они знали, что говорили.

Но Иван им не верил.

И вот теперь он замер с поднятой ногой. И не смел её опустить. Эта тварь не боялась его больше. Она смотрела на него во все глаза. А Ивану казалось, что глаз один. Это было как наваждение – он ясно видел на лице лешего два глаза. Но он видел и чёрный провал между ними. И был это не провал, а жуткий меняющий цвет и форму зрачок.

Носа на заросшем реденькой рыжей шерсткой лице почти не было, только две чуть выпуклые ноздри, тянущиеся к подбородку вместе с верхней губой.

Высокие, почти касающиеся рысьих ушей плечи, узкое вытянутое тело с чахоточной грудью и ещё более узким тазом. Леший, лешак, лихо одноглазое.

Откуда он тут, на планете-призраке в Пристанище?! Оборотень?

Иван опустил ногу. Сделал шажок вперёд. Он боялся спугнуть нечисть. Он боялся потерять хоть малейший шанс. Но существо, кем бы оно ни было, – не боялось чужака. Более того, оно вдруг вышло из-за полусгоревшей чёрной ели и остановилось у Ивана на пути, преграждая его.

– Кто ты? – спросил Иван на общедоступном межзвездном языке.

Существо не ответили.

Оно было очень странным. Иван никак не мог его рассмотреть толком, хотя обычно он сразу схватывал новые черты, облик встречных-поперечных, запоминал – он обладал взглядом профессионала, фотографирующего объект, воспринимающего его сразу, целиком и во всех деталях. Но сейчас творилось нечто неладное. Иван дважды тряс головой, пытаясь согнать с глаз несуществующую муть, прочистить их. Он не решался поднять руки неизвестно как воспримет этот жест страннее существо с тоскливо-пугливыми глазищами.

Нет, глаз всё же был один. Иван уже понял – никакой мути в глазах нет, он видит то, что ему показывают. Тело существа беспрестанно меняло очертания, будто оно дрожали крупной рваной дрожью. В нём не было ничего постоянного, ничего надежного, прочного – сквозь редкую шерсть просматривались местами ели и осины. Правая рука или лапа существа всё время пропадала и казалось, что оно вообще однорукое. То же творилось и с ногами – они то сливались в одну голенастую полусогнутую лосиную ногу с раздваивающимся на конце пучком рыжей шерсти, то вновь разделялись, уловить момент перехода было невозможно. Фантом! Наведённый фантом! – так решил Иван. Но леший был настолько не похож на все обычные фантомы, что с окончательным диагнозом не следовало спешить.

– Кто ты? – повторил Иван.

– Кто ты? – машинально отозвалось существо. И вытянув ручищу на почти нереальное расстояние в семь метров, коснулось Ивановой груди.

Прикосновение было мягким, осторожным. Вместе с ним Иван ощутил, как в голове его кто-то хозяйничает, с непостижимой скоростью выуживая всё подряд. Он тут же блокировал мозг.

– Поздно, – сказало существо тихо, со значением, – я уже всё знаю.

Тягучий говор и пропадающие согласные вместе с тяжёлым придыханием и всхлипами выдавали в существе его неземное происхождение. Леший заговорил на родном языке Ивана. Он говорил по-русски. Иван слишком много видел в жизни, чтобы удивляться новому. И всё же он не мог понять, почему все эти существа, лишенные каких-либо видимых приборов, мнемощупов, переговорников, запросто проникали в его мозг, начинали говорить с ним на его языке и… как они выражались, «всё знали» о нем и Земле. Это было непостижимо.

Биоцивилизация, достигшая сказочных высот развития? Раса, обладающая тайным зданием? Да кто же они такие, дьявол их забери!

– Ты не найдешь здесь то, что ищешь! – выдал вдруг леший без интонаций, продолжая дрожать и дергаться.

– А что я ищу? – поинтересовался Иван.

– Себе подобных. И вход. Потом ты будешь искать выход.

– Откуда такая уверенность?

– Ты не первый здесь.

Иван опустил глаза. Подлый Авварон тоже говорил что-то про предшественников Ивана, легших костьми на подступах к Пристанищу. Значит, были земляне здесь, были?

– Были, – равнодушным тоном ответил леший. И впервые за всё время моргнул своим непонятным глазом – волосатое веко скрыло зрачок. Когда оно поднялось было на его плоском лице два тоскливых, диких ока.

И каждое смотрело в свою сторону. – Они не совсем погибли, ты не правильно думаешь.

Иван уже думал о другом – о том, что всех их, скопом, не разбирая, пора брать и силком тащить в психушку: и его, и лешего, и гнусного колдуна вместе с его Огом, и филина, и чудищ с прилипалами, и мохначей-призраков! Всех! Но вслух он сказал другое:

– Не совсем погибли? Здорово получается. Я вот всегда считал, что можно не совсем проснуться, не совсем выздороветь, но погибнуть не совсем нельзя. Можно погибнуть или не погибнуть.

– Это почти Пристанище, – уныло протянул леший, выговаривая каждое слово старательно и с натугой, – здесь нельзя совсем погибнуть. Жизнь здесь состоит из череды воплощений и перевоплощений. Разумная материя слишком ценна, её не хватает, её нельзя превращать в ничто.

– Кто это определил?

– Не будь излишне любопытным, подумай о себе, – посоветовал леший.

Рука его обрела прежние размеры, она больше не вытягивалась резиновой безразмерной кишкой. Но сам леший оставался каким-то нематериальным, зыбким.

– Хорошо. Тогда ответь, где те люди, что приходили до меня? Если они не погибли, они должны где-то быть, так ведь? – Иван пытался взывать к логике, но на успех не очень-то надеялся. Он больше надеялся на меч, лучемёт и собственные руки. – С ними ведь сделали что-то?

Они перестали быть людьми, так? И кто такие зурги?

Нет погоди, не упрекай меня в излишестве вопросов – отвечай, где мне подобные?

Сквозь грудь лешего просматривался клок серого неба и верхушка осины.

Глаз опять был один, с огромным чёрным зрачком. Говорил леший, не разжимая губ, только чуть шевелил ими, возможно, это лишь казалось из-за шерсти, скрывавшей сам рот. Именно шерсти, бородой и усами волосяной покров существа на нижней части лица назвать было никак нельзя.

– Они в разных мирах, – в разных телах. Часть одного из чужаков во мне, – леший неожиданно осклабился, показывая бледно-лиловые частые пилообразные зубы и чёрный раздвоенный язык, вырвавшийся наружу и столь же внезапно пропавший. – Мне досталась только часть пришлеца. Она в моем теле и моем мозгу. Но я бы мог принять ещё немного. – Леший плотоядно поглядел на Ивана, и вновь его язык с узким раздвоенным концом, метнувшись над шерстью, пропал в пасти.

– Не верю! Ни единому слову не верю! – вырвалось у Ивана. Он явственно ощутил, что его в очередной раз начинают водить за нос, дурить.

– Я Рон Дэйк. Нагрудный номер XC 707320. Отряд «Сигма-П», Проект Визит Вежливости, – проговорил вдруг леший не своим голосом, без акцентов и придыханий, всхлипов и растяжек.

Такого Иван не ожидал. Но ещё больше его поразила перемена в лешем.

Вместе с первым же изданным звуком волосатое лицо растворилось в набежавшей на него студенистой пелене, пропало. Но вместо него чётко обозначилось лицо человека, землянина с крупным перебитым носом, выпирающей вперёд нижней челюстью и узкими бескровными губами. В обрамлении рыжей шерсти, торчащей сверху и по бокам, рысьих ушей, да ещё на этом зыбком полуреальном теле с высоко поднятыми шерстистыми плечами человечий лик выглядел более чем непривычно. Снова наведённый образ, призрак, фантом, решил Иван.

– Нет, это не фантом, – сказал леший, он же Рон Дэйк. – Это явь. Вам повезло больше, мой друг, я не смог пройти дальше Второго Круга. Мохнатые ребятки, надеюсь, вы знакомы с ними, меня здорово разделали.

Сейчас мне уже не стыдно признаваться в этом, поверьте.

Сейчас мне нет необходимости соблюдать всю эту земную секретность, важность, прочие условности… Я уже в Пристанище. И здесь я тоже, сами видите. Тут неплохо, мой друг. Тут лучше, чем на Земле.

– Ваше задание? – почти без вопросительных интонаций выдавил из себя ошарашенный Иван. Его рука, лежавшая на ложе лучемёта, заметно подрагивала.

– Ради бога! Задание простейшее: проникнуть как можно дальше в этот мир. Потом должна была включиться какая-то программа, я ничего о ней не могу сказать – её выпихнули из моего мозга местные умельцы.

Спросите у них. – хе-хе, если сможете, – лицо исказило странное подобие улыбки. Землянин не мог так улыбаться.

В душу Ивана снова закрались сомнения, подозрения.

– Это вы напрасно, – уловил его мысли Рон Дэйк, – никакого обмана здесь нет. И быть не может. Просто я уже не совсем тот человек, точнее, я уже не человек, понимаете вы это, мой друг, или нет – я поднялся на ступеньку выше, я воплощен.

– Хорошо, – заспешил вдруг Иван. Он во всё поверил разом. – Хорошо. С воплощениями мы ещё Разберёмся. Я вас ерошу ответить мне: кто вас послал сюда, были ли до вас резиденты?

– Меня направил на планету Навей Четвёртый сектор Центра Ай-Тантра, Лас-Римос, Объединенное Мировое Сообщество. Удовлетворены?

– Кто был ещё?

– О тем, что были ещё забросы, я узнал только здесь.

Вы тоже всё узнаете, мой друг, не надо спешить. Воплощение на многое откроет вам глаза. Вы сейчас бродите в потемках, тычетесь носом как слепой щенок. Извините за сравнение, но на самом деле ещё хуже. Я вам рекомендую не затягивать. У вас уже была возможность – помните Священный Ковер?

– Помню, – ответил Иван, – но хотелось бы ещё немного потыкаться носом в потемках. У меня, знаете, светобоязнь. Что вы знаете о заложниках-землянах. Вы, как человек, как землянин, должны мне помочь.

– Всё это не заслуживающие внимания вещи. Заложники. Ну зачем тут кому-то какие-то заложники-земляне! Вы хоть представляете, где находитесь, с кем имеете дело? Ведь вы уже кое-что повидали и пощупали собственными руками…

– Отвечайте прямо – есть они на планете или их нет?! – Иван пошёл в наступление. Что ему ещё оставалось, кто ещё мог ответить на его вопросы!

Нечеловеческая улыбка снова скривила горбоносое лицо Рона Дэйка, и проглянули в этом лице уловимые, приметные лешачьи черты, засветилась темным огнём в глазах неизбывная тоска, перемешенная со страхом далекого грядущего, высверкнула звериная дикость и перемешалось всё с холодным нелюдским умом. Ивану на миг показалось, что и глаза Дэйка слились в один огромный безумный прозорливый глаз, что вырвалось из бескровных губ чёрное змеиное жало и скрылось тут же. Только покрытое рыжей шерстью расплывчатое тело по-прежнему билось в дрожи-судороге.

– Странное слово – заложники, – улыбка погасла на лице Дэйка, сменившись выражением безразличия и некоторого отсутствия, – если подыскать земные аналогии, это всё можно скорее назвать иначе консерванты, что ли, резервный материал, немного грубовато, но слова ничего не меняют. Их можно назвать даже сырьем. Они и есть сырье, материал. Вы извините меня, не Пристанище живет по своим законам. И не нам с вами их менять.

Из-за чахлых колючих кустов выбежала на своих тонких ножках очередная рогатая крыса. Метнулась было через дорогу между Иваном и лешим, чего-то вдруг перепугалась, запищала оглушительно и жутко. И смолкла внезапно, резко. Иван краем глаза заметил, как лицо Дэйка сменилось страшной мордой лешего, как метнул он взгляд на крысу – как та мгновенно превратилась в комок трепещущей медузообразной слизи, растеклась, оставляя чёрное маслянистое пятно на палой хвое. Но лик лешего уже пропал. На Ивана снова печально и устало смотрел Рон Дэйк из центра Ай-Тантра.

– Вы могли бы так и со мной… – спросил Иван.

Дэйк кивнул.

– Так в чём же дело?

– Тут свои законы. Свои интересы.

– Хорошо. Раз все тут такие всемогущие и умные, ответь, что мешает вашим умельцам считывать блокированную информацию из мозга? Почему они не могут сразу же вынуть программу. Заставить работать резидента на себя в его собственном теле, не воплощая его и не перевоплощая?

Рон Дэйк вздохнул, разжал плотно стиснутые губы.

– Всё! Это последний вопрос. Я отвечу на него – программу можно вынуть. Но снять блокаду нельзя. Блокада снимается изнутри. Можно убить мозг, можно уничтожить блокированный участок. Но не более того. И ещё, мой друг. Пристанищу некуда спешить – оно вечно. Вы всё время мыслите человеческими мерками. А здесь мерки другие. Всё. Мне пора, я не могу всё время быть в одном круге, в одном месте. Зург вам всё объяснит.

Лицо Рона Дэйка исчезло. Перед Иваном стоял леший и буравил его своим огромным глазом.

– Так ты и есть зург? – спросил Иван.

Леший обмахнул жуткую свою морду чёрным змеиным языком, раздул ноздри.

Он сделал навстречу Ивану три шага. И снова замер.

– Ты всё скоро узнаешь.

Иван ощущал давящую силу огромного глаза, чёрного зрачка. Но чувствовал и другое: у него достанет выдержки, он устоит. Он не жаба! Надо только выйти из поля этого глаза. Надо освободиться от чар. Вся эта нечисть сильна только тогда, когда ты сам готов ей поддаться.

Щиты! Надо выставлять щит за щитом. Иван понял, что обычных пси-барьеров гиперсенсорного уровня для защиты от лешего не хватит. Только щиты Вритры! Он древнейшим ведическим приёмом ввел себя в состояние «хрустального холода». Первый щит изумрудно-прозрачным колпаком накрыл его, почти полностью прерывая все связи с внешним миром. Второй щит «рубиновый огонь», полыхнул в глазах красным заревом и сделал его недоступным. Теперь медлить нельзя. Иван знал, что щиты Вритры он продержит не дольше двух минут. За это время надо успеть. Или гибель, воплощение и всё остальное…

Он видел, как мгновенно изменился леший, как его схватило вдруг в необоримом припадке-трясучке, как затряслась его шерстистая уродливая голова – казалось был слышен даже лязг зубов. Леший на глазах становился всё более отвратительным, гадким, страшным. Он увеличивался в размерах и теперь уже был вдвое выше Ивана, его корявые лапы тянулись к путнику, из шерсти высверкивали скрытые до того чёрные поблёскивающие когти. И ни звука. Ни единого звука не исходило из лешего, точнее, ни одного писка, шороха, крика, слова не пропускали щиты. Лишь беззвучно раскрывалась страшная пасть, высовывался чёрный язык.

Выжидать не было смысла.

Иван ухватил меч обеими руками и ринулся вперёд.

Времени оставалось чуть более полутора минут. Первый удар пришелся лешему по ногам. Под таким ударом ни одно живое существо не устояло бы. Но леший не только устоял, он даже не шелохнулся – меч прошел сквозь его ноги, словно их и не было. Фантом! Иван заскрежетал зубами от бессилия. Но тут же получил сокрушительный удар по голове. Щиты Вритры не защищали его от физического воздействия. И удар был совсем не призрачным.

Иван упал на спину, дважды перевернулся и застыл на четвереньках.

Леший стоял прямо перед ним и пристально смотрел ему в лицо своим налитым злобою глазом.

Он всё понимал, он выжидал.

– Нечисть! – сорвалось у Ивана с губ. – Гнусная нечисть! Ну, держись!

Это не призрак. Это способность переконцентрации вещества, перераспределения. С таким Ивану уже доводилось сталкиваться. Надо бить из лучемёта, рассеянным залпом из четырёх боковых микростволов. И всё! Времени совсем в обрез.

Иван вскочил на ноги. Отпрыгнул назад. Нет, он не будет тратить заряда на эту погань. Он уложит её и так!

Меч превратился в убийственное «северное сияние», когда Иван взмыл вверх. В прыжке он десятикратно рассек грудь и шею лешего. Но меч только свистел, сверкал в воздухе, не встречая сопротивления.

Леший был неуязвим. Но и он имел слабые места.

Падая, Иван неожиданным ударом рубанул противника под колено – фонтаном вырвалась наружу жёлтая дымящаяся кровь. Нет, никакой это не призрак! Его можно победить, его можно убить!

– Ну всё! Получай!

Иван не стал разглядывать раны, не стал тратить попусту времени. Он нанес ложный удар по другой ноге потом по руке. И когда, казалось, уже не осталось ни силы, ни замаха, он взвился вверх и резко ткнул в бездонно-безумный красный от ярости и боли глаз.

Это был удар мастера!

Дикий рев лешего прорвал барьеры. Пинок невероятной мощи отшвырнул Ивана далеко, метров на пятьдесят назад – плечами и головой Иван врезался в огромную выгнившую от старости ель, сшиб её и рухнул на сырую хвою вместе с ней, пропав под бурым лапником.

Всего пять-шесть секунд ему понадобилось, чтобы выбраться наружу. Но разъяренное полуослепшее четырехметровое существо, прозванное метко лешим, нависло над ним, пытаясь нащупать его, раздавить безжалостными трясущимися когтистыми лапами. Это была ходячая смерть. У Ивана в запасе оставалось не более четвёрти минуты. Падут щиты Вритры – ему конец. Он даже не представлял себе силы и могущества своего соперника.

Надо уложиться, надо успеть. Он сдёрнул с плеча лучемёт. Но не успел его вскинуть, как леший слепым и сильным ударом выбил смертельное оружие из рук. Меч!

Только меч его спасет. Иван взъярился. Он был готов, не щадя себя, перейти в ускоренный ритм, в быстрое время, чтобы выиграть хотя бы пару секунд. Но он не мог сосредоточиться, сконцентрировать волю на переходе надо было отражать удары лешего, наносить удары ему. Это конец! Всё! Иван видел, как хлестала из глаза жёлтая поганая слизь. Надо бить туда. Только туда! Но теперь леший не давал ему такой возможности, он словно скоростная мельница размахивал своими длинными загрубевшими ручищами, размахивал вслепую, желая предотвратить любой возможный удар и нанести последний, сокрушительный своему врагу. Мечом не достанешь!

Иван присмотрелся к корявому стволу ели. Нет, слишком тяжел. И всё же.

Надо! Надо собраться! Титаническим усилием воли он высвободил все внутренние резервы, снял все заслоны, барьеры и с криком, ором швырнул меч в лешего, прямо в глаз. Тот шутя отбил двухпудовое железное оружие смерти, захохотал неземным, иссушающим хохотом. И двинулся на Ивана.

– Вот и всё! Прощай, мой друг!!!

Иван, едва не падая от усилия, с выпученными от натуги глазами и багровым лицом, вскинул ствол вверх, упираясь обеими руками в толстенные сучья, направляя ствол расщепленным концом прямо в противника. Конец ствола пробил череп, выскочил наружу, прежде чем леший сумел замедлить движение. Он повалился прямо на Ивана. Тот еле успел отскочить.

Это была победа.

Поверженный противник лежал в палой хвое и бился в судорогах. Он весь истекал желтой вонючей слизью.

Иван не мог поверить глазам – откуда в нём столько этой дряни, она затопила уже половину поляны! Леший хрипел, стонал, цеплялся лапами за уродливый ствол ели. Ничто не могло ему помочь. Ещё через минуту он затих.

– Ну вот и всё, – вслух сказал Иван и отвернулся.

Но реакция сработала моментально. Краем глаза он уловил мелькнувшую тень, резко обернулся, готовясь отразить удар.

Удара не последовало. Но тень была. Иван заметил, как из чрева поверженного чудища выскользнула тонкая суетливая змейка с большое полупрозрачной головой и красными выпуклыми глазками. Это была даже не змейка, а скорее омерзительный, гадкий червь, невероятно быстро скользящий по хвое, оставляющий сырой след.

– Стой, гнида! – закричал Иван.

Он подобрал меч и пустил его вдогонку червю-беглецу.

Меч вонзился в основание полусгнившей, опутанной слизистой паутиной ели, прямо между двумя выпирающими корневищами – он попал в след червя. Но поздно!

Увертливая гадина пропала в маленькой чёрной дыре-норе – только дрожащий голый хвост мелькнул.

– Всё зря! – Иван выругался. Поглядел на останки лешего. На их месте пузырилась, булькала хлюпала жёлтая слизь. Это лишь оболочка. Иван был расстроен, растерян. Он чуть не погиб, истратил столько сил, что сейчас ноги его не держали. Но он не победил противника.

Тот ушёл. А может, и не ушёл?! Может, этот червь был обычным симбиозником-паразитом или ещё чём-то?

Кто разберётся в этих непонятных внеземных тварях!

Иван уселся на землю. Ему надо было передохнуть.

Бредовый, непредсказуемый мир!

А этот оборотень Рон Дэйк, ещё чего-то там говорил про то, что не хочет на Землю, что здесь лучше, что Пристанище, – дескать, рай. Нет уж, Ивану хотелось домой. Он вообще устал от этого глупого, идиотского положения.

Человек Земли XXV века, несущий в себе все её знания, мощь, одухотворенность, вынужден бродить пиллигримом-странником по гирляндам нелепейших миров-призраков, размахивать антикварным прапрапрапрадедовским мечом-кладенцом, воевать с такой гнустью и нечистью, о какой лучше и не вспоминать перед сном. Да за что же муки такие!

Да ещё эти шутки с памятью, с «программой»!

Иван вытащил концентрат, проглотил его. Хотел достать твердую воду в шарике-корпускуле. Но почему-то передумал и побрел к трем тоненьким осинкам, где виднелся слабый блеск воды – обычная лужица. Он нагнулся над ней, принюхался. Вода как вода. Из лужи на Ивана глядело измождённо-бородатое лицо. Это был он сам.

Что ж, тут ничего не поделаешь, какой есть, такой и есть.

Он зачерпнул в пригоршню водицы. Попробовал немного – вода как вода, не отравленная, это точно! Стал пить, наслаждаясь пусть и горьковатой, с привкусом прелой хвои, во всё же естественной, почти что живой водой.

Потом лежал и смотрел в низкое небо, еле пробивающееся сквозь верхушки деревьев-уродцев. Ни о чём не думал, ничего не вспоминал, просто лежал и наслаждался покоем.

Мысль пришла внезапно.

Иван вскочил на ноги. Подхватил меч, лучемёт и побежал к ели – той самой, под которой скрылся отвратительный прозрачноголовый червь. С разбегу он пнул ствол ногой. Ствол затрещал, качнулся. Тогда Иван навалился на него грудью, уперся ногами, нажал – дерево трещало, скрипело, но поддавалось. Не прошло и полминуты, как Иван выворотил старую разлапистую ель с корнями.

Только ошметки земли и хвои полетели по сторонам.

И вот тогда он понял, что не ошибся. Под елью был лаз – большая дыра с неровными рваными краями, уходящая во тьму. Нет, не зря он бился с этим чудищем-лешим, кем бы тот ни был в проклятущем и бестолковом Пристанище.

Иван встал на колени, заглянул в лаз и присвистнул – это был настоящий подземный ход. Сейчас бы фонарь, любой, пусть самый маленький! Нет, придётся лезть в кромешную тьму.

Он не долго раздумывал. Семи смертям не бывать, а одной не миновать.

Иван осторожно спустил ноги вниз, вцепился в корневище рукой. И на ощупь пополз вниз, упираясь спиной и ногами в земляные стены, готовый ко всему.

Он уже знал почти точно, что если сейчас вылезти наверх, то никакого Поганого леса там не окажется, что он попадет в новое место, а может быть, и в избушку. Но он не хотел наверх. Хотел туда, куда уползла тварь, выскользнувшая из тела лешего-зурга.

Метров через сто ствол начал утрачивать отвесность, теперь Иван спускался под уклон. В темнотище он не различал ничего, кроме собственных рук. Ни отблеска, ни отсвета, предвещающих завершение пути, ничего не было.

Ещё через две сотни метров. Иван почувствовал, что можно встать на ноги и идти, уклон становился вполне пригодным для перемещения. Ничего, ничего, уговаривал он себя, ежели не завалит прямо тут, куда-нибудь да выберемся!

Наверх в любом случае подниматься долго, не получится ничего. Почему не срабатывает программа? Почему?! Когда мрачные мысли или память начинали одолевать Ивана, он тут же обрывал их, сосредотачивался на продвижении вперёд. Ему не нужна сейчас головная боль. Ему нужны чистый свежий рассудок, ясные глаза, безотказная реакция. Всё остальное потом.

Он шёл почти в полный рост, не оскальзываясь и не падая. Временами под ноги попадали камни, какая-то шуршащая мелочь вроде щебенки, но откуда тут щебенка! Когда впереди забрезжил еле уловимый свет, Иван не удивился. Он ждал конца пути. Он даже ускорил шаг, почти побежал. Свет становился всё явственней, сильней, но это был не дневной свет, лишь в полном мраке подземного хода он имел право называться светом. Ещё издали Иван увидал стену, преграду и небольшое неровное отверстие, сквозь которое и пробивалось тусклое подземельное свечение. Он бросился к этому отверстию, приник к нему, словно ожидал увидеть нечто сказочно необычное, а может, и тех самых заложников-землян, которых злые и коварные инопланетяне держат в подземном тайном узилище. Но увидал он лишь большую пещеру, усеянную грудами округлых камней.

– Ладно. Не будем спешить, – шепотом успокоил Иван себя.

Полез в дыру. Пещера была самой обычной, в ней не было и следа рук человеческих. Зато в ней было множество человеческих черепов. Они лежали кучами, пирамидами, врассыпную, они были везде – на камнях, под камнями, на выступах и в нишах стен, что поднимались к сферическим, неровным и темным сводам, они были повсюду. Откуда здесь могло быть столько черепов?!

Иван вздохнул – на душе у него стало нехорошо. Может, и он прибрел сюда, лишь для того, что бы пополнить чью-то коллекцию? Ну уж нет!

Огромная пляшущая тень, взметнувшаяся по отвесной стене, насторожила его, заставила крепко сжать рукоять меча. Что это?!

Иван не любил подобных шуток. Тень не должна была появляться раньше того, кто может её отбрасывать. Он оглядев пещеру. Ничего. Но тень становилась всё больше и отчетливей.

– Кто здесь? – выкрикнул Иван, положив меч на плечо, держа палец на спусковом крюке лучемёта.

Нарастающий шип раздался прямо от груды камней.

Теперь Иван начинал видеть того, кому принадлежала чёрная тень. В расплывающемся сумрачном воздухе медленно вырисовывался силуэт гигантской, свернувшейся кольцами змеи, даже скорее змея, каждая чешуинка которого светилась крохотным изумрудом, переходя на брюхе в желтизну янтаря. Лишь верхняя часть у змея была незмеиной. Огромная клыкастая и мохнатая морда, мохнатая впалая грудь, высокие плечи, ожерелье из здоровенных зубов непонятного животного и медвежьи лапы с длинными причудливо изогнутыми когтями. Да, верхняя часть чудовища была медвежьей. Огромный зверомедведь, переходящий в гигантского свёрнутого кольцами змея, был внушителен и страшен. Он был значительно крупнее любого самого могучего своего земного собрата, неизмеримо свирепее, чудовищнее.

Злоба, горевшая в круглых выпученных глазках, была всеобъёмлющей, непостижимой. Это был монстр – исполинский змеемедведь. Но ещё страшней было его появление – он возникал из ничего, из воздуха, постепенно прорисовываясь в нём, наполняясь плотью, мощью, жизнью. В пещере стало труднее дышать – от чудовища исходило такое зловоние, что Иван поневоле прикрыл нос рукавом.

– Ты пришёл сам? – прорычал вдруг змеемедведь.

Иван опешил.

– Это хорошо!

Такого голоса было достаточно, чтобы убить человека с некрепкими нервами. Это был голос исчадия ада. И всё же это был не настоящий голос.

Иван понял, что он исходит не из пасти чудовища, а из его мозга. Ну какой там может быть мозг у такой зверюги?! Иван невольно обернулся назад. Бежать было некуда.

И тогда он вскинул лучемёт.

– Погоди, – торопливо выдал монстр. – Успеешь ещё?!

– Чего ты хочешь от меня?! – заорал Иван, словно змеемедведь уже начинал пожирать его. – Если ты шелохнешься, я спалю тебя на месте! Понял?!

Иван привык на всех планетах и во всех мирах иметь дело с гадами и гадинами, чудами и чудищами, монстрами и сверхмонстрами всех размеров и видов, но он никогда не уничтожал монстров, наделенных разумом.

Только тогда, когда они сами покушались на его жизнь.

Это были редчайшие случаи, это было просто невезением, промашками судьбы. Но здесь, что ни тварь, то разумная, что ни гад, то телепат! С ума сойти, непостижимо!

– Не надо запугивать меня, – прорычало чудовище, – это мой дом, а не твой, это мой мир, а не твой! Не думай, что мы не можем поменяться местами!

– Что? – удивился Иван.

– А ничего, – спокойно ответило чудовище.

Иван вдруг почувствовал, что он стоит у стены, придавленный к ней огромными камнями, не ломающими и не калечащими его тела, ног и рук, а чудовище, откинувшись назад, раскачиваясь на змеином туловище, сжимает в лапах его лучемёт, целится ему в грудь. Безумие. Это было форменным безумием!

– Как тебе это нравится? – поинтересовался змеемедведь. – Что это с тобою, никак худо стало? – рык чудовища перешел в раскатистые надрывные стоны, монстр смеялся. Он умел смеяться.

Иван почувствовал себя ребенком в лапах хищника.

Он был беззащитен. И уже ничто не могло его спасти, он был в полной воле монстра.

– А можно и так…

Рык не дозвучал до конца, как всё переменилось. И Иван ощутил себя несказанно сильным. Он вознесся на большую высоту и оттуда взирал на маленького человечка, припертого к каменной стене пещеры. Человечек был длинноволос, длиннобород, грязен, немощен и жалок.

Иван не сразу понял, что это он сам. Почему же он видит себя Со стороны, почему и как?! С опозданием до него дошло, что… – Иван поднёс к глазам руки. Нет, это были не руки, а огромные звериные лапы, только очень развитые, с умелыми и гибкими пальцами, способными выполнить сложнейшую работу. Невероятно. Собственными глазами он видел, как вытягивается шерстистой огромной мордой вперёд… его лицо. Нет, не его… И не лицо, а именно морда! Он поглядел вниз – и увидел лохматую широченную медвежью грудь, живот, где лохмы и шерсть переходили незаметно в крупную желтую чешую.

А дальше, дальше извивалось, сплеталось кольцами тело сверхгигантской анаконды, чудовищного змея-удава. Он решил проверить, чуть напрягся. И вознесся ещё выше, под самые своды пещеры. По его велению кольца расплелись и снова сплелись, но уже иначе, тугими витками.

Это было сказочно, и упоительно. Ощущать себя столь могучим, а новое тело столь послушным… Ивану вдруг вспомнилось что-то маленькое, кругленькое, нет, яйцеобразное, он прикладывал его к шее, и с ним что-то происходило, да, точно, он мог стать совсем другим, совсем. В затылок вонзилась тупая игла, не дала ему вспомнить, разобраться. Да и не время. Он был в теле, в мозгу чудовищного зверомонстра. Непонятно. Болезненно непонятно.

Рык прозвучал в его голосе, будто ничего не изменилось:

– Ну что, неплохо, да?! Та можешь оборвать цепь мучений этого жалкого существа. Помоги ему! И оно тебе скажет спасибо. И ты сам себя возблагодаришь. И себя и… Ты останешься в этом всесильном теле. И мозг твой станет могуч и неостановим в своем могуществе. А презренному существу предстоит такая цепь мучений, тягот, унижений, что ваш земной ад в сравнении с этой цепью – благодатные поля отдохновения, понял?! Пожалей его, убей! Лучемёт в твоих могучих и послушных руках. Тебе стоит только нажать на крючок, и всё – восторжествует высочайшая на Белом свете и в Пристанище справедливость…

– Пристанище – это разве не белый свет? – спросил Иван ни с того, ни с сего.

– Не спеши, тебе откроются моря знания, океаны, прежде недоступные для твоего недоразвитого человечьего мозга. Делай выбор – кто ты: жалкий слизняк, смертная букашка-однодневка или существо высшего порядка, бог?! Ну же, жми на крюк, ты не ошибешься!

Иван вгляделся в мохнатые лапищи, лучемёт они держали цепко и умело.

Недаром. Ведь он управлял ими, и они были послушны ему. А почему бы на самом деле не прервать цепь мучений, почему бы не выпустить на волю дух из этого измочаленного, истерзанного существа?!

Обрести покой и тайные знания, отрешиться от суеты, заняться самосовершенствованием в тиши и благости.

Ведь он всегда мечтал об этом. Почему же он должен отказаться теперь, когда сама судьба делает ему величайший подарок?! Нет, нельзя упускать шанса, нельзя! Он медленно поднимая лучемёт, наводил его на грудь человечка, прижатого к стене. Надо делать выбор. Надо быть твердым. Надо убить его. Длинный когтисто-мохнатый палец лег на спусковой крюк. Сейчас, сейчас всё свершится, и он выпустит беспокойную измученную душу на свободу.

А сам останется в этом теле, насладится высшим наслаждением всевластия, всемогущества, всесилия, всезнания.

– Не надо медлить, – не прорычало вовсе, а нежно проурчало в уши. – Ты уже выбрал, осталось дело за малым, будь же стоек и уверен в себе. Ну!

Иван сделал лёгкое движение послушным пальцем и ощутил тугость, упругость спускового крюка. Сейчас.

Ещё немного. Он его убьет сразу. Несчастный человечишка не будет мучиться, он счастливчик, любимец богов, а боги не дают своим любимцам стариться, они забирают их к себе молодыми. Ну, вот, вот… Что-то отвлекло Ивана, зарябило в глазах от еле уловимого блеска – будто золотинка какая-то сверкнула далеко-далеко, а может, и совсем близко, в самом зрачке, в голове. Что это?

Он вгляделся – Неземной блеск. Неземное сияние Золотых Куполов. Нет, именно земное, сейчас сияние было именно земным, родным. Золотые Святые Купола! Палец на крюке ослаб. Это весть! Весть оттуда, с Земли… и ещё откуда-то, из сердца, с Незримых Небес. Это знак. В ушах прозвучало тихо, просто и вместе с тем торжественно, будто под сводами: «Иди, и да будь благословен!»

Иван вспомнил Храм. Вспомнил благословлявшего его на подвиг, на далекий и тяжкий путь в Систему. Да, он был в Системе! Он вернулся! И он принёс что-то людям, какое-то важное знание, необходимейшую весть. Но какую?! Опять ударило в затылок. «Иди, и да будь благословен!»

Он разжал пальцы. Лучемёт с лязгом полетел вниз, на камни.

Видения растаяли.

– А ты слишком слаб, – прорычало неожиданно, – я в тебе разочарован.

Рано, ещё рано, ты не готов, ты ещё не созрел!

Иван вспомнил, что где-то за миллионы парсеков отсюда ему уже говорили эти слова, что, дескать, рано, что Он не созрел, не готов ещё.

Бред. Нелепый бред!

– Я не могу убить его. Я не хочу убивать… себя! – проговорил он твёрдо и непреклонно.

– А ты знаешь, кто я? – поинтересовалось невидимое чудище, в теле которого Иван находился сейчас.

– Нет, не знаю, – ответил он просто.

– Я повелитель света и тьмы, подземных миров Пристанища и Вселенной. Я всемогущий и неодолимый, всесокрушающий и обладающий знанием всех цивилизаций Белее. Нет равных мне в мирах Тьмы и Света. Ты способен постичь меня лишь в первой наипростейшей и зримой для твоих очей ипостаси, понял?!

Но ты уже убедился, что я всесилен. Я могу, не притрагиваясь к тебе, переместить твое тело и мозг куда угодно, могу и погубить, разделить, раздвоить, растроить. Могу взять твой мозг и твою душу и поместить их в любое другое тело, могу их оставить бестелесными витать в эфире. Я могу всё!

– Всемогущий должен быть всеблагим, – проговорил Иван тихо, – я не знаю, всемогущ ли ты в полной мере.

Стоны и стенания, перемежающиеся рыком, сотрясли своды пещеры. Монстр смеялся. Смеялся, содрогаясь всем телом, в которое был заключен Иван, разевая устрашающую пасть, роняя слюну на камни. Смолк он неожиданно.

– Ты хитер. Но и я не прост. Смотри же, не пожалей о своем выборе!

Иван почувствовал, что послушное его воле тело вдруг оцепенело. Он утратил возможность им управлять. Но он видел всё чётко и ясно: человек, придавленный камнями, неожиданно освободился от пут, вырвался, подхватил лучемёт и снова отпрянул.

– Ну как? – прорычало опять. – Он не станет раздумывать, он нажмет на крюк. Пока я ему не даю этого сделать, я сдерживаю его. Но я могу и устраниться. Ты ещё не жалеешь о своем глупом выборе?

– Нет, – ответил Иван, заключенный в теле и мозгу монстра Белеса.

– Пеняй на себя.

Человек, словно отбросив сомнения, неожиданно поднял лучемёт, уставил его прямо в Ивана. И Иван увидел его глаза – они смотрели без страха, без сомнения, в них не было ни злости, ни мстительности, в них было нечто иное, похожее на сожаление. Это были ясные, серые, широко открытые глаза. Это были его собственные глаза.

Нажимай! – мысленно скомандовал он.

Но человек не нажал на крюк. Что-то остановило его.

Ствол лучемёта опустился. И именно в этот миг Иван вновь ощутил себя в собственном теле.

Он стоял в полутемной пещере.

И никого в ней не было.

Только чёрная исполинская тень всемогущего Белеса плясала на неровной холодной стене.


В пещере Иван просидел долго. Он выбрал себе подходящий валун, устроился на нем. Подкрепился шариками-концентратами. Воду пришлось пить «твердую».

Постарался привести себя в порядок как мог. И задумался.

С первого мига пребывания на этой планете, нет, даже раньше, когда ещё только готовился, крутился возле неё, его начали преследовать какие-то нежити, порождения совершенно нереальных миров, какие-то сказочные или полусказочные существа, мифические, мистические.

Откуда все эти мохначи, вся эта нечисть, лешие, колдуны, чудища тут взялись? Не могло их быть в чужом, инопланетном мире, не могло, и всё тут!

Правда, подлый Авварон говорил, что Пристанище часть Земли, а Земля часть Пристанища – нечто в подобном духе. Но тот мог и соврать, подлая душонка! И почему всемогущий Белее?

Откуда здесь земные боги? Или это простое совпадение?!

Белес – древнейшее мифическое божество индоевропейцев, праиндоевропейцев, протоиндоевропейцев, бореалов – всех прямых далёких и самых далёких предков славян-русичей. Белес – это воплощение сил Зла и Тьмы. Он всемогущ и страшен, он обитает под землей. И он слеп. Он владеет всеми подземными богатствами мира и душами умерших. Мир мертвых – велесовы пастбища, его полное и безграничное царство. Он повелитель мертвых и бич живых. Он владыка всей нечисти и оборотней. Он царь всех гадов земных и подземных. Он мифический змей и медведь-колдун в одном лице. Он – почти всё, что несет на себе отпечаток страха, злобы, мести, смерти. И он един во всех нечистых, и они едины в нём. Все обитающие в поганых колдовских чащобах оборотни, лешие, ведьмаки, ведьмы, русалки, водяные, упыри, вурдалаки и волкодлаки, оплетай и лиха, чёрные нави. Стой! Нави! Именно нави! Как он не понял сразу.

Планета Навей. Ему поначалу да и потом казалось, что это обычное необъяснимое словечко, ничего не значившее или утратившее свой смысл, своё значение. Просто Навей – и всё. Нет, не всё! Нави – это злобные духи умерших недоброй смертью, это души преступников и ворожей, колдунов и убийц, продавших дьяволу самое бесценное. Нави – это неприкаянная, мятущаяся нечисть, несущая зло всем, всем! Вот что это за планета, пристанище черных душ, планета Навей! Как он не понял этого сразу. Иван неплохо знал историю Земли, историю верований, мифологии, они всё учили в Школе, им закладывали в память целые пласты сведений. Иван по меркам минувших веков был сверхэрудитом, ходячей энциклопедией. Но Вселенная всегда таила новые знания… и встретить в ней нечто земное, да ещё в таком объёме, в такой мешанине – нет. Это или безумие или нечто непостижимое! Край Мироздания! Сектор Смерти! И Велес… Иван вдруг опешил. А где же ещё быть властелину мира мертвых, как не здесь! Всё совпадало – вся эта нечисть была лишь множественными ипостасями всепроникающего, всеведущего Велеса, он был в каждом нечистом, он повсюду, где царствует чёрный дух. Нет, этого просто не может быть, этого не может быть никогда, это сказки от начала и до конца, это вымысел, мифы, легенды, предания! Ну откуда люди Земли тысячелетия назад могли знать про край Вселенной, про вынырнувшую считанные годы назад из Иного пространства планету-призрак и её обитателей, откуда?!

Это нелепица! Это галиматья и чушь на постном масле! В жизни не бывает сказок, жизнь это жизнь, а сказки – это сказки, выдумки, фантазия! И зачем он дал согласие! Сам себе надел петлю на шею. Ведь даже если он выживет, всё одно – он спятит, сойдет с ума от всего этого!

Он снова поймал себя на одной мысли. Дал согласие! А если бы не дал, что тогда? Неужели он так наивен. Сейчас он полузомби – человек с заложенной в глубины мозга программой. Откажись он, и они бы сделали из него полного зомби, он шёл бы в поиск «на автопилоте», не имея своего «я».

Он бы уже сейчас бы трупом. А может, наоборот? Может, он был бы уже у цели?! Проклятущее Пристанище! Проклятущее задание! Негодяи! Подонки!!! Он отомстит им всем! Он не простит их! Только вернуться, только бы вернуться!

Он сведет концы с концами. Он всё вспомнит про Хархан, Систему. Он скажет людям Земли то, что должен сказать. Это главное. Всё остальное мелочи.

Нулевой Канал. Вот путь смерти. Рядом с этой дорогой все иные теряют своё значение, пока есть Она, нет ничего другого, это пасть аллигатора, пасть уже раскрыта… А все совпадения, имена, облики, лешие эти, нечисть – всё бред, всё от усталости, от чудовищного психического и нервного напряжения!

Есть только монстры, только твари, обитающие в этом странном мире, всё прочее игра измученной психики, голоса, галлюцинации.

Это что-то вроде Осевого измерения, это материализация несуществующего, материализация исключительно внутри самого себя, внутри иссушенного, истощенного мозга. И всё! Хватит! Надо идти вперёд, взять себя в руки и идти! Есть только реальность: есть Земля, есть планета, где ему надо выполнить задание, да, самое обычное задание, это работа. Есть он сам, есть трудности на пути к цели, есть те, кого надо спасти во что бы то ни стало. И больше ничего нет! Ни черта больше нету!!!

Иван вскочил на ноги. Никакой тени на стене не было.

Это всё сон, нелепый сон. Надо не спать, а делом заниматься. Он подхватил меч, поправил лучемёт за спиной.

Потом всё сложил у стены. Какой смысл лезть обратно в дыру, он там уже был. Нет, надо искать иной путь. Он есть. Иван принялся отбрасывать камни, разбирать завал у стены – там что-то было, точно было! Он с удивлением заметил, что никаких черепов в пещере нет. Их и не было наверное. Повсюду лежало множество округлых и овальных камней с выбоинами, щербинами. В потемках немудрено было их принять за человеческие черепа. Сказки! Игра больного воображения! Есть лес, есть скалы, ход в земле, есть пещера. Но никакого Белеса нет и не было, нет лешего, нет зургов, нет чудища с паразитами-прилипалами, нет мохначей и уж тем более нет никакого Авварона Зурр бан-Турга в Шестом Воплощении Ога Семирожденного… такого и быть не может на свете, это младенцу ясно. Причина простая – его здорово шарахнуло при посадке, так тряхануло, так треснуло о поверхность планеты, что ум за разум зашел. Точно, он бродил по дебрям и скалам в полубезумном состоянии, он разговаривал сам с собою, дрался сам с собою, ловил призраков и они его ловили, и всё это происходило только в его мозгу… А сейчас пришло исцеление, кризис прошел, голова прояснилась. Всё! Иван размышлял так и отшвыривал камень за камнем, откатывал валуны, он уже видел краешек дыры, краешек лаза! Всё на свете материально, всё можно пощупать, а чего нельзя пощупать, того нету.

Всё! Только так!

Он уже выкатывал каменья из самой дыры, расчищал проход. Работа была адова, но Иван не боялся работы.

Часа не прошло, как он, прихвативши оружие, спустился в дыру и пополз.

Эта была не прежняя дыра. Здесь можно было только ползти. И если с поверхности ход шёл отвесно, а потом выравнивался, то здесь была наоборот, Иван чувствовал, как узенькая лазейка стремительно изгибается книзу, как она становится не ходом, а колодцем. Вот так сюрприз!

Иван уже не полз, а спускался вниз. И кончилось всё тем, что он упал с высоты метра в четыре, ударился подошвами ног, потом коленями о плоские камни. Да так и застыл.

А застыть было от чего. Прямо напротив его яйца, метрах в трёх, в слабом, будто лунном свете висела толстая слизистая паутина, точно такая же как на гнилых елях в Поганом лесу. А в центре паутины синея огромный, величиной с крупного человека, паук о восьми толстых, скорее не паучьих, а звериных лапах. Тело у паука было прозрачным – просвечивали вызывающие тошноту внутренности. Паук имел странную голову-череп, совсем не паучью. Но ещё более странным, ошеломляющим было то, что этот паучина держал в одной из своих лап переливающийся даже во мраке Кристалл. Тот самый Кристалл!

#### Часть 3. Демоны подземелий

Все Ивановы доводы и умозаключения о сказках и реальностях рассыпались в прах, когда он увидал гадкого паука. Никакая это не галлюцинация! Самая натуральная омерзительная вонючая тварь. Его передёрнуло от отвращения. И вместе с тем…

– Откуда здесь Кристалл?! – вырвалось у него.

Паук неохотно оторвался от созерцания предмета, зажатого в уродливой лапе, скособочился, выгнул свои мясистые конечности и удостоил Ивана таким взглядом красных глаз-угольков, высвечивающих из черноты глазниц черепа, что лучше б его и не тревожить было.

– Отвечай! – потребовал Иван.

И не дождался ответа. Тварь его то ли не понимала, то ли не желала ни понимать, ни отвечать. Иван не сразу сообразил, что она просто неразумна, что это животное – обычное заурядное животное, обитающее в подземельях планеты, эдакий местный крот, а может, крыса. И он рассмеялся в голос.

– Вот и прекрасно, – проговорил он не для паука, а для себя. Ему надоело бить, кромсать, убивать пускай и злобных, подлых, негуманных, но всё же разумных обитателей Вселенной.

– А ну, брысь отсюда! – Иван замахнулся на паука мечом, напустил на себя грозный вид, топнул ногой. Паук проигнорировал его усилия.

– Ну, как знаешь!

Иван рубанул по паутине – только слизистые брызги полетели по сторонам. Перепуганная тварь, не выпуская Кристалла, взобралась повыше и уставилась на Ивана ещё более злобно. Паутина дрожала, тряслась вместе с её хозяином и создателем.

Неужели эти гады выползают наружу и там свивают свои липкие студенистые сети, думалось Ивану. Ведь весь Поганый лес в такой вот гадости. Его чуть не выворотило.

– Бросай Кристалл, урод! – крикнул он, нанося по паутине второй удар и с жалостью поглядывая на изгаженный меч, с которого свисали хлюпкие махры.

Паук затаился под самым потолком. Он, похоже, не хотел расставаться с блестящей игрушкой. Надо было его просто-напросто пришибить, да и всё!

«Не трогай его!» – прозвучало вдруг в мозгу у Ивана.

– Что? – невольно переспросил он вслух, «Не трогай, говорю! Ты не смеешь его трогать, не ты его создавал, не тебе он принадлежит! Хотя… хотя, может быть, именно ты будешь в нём!»

– Вперед я доберусь до тебя и размозжу тебе башку! – взревел Иван. Ишь чего захотел – я буду в нём?!

Он резко развернулся, огляделся. Никого не было. Мерещится. Или опять где-то неподалеку леший-телепат, а может, сам Белес. Нет, глупости. Их нет и никогда не было!

Иван разбежался, вспрыгнул на стену – шаг, второй, третий: этого достало, чтобы рубануть паутину над паучищем.

Они упали почти одновременно. Чтобы не затягивать возню, Иван рукоятью меча саданул гадине в зубы, вышиб ногой Кристалл из лапищи, успел увернуться от когтей, выскользнуть.

Только он нагнулся за добычей, как паучина ринулся на него. Иван сразу понял, что гадина прекрасно чувствует себя не только в липких сетях, но и на поверхности земли. И он резко выбросил вперёд меч.

Реакция у паука была отменная, он замер камнем в микроне от острия, уже почти упираясь в него набухшей полупрозрачной шеей, которая держала над телом-бурдюком череповидную голову.

– Ваш ход, маэстро! – с издевкой сказал Иван.

Ход оказался неожиданным. Паук пригнулся, вжался в землю, надулся… и одним махом перескочил Ивану за спину, на лету секанув его острейшими когтями по ногам. Иван успел обрубить концы мохнатых пальцев. Но это, казалось, не обеспокоило паука. Тот готовился к новому прыжку.

Игра могла продолжаться до бесконечности, но у Ивана не было желания её продолжать – он давненько вышел из юношеского возраста, когда единоборство с обречённой живностью доставляет удовольствие, он не любил охоты, тем более, что охотник практически всегда выступает с позиции силы, всегда играет белыми. Надо было просто прибить гадину!

Иван уже занес было меч, но паук неожиданно сиганул в дальний конец пещеры, вжался в стену. Иван отчетливо видел, как его лапищи суетливо скребли камень, пытались выскрести в нём лазейку. Нет, камень был прочнее когтей. Затравленное животное это поняло. И от безысходности стало наливаться невероятной яростью. Это была ярость загнанного зверя, помноженная на его отчаяние и его сатанинское естество. Острейшие зубы выбивали нервную Дробь, лапы сжимались и разжимались, полупрозрачное нутро налилось чём-то кроваво-красным, кольчатый хвост бил по полу и стенам, глазища горели.

Да, пора его бить, подумал Иван. И нагнулся, поднял Кристалл. Именно на это и клюнуло тупое создание. Оно ринулось на противника живым всесокрушающим снарядом. И было в этом снаряде не менее трёх центнеров.

Дело могли решить доли мгновения.

Иван машинально выставил левую руку вперёд. Меч в правой был готов к удару. И всё же он не хотел убивать тварь. Он хотел её всего-навсего остановить. Нет, поздно!

…Но тварь остановилась, замерла. И безвольно поплелась в угол – туда, где сопливыми ошметками содрогалась обрубленная паутина. Был каждый шаг восьминогого или восьмирукого паука странным, неестественно вялым, неживым. Что возьмешь с него, нежить – она и есть нежить.

Нет, тут дело в другом.

– Вот тебе к раз! – вслух удивился Иван. Он только сейчас заметил, что в выставленной вперёд левой руке был зажат чуть посверкивавший в темноте Кристалл. Не может быть!

– Попробуем, испытаем!

Он опять вытянул руку в сторону паучины, вгляделся в него сквозь искажающие всё на свете грани и плоскости Кристалла и пожелал, чтобы паук запрыгнул на потолок.

Паучина послушно сиганул вверх, вцепился в обрывки паутины и затрясся там, наверху.

Иван расхохотался. Ему стало вдруг до невероятной легкости весело.

Кристалл? Да это же усилитель-телекинезатор! Ему давно говаривали сведущие люди, что разработки по управлению мыслью на расстоянии близки к завершению. Он не то чтобы не верил, а просто не придавал значения всем этим пустякам – близки так близки, ну и пусть себе. Нет, всё надо пробовать в деле, испытывать на собственной шкуре!

– Вот и сиди там! – приказал он пауку. – А нам в путь пора!

Напоследок он ещё раз оглядел гадину. Жуть! И в это мерзкое тело его кто-то намеревался засадить? Да он бы в первую минуту разбил бы себе голову о стену. Нет! И Ивана вдруг словно молнией озарило – внутренней молнией!

Ведь он же бывал в чужих телах. Неправда! Нет! Этого не может быть! Мозг отказывался соглашаться. Но возвращающаяся урывками память твердила: бывал! бывал! и именно там, в Системе, на Хархане! Он был в телах этих монстров-негуманоидов, он вселялся в них… нет, он просто каким-то неизъяснимым приёмом мог облечь себя, своё «я» чужой и чуждой плотью. У него был превращатель! Точно, теперь он вспомнил, что это за маленькая, кругленькая штуковина размером с яйцо… это и было яйцо-превращатель. Гут Хлодрик! Старина Гут Хлодрик ему подарил эту штуковину перед арестом, перед тем, как его упекли на подводные рудники Гиргеи. Гут со своей бандой выкрал эти штуковины из секретного центра, расположенного на каких-то особо охраняемых кораблях. Эх, Гут! Бедолага! Иван очень образно представил, как старый космодесантник, зубр звездных троп, а потом главарь бесстрашной банды, десять лет державшей в страхе европол и половину Объединенной Европы, теперь с вживлённым датчиком в мозгу и кибером-охранником, вгрызается в породу на глубине сорока трёх миль от уровня океана. Это пытка, это каторга – бессрочная лютая казнь! Ивану страшно захотелось повидаться с Гугом.

Даже слеза навернулась на щеку. Ведь это он его выручил тогда, спас…

Повидаемся ещё, решил Иван. Ему вдруг вспомнилось ощущение необычной силы и ловкости, когда он был в теле негуманоида. Но зачем он всё это проделывал, зачем?! Мрак! Темнота! Может, и здесь так же, может, они его перемещали в тело Велеса с помощью такой штуковины, только действующей на расстоянии? Нет, навряд ли. Здесь нечто иное, здесь, как они все твердят, перевоплощения и воплощения… но суть-то та же самая!

Иван задрал голову к потолку, точнее, к верхнему своду пещеры – до отверстия, из которого он вывалился, не допрыгнешь. Как же отсюда выбираться? Вот ещё незадача. Здесь даже «волшебный» Кристалл бессилен.

Иван уселся прямо посреди тёмной пещеры, пригорюнился.

Положение было безвыходное. В этом каменном мешке можно сгнить заживо, и ни одна тварь поганая из туземной шатии-братии не поможет!

Еле слышный знакомый смешок отвлек его от горестных мыслей. Смех этот, реденький, сухой, старческий, прозвучал из-за спины. И Ивану сразу вспомнилась рубка капсулы. Там было так же. И прозрачный пол с плавающими под ним в гигантском аквариуме гиргейскими клыкастыми и языкастыми рыбинами тоже всплыл вдруг в памяти. Старуха! Проклятущая старуха! Это могла быть только она!

– Что надо?! – не оборачиваясь, спросил Иван. Смех смолк. И стало нарастать приглушенное недовольное и прерывистое рычание. Но так не мог рычать ни один из хищников Мироздания. Так могло рычать только существо, порожденное Преисподней. Иван почуял, как его затылок сжимают упругие волны чёрной энергии. Давление нарастало вместе с нечеловеческим рыком.

– Ну что?! – .Иван обернулся, ожидая увидеть невыносимое. – Что вам всем от меня надо?!

Старуха стояла у стены. И лицо её как и прежде скрывал чёрный капюшон.

Лишь светились налитые злобой глаза, змеились жёлтые губы, трясся морщинистый и обросший волосами подбородок.

– Ты умрешь здесь! – процедила она без тени сожаления, с нескрываемым злорадством. – И ты станешь им! – Узловатая чёрная рука взметнулась вверх, кривым когтистым пальцем указывая на трясущегося в обрывках паутины гада.

– Кто ты? – спросил Иван, не придавая значения угрозам. – Почему ты меня преследуешь?! Ты не даешь мне покоя нигде. Ты стояла за моей спиной и смеялась на Земле. Ты пыталась убить меня в Космосе. Ты достала меня здесь.

Кто ты? Скажи, что тебе надо от меня?!

Истерический старческий хохот сотряс подземелье – даже повеяло ледяным ветром, запрыгали по стенам сумрачные тени, словно ветер стал задувать пламя горящих по углам свечей… но никаких свечей не было. Откуда исходил свет, Иван не понимал, да и ветра не могло быть тут. Он оцепенел от жуткого смеха, окостенел.

– Не тщись постичь непостижимое! – проскрипела старуха.

– Отвечай!

– Молчи, презренный червь! Ты сдохнешь здесь! И никто и никогда ничего не узнает! Никогда и ничего! Ивана передёрнуло.

– Врешь, подлая! Врешь! – заорал он, теряя над собою контроль. – Ты сама сдохнешь здесь! А я вырвусь! Я вернусь к людям, я им всё расскажу…

– Что ты им расскажешь? – вкрадчиво спросила старуха.

Иван молчал.

– Ну так что же?

– Не помню, – язык еле слушался Ивана, – я не помню! Но я вспомню, будь уверена!

– Нет! Ты умрешь! Даже если ты вырвешься отсюда, ты не доберешься до Земли! А доберешься – не вспомнишь! Вспомнишь – тебе никто и никогда не поверит! Тебя упекут в приют для умалишенных! Хе-хе-хе!

– Врешь! Старая карга, ты всё врешь!

– Нет, я не вру! Ты и сам прекрасно знаешь это. Ну-ка, напряги свою дряблую жалкую память! Ты же прошел через это, ты пытался поведать вашим людишкам кое-что, ты их хотел спасти, помочь им. Ну и как?! Они смеялись над тобой, они гнали тебя! Хе-хе-хе! Они отовсюду гнали тебя, считая безумцем! Ты и есть безумец!

Старуха опять разразилась диким, истерическим хохотом.

Обрывки воспоминаний пробивались в сознание Ивана, словно их заколачивали в него молотом – с болью, с тяжкими невыносимыми ударами. Но он терпел. Ему нужно было всё вспомнить – всё от начала и до конца! Да, его гнали отовсюду. Его гнали, когда он ходил по кабинетам, рвался на приём к правителям, советникам, военным, ученым… Он долго приходил в себя после возвращения с Хархана. Потом он ходил, ходил, ходил… он обращался на общепланетное топографическое вещание, на всероссийское, в редакции видеогазет и печатной прессы, он стучался везде… и никто и нигде не хотел его выслушать, они сразу отвергали всё, даже рассматривать не хотели, не выслушивали толком, это был заколдованный круг похлеще Колдовского леса, Утробы, Лабиринтов, всех Четырех Кругов Внешнего Барьера, Миров-Гирлянд, Поганого леса и прочего, прочего… его везде считали безумцем. Да, отчаянным, отважным, невероятно удачливым, вернувшимся из пасти самой смерти космодесантником, не выдержавшим психических перегрузок, спятившим окончательно и бесповоротно… Всё так и было! Только те четверо «серьёзных» людей почему-то не усомнились в его психике. Странно. Старуха многое знает, кто она? Откуда ей всё известно?!

Ах, да! Они же все тут телепаты, чёрт бы их побрал!

– Не поминай всуе Хозяина! – проскрипела старуха.

– Хорошо, – миролюбиво сказал Иван. – Не буду. Но ты, нечисть, изыди отсюда! Сгинь! По-твоему всё одно не бывать!

Старуха взмахнула клюкой. И начала расти, быстро увеличиваясь в размерах, нависая над Иваном. Грозя ему сверху.

– Ну уж нет! – Иван стал поднимать руку с Кристаллом. Он чувствовал, как она тяжелеет, каменеет, не желает его слушаться. Но он превозмогал всю тяжесть колдовства. Он медленно поднимал руку с усилителем-телекинезатором – рука казалась многопудовой гирей. Но воля Ивана была сильней.

– Сгинь, нечисть поганая! Сгинь!!!

Полыхнуло мертвецким зелёным огнём. Раскаты далекого обвала прозвучали в пещере, словно в ней стояли динамики, соединенные с внешним миром, затряслась почва под ногами, затрясло жуткую старуху.

– Сгинь, пропади пропадом!!!

Иван глазам своим не поверил, когда каменная стена за старухой обвалилась, рассыпалась на множество мелких и крупных камней, когда сама старуха вдруг стала медленно, будто в фильмах древности, проваливаться в образовавшуюся трещину, грозя клюкою и изрыгая оглушительным скрипучим голосом проклятия, истошно стеная, захлебываясь в страшном плаче-вое и одновременно истерически хохоча. Это было невозможное зрелище.

Иван не хотел согласиться с его реальностью. Он был ошарашен, смятен.

Кристалл! Неужели это правда? Тогда он всемогущ! И нет ему соперников! Он может добиться чего угодно, нет и преград! Иван всмотрелся в волшебный Кристалл – тот был невзрачен и сер. Нет! Не может быть! Иван всё понял сразу, да вот только сердце отказывалось это понять… Кристалл «сел», кончился резерв энергии, точно, где-то там внутри есть что-то типа аккумулятора-батареи, но где, как подзарядить?! Эх, не вовремя! Но ничего не поделаешь, слишком большие были энергетические затраты – это какой мощью надо обладать, чтобы пробить эти стены, разверзнуть недра?! Непостижимо!

Но потом. Всё потом! Иван бросил последний взгляд на уродливого паука. И пошёл к пролому.

Отблесков подземного света как не бывало. Чернота зияла жуткой пастью из зубчато-неровной дыры-расселины. Да что же теперь делать? Иван шагнул в темноту.


Удар был настолько неожиданным, что Иван и глазом моргнуть не успел ноги подкосились, и он потерял сознание.

В кромешном мраке ему мерещилась жуткая мешанина из леших, пауков, монстров-негуманоидов, весьма «серьёзных» и благонамеренных людей, гадкой нежити и прочей дряни. Он пребывал в какой-то горячке, забытьи и вместе с тем осознавал это своё дурманное запредельное состояние. Его куда-то волокли, тянули, тащили, бросали, подтягивали, везли, потом впихнули куда-то, пребольно ударили в спину. Полуявь-полусон с бредовой начинкой!

Очнулся он связанным, с кляпом во рту за столом в полутемной избушке.

Той самой. И стол был вовсе не развалившийся, а прочный и крепкий, дубовый стол – всем столам стол, – Ну что, Ваня, помыкался вволюшку? Не надоело ли?!

Гнусный Авварон сидел в прежней позе на краю стола, чесался под своей чёрной рясой, сопел, пыхтел и вонял. Был как никогда гадок и противен: нос свисал гнилым сочащимся баклажаном на слюнявую губу, выпученные глазища выкатили на пол-лица.

Иван промычал нечто неопределенное. Выпихнул кляп изо рта. Оглядел избушку – лучемёт и меч стояли в углу, на них лежал толстый слой пыли, словно они полгода простояли тут. Там же валялся серый и неприметный кристалл, бессильный усилитель-телекинезатор.

– Нам бы ещё помыкаться, – ответил Иван, еле шевеля распухшим языком.

И спросил почти ласково: – Вернулся?

– Да ведь без меня пропадешь, Ваня! – сказал Авварон.

– Эт-то точно! – Иван попробовал улыбнуться, растресканные губы отозвались жгучей болью. – А тебе, нечисть, что-то без меня не можется.

– Зачем так грубо, Иван, – карлик перекривился, обиженно шмыгнул носом, стал картавить и гундосить ещё сильнее, – я же тебя вытащил оттуда, скажи спасибо.

– Ладно, – согласился Иван, – спасибо. Когда в путь пойдем?

– Ишь какой быстрый! А ты идти-то можешь?

– Да уж как-нибудь!

– Ну тогда хоть сейчас! Вставай! Иван сделал попытку встать… и повадился под стол. Обессиленные ноги не держали его.

– Что это с тобой, друг сердешный?! – притворно забеспокоился Авварон.

Теперь он возвышался над Иваном, его голос звучал чуть не с потолка. Ты чего это – никак уже пошёл?!

Иван заскрипел зубами. Они все издеваются над ним. И этот негодяй тоже. Неожиданный прилив сил оживил его – Иван напряг плечи, руки. И разорвал путы. Боль иголочками вонзилась в мышцы. Ещё немного – пять, десять минут, и всё пройдёт.

– Может, отдохнем всё же? – спросил Авварон серьёзным голосом. – Гляди, не выдержишь дороги, кто потом мне блокированную информацию выдаст – с трупа ничегошеньки не снимешь. Впрочем, если вовремя воплотить куда-то…

– Заткнись! – выдавил Иван. – Надоели уже, одно и то же у них! Ждать нечего. Надо идти!

– Пошли!

Иван встал на колени, грудью навалился на табурет. Принялся шарить в клапанах в поисках стимулятора. Нашел.

– И мне дай! – попросил жалобно Авварон. – Ну дай, не жалей для лучшего друга!

Иван покачал головой. Бросил шарик карлику-крысенышу.

– Подавись, нечисть!

Авварон мигом проглотил чёрный шарик. И распрямился, разогнулся словно его распирало. Он даже повыше стал и розовее, глазища заиграли тихим, но нехорошим пламенем:

– Ну, ты убедился, Иван, что пропадешь без меня? – бодро и торжественно спросил он.

– Да уж не знаю, – Иван ощущал себя совсем неплохо, стимулятор его поставил на ноги. Он проглотил ещё два, затем сразу три концентрата. И почему эти люди не отобрали у него ни меча, ни лучемёта, ни кристалла, не вывернули содержимое клапанов и карманов, пока он был в забытьи? Непонятно.

– Если б ты, нечистая сила, не помешал мне, я давно бы был…

– Где? – насмешливо вопросил Авварон. Иван замялся.

– Ты ведь даже не знаешь, где был, чего видал! А может, тебя назад отнесло – за Внешние Охранительные слои?

– Нет! – твёрдо заявил Иван. – Я был где-то рядом!

– Эхе-хе, откуда только берется эдакая уверенность, – пробормотал колдун, – нам такой хотя б немного, самую малость. Нет, Ванюша, милый ты мой друг и брат…

– Заткнись, нечисть! Не друг я тебе и не брат! Авварон покачал головою, так, что капюшон совсем прикрыл его лицо. Он был явно доволен.

– Друг, Иван, и брат. Не прекословь. Раз дело у нас общее, стало быть и зваться нам по-родственному. Быть бы тебе, Ванюша, ныне паучком-старичком, болтаться бы в поганых сетях-паутинках в мрачном подземелье да сокрушаться о своем прошлом и вспоминать добрым и ласковым словом наилучшего друга и брата Авварона Зурр бан-Турга, который ничегошеньки тебе кроме добра не желает и не желал никогда.

Иван не знал, что и думать. Ему уже начинало казаться, что и впрямь карлик-колдун прав, что он к нему придирается, что он страшно несправедлив к несчастному уродцу. Ну наградила его природа неказистой и невзрачной внешностью, так что теперь – каждый должен его пинать? Нет, не по справедливости так. А за что его не любить-то? Ну пытался силком выудить из мозга информацию – ведь можно и это понять: чужак-землянин, существо не здешнее, проще сканировать его, да и дело с концом. Может, и Иван сам на его месте, да ещё при наличии особо важного задания поступил бы точно так же?! Эх, Авварон, Авварон!

– Да чего уж там, пойдем! – сказал Иван. – Видно, до поры до времени дороженьки наши не разветвятся, ничего не поделаешь. Эх, брат Авварон, мать твою перетак, да если б не блокированный сектор, выдал бы я тебе, чего требуется, лишь бы распрощаться с тобой и век тебя, друга наилучшего, не видать!

– Грубо, Иван, грубо, – промычал Авварон, – но в общих чертах верно. Пойдем!

– Только без фокусов, – предупредил Иван.

– Лады!

Иван взял лучемёт, меч, кристалл.

– Это я их сохранил для тебя, – как-то по-холуйски подкатил карлик.

– Спасибо, – мрачно ответил Иван, – я уж всё понял, вам оно и не нужно, у вас своё есть оружие, да посильнее будет этого.

– Это точно, нас этим не возьмешь. Можешь таскать, а можешь и бросить тут, никто не позарится.

– А мохначи? – спросил Иван.

– Мохначи могут утащить. Но откуда они тут возьмутся?

– Нет уж, я лучше не поленюсь, с собой поношу! – сказал Иван тоном, не терпящим возражений.

– Ну, полезли! – карлик указал на окно.

– Туда?

– Только туда, иной дороги нет! Авварон лихо запрыгнул на ветхий подоконник-брусочек, прыгнул наружу…

Иван в точности повторил его движения, боясь ошибиться даже в малом.

Теперь он многое помнил: важно не только знать вход-выход, но и уметь войти-выйти. Чердак? Пыльный, забитый хламом чердак. Настил. Это было там.

И здесь так же. Это общие законы многомерных сложных миров. Они всё предугадали. А скорее, у них накопилась кое-какая информация, собранная теми смертниками, что остались лежать здесь… или воплощены в кого-то – а это, Иван не мог думать иначе, всё одно что смерть. Он встал на подоконничек, боясь, что тот не выдержит и треснет, обломится. И прыгнул наружу – в темень, в холодный ночной лес, прямо под верхушки мрачных деревьев, под мертвецки бледную луну на низком тяжёлом небе.

И не почувствовал земли-почвы. Прыжок оказался затяжным. Лишь через секунду-другую в ноги ударило что-то твердое. Иван удержался, взмахнул рукой и коснулся сырой стены.

– Ты здесь? – спросил шепотом Авварон.

– Здесь, – также шепотом ответил Иван. Он стоял на широкой и длинной ступеньке. И было таких ступенек не менее трёх десятков впереди. И вели они к нише или двери, всё терялось в сумрачности коридора. Авварон стоял на ступеньку выше, махал Ивану рукой. А слева от них и чуть внизу теснилось множество полупрозрачных и полупризрачных теней. Тени тянули к Ивану длинные бесплотные руки, пытались ухватить его, разевали рты, словно силясь сказать что-то… но руки проходили сквозь Ивана, а изо ртов не доносилось ни звука.

– Пошли! – заволновался вдруг Авварон, – Пошли скорее! Здесь нельзя надолго задерживаться!

– А кто эти несчастные? – спросил Иван.

– Потом расскажу, пошли!

Иван приостановился, вглядываясь в лица. Призраки напоминали ему кого-то, они походили на обесплотевших вдруг людей, землян – руки, ноги, глаза, носы, рты – всё такое же, всё человеческое. Эти призраки были Ивану ближе, чем прочие обитатели Пристанища и его предместий. Он силился их понять по губам. Но не мог. Ни единого мыслеобраза не исходило от них. Они словно бы не обладали ни мозгом, ни сознанием, ни душой.

– Иван, надо бежать! Это тени невоплощенных. Это очень опасно. И страшно. Это выше возможностей Создателей и Властелинов Пристанища! Никто не узнает, откуда взялось это зло. Не стой на месте, иначе ты станешь таким же, останешься здесь. Побежали!

Сам Авварон уже довольно-таки быстро продвигался по ступеням к нише.

Иван устремился за ним. Сомнения грызли его.

– Да брось ты! – Авварон говорил через плечо. – Это не земляне, не заложники, о которых ты всё время толкуешь! Выкинь эту дурь из головы!

Быстрей! Надо бежать!

Иван припустился за карликом, прыгая по широченным ступеням, машинально увертываясь от призрачных рук, стараясь не заглядывать в тоскливые, наполненные горем и безысходностью глаза. На душе у него было неспокойно. Да что ж делать-то – в чужой монастырь со своим уставом не ходят. Надо слушать опытного Авварона.

Уже вбегая в нишу, он обернулся – и огнём полыхнуло в душу: глаза! глаза погибшей в Осевом измерении Светланы! она! только у неё были такие серо-голубые бездонные глаза! это она сейчас безутешно глядела ему вслед! тянула руки! Нет! Показалось! Нервы шалят! Иван выбежал в просторный, уложенный плитами из серого камня зал. Не было никакой Светы! Не было!

Наваждение! Это они, местная нечисть, играют шутки с его памятью!

Авварон, встав на цыпочки, похлопал Ивана по спине. Вид у карлика был надменный и неприступный.

– Вот теперь, Ваня, – проговорил он вальяжно, – ты можешь считать, что довелось тебе сподобиться, возыметь, так сказать, честь предстать пред Внешними Вратами Пристанища. Мы сейчас на Двенадцатом Нижнем Ярусе в подземелье Низринутых Демонов…

– А кто такие зурги? – неожиданно, в лоб спросил Иван.

– Кх-мэ, – поперхнулся Авварон, – при чем тут зурги? Не надо путать божий дар с яичницей – так ведь у вас говорят?

– Так, – подтвердил Иван. – Ты, небось, сам зург?

– Недооцениваешь, Ваня, недооцениваешь! Я, по-моему, представлялся тебе вскоре после нашей первой встречи. Впрочем, это не имеет никакого значения. Зурги – это исполнители, Иван. Кроме них в Пристанище есть и ещё кое-кто. И вообще, ты меня бестактно прервал… А между тем с продвижением к цели разблокировка твоей памяти идёт полным ходом. Ты не обдуришь меня?

– А ты?!

Авварон как-то двусмысленно захихикал. До чего же он всё-таки противен, подумалось Ивану, это же непостижимо, и как земля только носит эдакую мерзость, как Создатель её терпит, неужто и это его создания?!

Ирреальность какая-то! Метафизика!

– Нет, Иван! – сказал вдруг Авварон строго, серьёзно и почти без картавостей и прихлюпов, – этот мир абсолютно реален. Абсолютно! Он значительно реальнее вашей плоской и примитивной Земли, приколотой её тремя измерениями к плоскости, как бабочка к картонке собирателя-энтомолога. И тот, кого ты называешь Создателем, к нам непричастен. Да, он создал мир и всякой твари по паре. Но потом были и другие вершители судеб. Были до него и другие создатели, Иван.

Твое миросозерцание и миропонимание плоское, как ты сам и твоя Земля. И хотя она всего лишь частица Пристанища, мне порой кажется, что Земля выдумка, легенда, миф. И в то же время я знаю, что она доподлинная реальность, ибо знаю, что за века её существования сотни тысяч обитателей Пристанища, выходцев из него или даже преджителей Пристанища были уничтожены на ней: сожжены, распяты, утоплены, зарублены, отравлены, повешены, съедены собаками и хищными зверями… Это всё реальность. Нам обоим трудно в неё поверить, но это так, Иван. Лучше бы, конечно, и для нас и для вас, чтобы дороженьки наши не пересекались. Но так уж судьба распорядилась, такой расклад, что Пристанище переплетено с внешним миром, в том числе с Землею. И ваши людишки тут есть, это правда, чего скрывать.

– Вот как?! – воскликнул Иван. Он поразился внезапной откровенности карлика-колдуна, вековечного недруга Земли и его поводыря. – А раньше ты что говорил?!

– Всему своё время. Но, помолчи, это не совсем ваши. А многие уже совсем не ваши. С одним ты, по-моему, говорил. Так?

– Рон Дэйк?

– Мне всё равно, как его зовут. Что он тебе сказал, он хочет на Землю?!

– Нет!

– Так чего же ты добиваешься! Ни один из них не собирается на Землю, да их туда силком на аркане не заманишь. А те, кто с нами был… Ты можешь представить, что такое для них ваша нынешняя Земля, нет?! Ах, впрочем, ты ещё не знаешь, про кого я говорю. Ну ладно! – в последних словах карлик вновь обрел свою жуткую картавость, гугнивость, вновь принялся сопеть и прихлюпывать.

– Я ничего не понял, – взмолился Иван, – растолкуй мне, ну, давай же!

– Нам пора, Ваня, – Авварон дёрнул его за рукав. – Или ты хочешь здесь остаться надолго, а?

– Нет, не хочу, – заверил Иван.

– Ты же опытный путник, ты же должен был понять, что ежели на каком-то круге или ярусе задерживаешься чуть дольше, чем требуется для простого прохода, с самыми короткими остановками и оглядками, то сразу начинают происходить всякие неприятные и нехорошие вещи. Или ты этого не понял?

Иван кивнул. Огромный зал был ему неинтересен. И потому он сказал:

– Пойдем. Я всё понял, вопросы потом. Но гляди! – он для пущей убедительности показал Авварону свой внушительных размеров кулак.

– Не аргумент, – заверил тот.

И быстрехонько, путаясь в рясе-балахоне, побежал вперёд.

Ивану удалось рассмотреть зал хорошо. Но ничего определенного из своих наблюдений он не вынес. Нагромождения дорических колонн и пересекающиеся террасы, циклопические пилоны и разбросанные под ними в живописном беспорядке замшелые валуны, бесконечные ниши в стенах, круто уходящих вверх, и множество ограждений, ничего не ограждающих, – зал производил впечатление вселенской сумбурности, смешения всех эпох и стилей в дичайшем первобытном беспорядке. Такое не могли создать мыслящие существа, обладавшие хотя бы элементарной упорядоченностью и ещё более элементарным вкусом, – Надо бежать, – наконец заключил Иван. Он торопливо пошёл вслед за карликом-колдуном. Перед его внутренним взором стояли глаза – светлые, голубовато-серые. И он не мог избавиться от прилипчивого видения. Тряпка, неврастеник! – ругал себя Иван. Ругань не помогала.

– Быстрей! Быстрей давай! – торопил его Авварон и махал корявой ручонкой. – Нельзя больше медлить! Беги ко мне!

За спиной прокатился приглушённый рокот. Иван даже не сразу среагировал. Он обернулся секундой позже, когда рокот начал превращаться в гул. Там, откуда они ушли минуты две назад, творилось нечто явно нехорошее – с потолка сыпались камешки, струился песок, а от пола поднимались вверх клубы пыли. Иван заметил, что массивные колонны ни с того, ни с сего начали дрожать, покачиваться… Землетрясение? Бомбовый удары? Иван не понимал, что творится, но он понимал другое – надо подобру-поздорову уносить ноги.

– Да беги же ты скорей! – надрывался карлик. – Это гибель!

Колонны уже не покачивались, а ходили ходуном. От них отламывались и отлетали в стороны огромные куски, блоки. В завесе пыли ни черта не было видно. Пол под ногами дрожал. Надо бежать! Надо спасаться! Карлик был прав! Но Иван не мог сдвинуться с места. Он вдруг потерял власть над своими ногами, своим телом. Уже рушился, обваливался гигантскими глыбинами потолок. Отдельные камешки долетали до Ивана, били в грудь, в лицо. Пыль мешала дышать. Обвал приближался к нему, и вместе с ним приближалась сама смерть.

– Дурак!!! Ну какого дьявола ты стоишь? – вопил душераздирающе Авварон. – Пришибет ведь! Беги!!!

Словно в сомнамбулическом сне Иван сделал несколько шагов навстречу надвигающейся стихии. Его кто-то вел, кто-то диктовал ему свою волю, и он не мог сопротивляться. – Ива-а-ан! Про-о-па-а-адешь!!! – доносилось издалека.

А он шёл. Трещинами змеился пол, грохот стоял неимоверный. Всё падало, катилось, рушилось. Огромная глыба, сверзившаяся сверху, чуть не пришибла Ивана. Но он шёл – шёл прямиком к нише, к черному зияющему провалу между двумя обломками колонн. Неведомая сила волокла его туда будто на ошейнике.

Иван с необычайной ловкостью уклонялся от падающих камней, перепрыгивал через трещины, он почти бежал, не понимая – куда, зачем, для чего! Наконец он бросился к этой дыре, темнеющей у подножия уходящей вверх стены, бросился во всю прыть. Шум, скрежет, пыль, мрак… Вокруг было нечто, напоминающее конец света. И всё же он видел цель. Ещё немного! Ещё чуть-чуть! Тридцать шагов! Пятнадцать… девять… шесть… Обломок колонны бесшумно ушёл в чёрный провал трещины. Иван не успел зацепиться закрай, он судорожно взмахнул руками, извернулся кошкой, адская боль вонзилась в затылок, глаза вглядывались в нишу, ту самую нишу, до которой он не успел добежать… Поздно!

Ударяясь руками, коленями, спиной, лбом, он летел вниз. Следом, иногда отставая, иногда опережая его, падали обломки, строений, камни, песок, пыль, какая-то прочая дрянь. Ивану было не до «попутчиков». У него адски болела голова. Он просто умирал от боли. И всё же теперь он вновь был собою, краешком сознания пытался осмыслить положение. Программа! Да, там, наверху, в самый критический момент включилась эта чёртова Программа. И что? А вот что! Иван вцепился руками в острый выступ. По спине его долбануло камнем. Но он удержался, перевел дух. Так вот что это значит по проклятущей непонятной Программе, по этому дьявольскому коду, заложенному в его мозг, Иван не должен был пройти Зал насквозь, ему надо было свёрнуть – в нишу. Но зачем? Теперь никогда не узнать! Программа сработала, он уверенно шёл в нишу. Но трещина в земле всё изменила. И именно невыполнение Программы – хотя и не по его вине – отозвалось этой лютой нечеловеческой болью в затылке. Всё это мы уже проходили, заметил про себя Иван. Но почему же Авварон тащил его по прямой, совсем в другом направлении? Кому верить?! Кто же, чёрт побери, его поводырь, а кто губитель? Программа или Авварон Зурр бан-Тург?! Какое это имеет значение теперь! Опять ему придётся плутать, искать выход самому.

– Проклятая планета! – в порыве внезапного озлобления выкрикнул Иван.

– Создание Вельзевула!

Знакомый смешок, ехидный и скрежещущий, прозвучал за спиной. Иван обернулся – никого в темнотище не было. Тогда он из последних сил подтянулся. Вскарабкался на выступ. Несколько минут отдыхал. А потом побрел в темноту, не выпуская из руки ремня лучемёта. На ходу он пытался осмыслить теперешнее положение, вспоминал, что Авварон говорил про нижние ярусы, про подземелья, каких-то низринутых демонов… и ничего толком не мог связать воедино. Он теперь сам не верил в земных заложников. Откуда они тут возьмутся? Нет их тут и не было никогда! Разведчики-резиденты были, в это он готов поверить. Но это смертники, они знали, на что идут. К тому же они все, как говорят, воплощены. То есть их уже не достанешь. Ладно, Бог с ними! Иван готов был идти в самое пекло, лишь бы вызволить пусть одного землянина… Он и шёл в это пекло, искал это проклятое пекло. И он пойдёт туда даже из-за одного… Но ему говорили о заложниках, о многих, он понял, что очень многих. Нет, это форменный бред! Никогда не могли попасть сюда земляне, и ни за что!

Глаза привыкли к темноте. И он уже немного ориентировался в подземелье, когда до ушей донесся неприятный хруст и ещё более отвратное чавканье. Где-то впереди было нечто живое, жующее, чмокающее и сопящее.

Ивану только этого не хватало. Он взял лучемёт наизготовку. Теперь он будет палить без предупреждения, с ходу, хватит заниматься молодецкими играми.

А где же…

Он пихнул руку в клапан на боку и нащупал кристалл. Толку в обесточенном усилителе не было. И всё же что-то заставило Ивана вытащить вещицу. Это было чудо-кристалл слегка светился в темноте, переливался пурпурно-лиловыми и голубыми гранями. Это был теперь не просто кристалл, а Кристалл! Как же так, неужели он сам подзаряжался? Но от чего? Может, от тела? Надо будет проверить. Иван сунул усилитель в нагрудный карман. И сбавил шаг.

Теперь он не сомневался, что кто-то кого-то поедает совсем неподалеку. Это не просто хруст, это хруст разгрызаемых костей. И чавканье характерное, тут Ивана не проведешь. Он вспомнил Большую Тройную Охоту на планете У. Там срочно, для спасения жизни смертельно раненного проводника-рарта потребовалась уникально-целительная железа говоруна-людоеда. Выманить звероптицу из нор-лабиринтов можно было или на свежую человечинку, что исключалось, или же на исполинского кальмарозавра. Но кальмарозавры больше всего на свете боялись говорунов-людоедов по той простой причине, что эти восьмикрылые и сабленосые звероптицы откладывали яйцо-личинку именно в мозг гигантских малоподвижных, но обладающих даром перемещения в четвёртом измерении чудовищных уродов. Железа-реликт требовалась немедленно, два-три часа промедления – и проводнику уже ничто бы не помогло. Большая Охота была спланирована Иваном. Его друзья, аборигены враждующей с половиной Вселенной цивилизации Вап-донгло, двойной родины-резервации кальмарозавров, без промедления переместили на левое сферокольцо планеты У стадо двенадцатиногих членистотелых мясных скорпионов. Уж они-то знали, что таких гурманов, как кальмарозавры, надо поискать. Но без «пиршественного запаха» ни один из исполинов не вынырнет на сферокольцо, даже не узнает о таком обилии вкуснейшей пищи… Нужны были хищники-телепаты, передающие образы терзаемых и поглощаемых жертв. Вот тут Иван вспомнил про троглодитовидных шакалов, прожорливых и ненасытных псевдоразумных шестилапых гоминидов. Была истрачена половина аварийного запаса энергии станции. Но всё же шесть троглодито-шакалов выскочили из Чёрного Входа и без секунды промедления набросились на мясных скорпионов. Бойня была потрясающей. Трое наблюдателей-охотников из опытных десантников свалились без сознания на второй минуте пиршества. Но это было лишь началом. От психообразов, насылаемых повсюду беснующимися остервенелыми шакалами, выворачивало наизнанку. Но кальмарозаврам эти образы пришлись по нутру. Правда, один сдох при перемещении, и его разлагающаяся на глазах исполинская туша погребла под собою половину стада вместе с одним из шакалов. Зато другой гигантский урод сразу же принялся за дело. Его туша двухсоттонным студнем затряслась на чёрной поверхности сферокольца, а безмерно длинные и толстые щупальца с полипами-присосками и жгутами-рецепторами разом обхватили всё стадо. Бежать мясным скорпионам было некуда. Но кальмарозавр не спешил. Он брезгливо и не торопясь, поодиночке вышвырнул наружу, в скалистые болота, придушенных боевыми щупальцами троглодито-шакалов. И принялся с разбором, расстановкой и вкусом пожирать сочащихся нутряным зелёным жиром мясных скорпионов. Их убийственный яд, содержимый в бурдюковидных смертоносных хвостах, был для кальмарозавров вкуснейшей и пикантнейшей приправой. Чудище сначала обхватывало скорпиона за шаровидное тело, затем подтягивало к восьмисотзубой пасти, отгрызало с хрустом лапы, потом выдавливало себе на язык приправу-яд, закусывало тушкой, только жир летел по сторонам зелёными струйками. И такое стояло чавканье, что слышать всё это было невозможно. Иван трижды чуть не падал в обморок от отвращения. Он не мог уйти, не мог позволить себе быть слабым. Он выжидал главного. И дождался. Говорун-людоед, прозванный так за беспрестанное кудахтанье, получеловеческий бубнеж-ворчание, а также за болезненное пристрастие к человеческому мясу, появился минут через двенадцать. Он долго парил на большой высоте, раскинув все восемь перепончато-чешуйчатых крыльев, поджав шесть когтистых лап и втянув в пах гарпуновидный яйцеклад. Зато падение его было стремительным, почти неуловимым. Быстрее молнии чёрная ужасающая звероптица достигла земли, точнее, покрытого полутораметровым слоем жира черепа кальмарозавра. Удар был рассчитан точно. Исполин не успел вскинуть вверх ни одного щупальца, как из его пасти, из глаз, из ушей фонтанами хлынула янтарно-жёлтая кровь. Ещё мгновение – и было бы поздно. Но палец Ивана среагировал раньше, чем его хозяин. Иван ещё только заметил чёрную тень, когда из парализатора, зажатого в его руках, ударил тончайший пучок невидимого пламени. Говорун-людоед скатился трехцентнерным живым мешком к ногам охотника. Он даже не успел распрямить своих крыльев. Это был выстрел-чудо! Проводника успели спасти. Но ещё долго в ушах у Ивана стоял жуткий хруст и омерзительное чавканье.

Вот и сейчас он словно вновь погрузился на тринадцатилетнюю глубину, побывал на планете У. Иван с удовольствием променял бы своё нынешнее «заключение» на то, стародавнее, далекое. Но не он был на этом свете Вершителем судеб.

Последние метры он пробирался, ступая почти неслышно, боясь выдать своё присутствие. Остановила его продвижение каменная стена грубой кладки.

Огромные глыбины были едва обтесаны, уложены одна на другую, скреплены чём-то почерневшим от времени. Но у стены было значительно светлее, чем в начале пути.

Куда теперь: вправо? влево? Иван застыл в раздумий. Чавканье и хруст были одинаково хорошо слышны и оттуда, и отсюда, с обеих сторон. Он пошёл вправо. И уже через пять или шесть шагов попал ногой в узкий колодец – еле успел вывернуться, сохранить равновесие. Пошел было дальше. Но что-то заставило его вернуться к колодцу.

Иван лег плашмя на холодную глинистую землю. Заглянул в колодец… И его передёрнуло судорогой от мизинцев ног до затылка. Эдакого зрелища Иван не ожидал увидать! В багряном густом полумраке-полузареве открывалась внизу огромная пещера с мраморно-белыми поблёскивающими матовым блеском полами и иссиня-чёрными, явно отшлифованными или механизмами или человеческой рукой стенами. Но это всё было третьестепенным, даже вообще не заслуживающим внимания. Главное же леденило кровь. Посреди пещеры, на мраморном полу, вольготно раскинув двенадцать мясистых могучих лап, выставив живой горой гребнистую спину, лежало трехглазое рогатое чудовище, каких Иван отродясь не видывал, хотя он мог кой о чём порассказать. Чудовище это было болотно-зеленого цвета, мохнатое и с чрезвычайно большой головой, каких обычно не бывает у глупых и диких тварей. Все три глаза, беспрестанно высовываясь из огромных глазниц, озирали пещеру – и таилось в них что-то неведомое, угнетающее, давящее. Ивану поначалу показалось, что это светится в глазищах чудовища недобрый, настороженный разум. Но он тут же смекнул: всё сложнее. Мысли эти рождались без его воли, он просто автоматически отмечал детали. А воля была просто подавлена, сознание оцепенело, ибо видимая картина порождала ужас.

Гигантские челюсти чудовища ни на секунду не останавливались. Именно из них исходили и чавканье, и хруст, и прочие отвратительные звуки. В первый миг Иван просто не поверил глазам: из жуткой пасти, в зеленой пенистой слюне, запекшейся и свежей крови торчали ноги, руки, изуродованные тела… всё это принадлежало людям, обычным людям. Землянам! В передних лапах чудовище держало двух обнаженных женщин, которые вырывались, били руками, ногами, изгибались… но не издавали ни единого звука. Это было воистину страшно и нелепо.

Первым порывом Иван ухватился за лучемёт. Но напрасно! Из такого положения не только не выстрелишь в гадину-людоеда, но ещё и сам сгоришь в голубом пламени. Он стиснул в бессилии зубы, застонал, вдавливая пальцы в глинистый грунт.

А тем временем чудовище на миг остановило работу челюстей, надулось, всосало в себя недожеванное с губ, облизнулось неторопливо и со вкусом плоским фиолетовым языком, судорожно сглотнула. И почти сразу поднёсло к пасти очередную жертву, следом другую… откушенная голова с длинными чёрными прядями выпала из пасти, покатилась по мраморному полу, оставляя кровавый след. Иван не смог этого перенести. Он вскочил на ноги. Вскинул лучемёт и дал залп из четырёх боковых стволов и из всесокрушающего основного прямо в колодец. Что-то затрещало, запахло обугленной почвой, дыра чуть расширилась. На этом всё и закончилось.

– Ну, нечисть поганая! – взъярился Иван. – Держись!

Он бросился бегом вдоль стены, надеясь, что где-нибудь непременно должна быть лазейка, дыра побольше или спуск. Через полчаса пустых метаний, дерготни и напрасных трат сил он вернулся назад. Припал к отверстию.

Ничего не изменилось в мраморной пещере. Лишь лужи крови под чудовищем стали больше, чернее. И всё тот же хруст, чавканье, сопение! На этот раз в лапах было зажато сразу по три женских извивающихся тела. Иван на мгновение представил себя на месте этих несчастных. Нет! Он не будет жертвой! Он обязан их спасти! Это и есть заложники… заложницы. Он обязан спасти их или погибнуть! Иного пути нет!

Иван побежал в другую сторону. Но всё закончилось столь же безрезультатно, как и в первый раз. От ощущения собственного бессилия, невозможности помочь обречённым Иван готов был биться головой о каменную стену. Он уже и собирался это делать, для начала ударил в шершавый камень кулаком – тот чуть подался. Иван замер. Вот тебе и несокрушимая стена, старая мощная кладка! Он навалился на дрогнувший блок плечом – тот медленно пошёл вперёд. Иван поднажал. И глыбина вывалилась в темноту. Надо лезть туда! Другого хода нет. И Иван полез. Он неудачно наступил на вывалившийся блок, тот качнулся и неожиданно полетел куда-то вниз, страшно грохоча, сотрясая землю. Эти звуки могли выдать Ивана. Но он уже ничего не боялся, он бы и с голыми руками сейчас кинулся на чудовище-людоеда. Вот только в мраморную ли пещеру ведет эта дорожка? Иван шагнул вниз и почувствовал под ногой ступеньку, потом другую, третью… Судя по всё ещё грохочущему далеко внизу камню ступеньки были почти бесконечными.

– А, была – не была!

Иван дал вниз самый малый из лучемёта – пространство высветилось: узенькая кривоватая лестница бессистемно петляла меж двух поросших мхом стен, местами круто обрываясь провалами в несколько метров, трещинами, сколами. Иван начал торопливо спускаться.

В голове гудело. Перед глазами стояли изуродованные женские тела.

Временами он оскальзывался и летел вниз на спине; Меч лязгал и громыхал. Но таиться было поздно – если его засекли, то засекли уже давно, и нечего себя обманывать. Иногда Иван совсем тихо бил из лучемёта – но конца лестнице не было видно. По всем соображениям, он спустился уже на полкилометра ниже мраморного зала. Но не опять же наверх! Раздражение душило Ивана. Он закусывал губи и бежал вниз, пока путь его не преградила ржавая толстенная решетка. Иван даже ударился о неё коленом.

И замер.

Из-за решетки, с расстояния метров в пятнадцать на него отрешенно смотрели чьи-то глаза. Он не мог разглядеть деталей в темноте. Но зато мог отдать голову на отсечение – это глаза человека. И белевшее лицо было именно человечьим. Такого не могло быть ни у зургов, ни у леших, ни у демонов.

Иван послал мысленный образ: «Я пришёл с добром. Не надо меня бояться.

Не надо делать ничего плохого. Я пришёл с добром!» Через несколько секунд он повторил. Но ответа не дождался. Это существо с отрешенными глазами не воспринимало мыслеобразов, оно не было телепатом! Это поразило Ивана. Всех, кого он встречал здесь… да при чем тут они все! ведь это человечьи глаза! это человеческое лицо! это же человек!

– Не уходи! – мягко произнес Иван. – Я не трону тебя. Я помогу тебе!

Его слова вызвали странную реакцию. Молчаливое существо спряталось за выступ, осторожно высунуло оттуда голову с длинными, значительно ниже плеч волосами. Вот тогда Иван только и сообразил: женщина. Это была земная женщина!

В голове путанно пронеслась вереница мыслей: не спугнуть! не дать убежать! а откуда она здесь, почему? и кто она? то, что не резидент-десантник, это точно! и почему в подземельях?! или обычный призрак?! Иван поймал себя на мысли, что призраки, наваждения и прочие страсти ему начали казаться обычными явлениями, заурядными и не особо примечательными. Это плохой признак. Разведчик не должен утрачивать бдительности.

А решетка не преграда! Он дал совсем слабенько из одного бокового ствола – чёрными блестящими каплями расплавленный металл стек на землю, образовался проход не менее полутора метров в высоту и метра в ширину.

– Стой! – выкрикнул Иван на общеземном. – Стой! Я спасу тебя, не убегай!

Белая фигурка мелькала меж выступами, валунами… Иван настиг женщину метров через триста, ухватил за длинные волосы. На секунду раньше он дал психоэнергетическую команду: «Всё хорошо. Покой. Тишина. Благость». Ноги у бежавшей подогнулись, она мягко опустилась на плоский замшелый камень, повернула к Ивану голову и улыбнулась тихой, покойной, благостной улыбкой.

Иван выругал себя мысленно и в очередной раз поклялся самой тяжкой клятвой, что ни за что не станет больше подчинять себе подобных: какая низость! какой грех! ощущаешь себя подонком, негодяем, подлецом! И только после, этого Иван полностью осознал, что перед ним женщина. Причем женщина изумительной красоты и совершенно обнаженная. Когда он в последний раз видел женщину? Там, на Земле? Нет, там были только секретарши, проходящие мимо незнакомки, Таека на станции, медсестры… всё это не то! Последний раз он был с женщиной далеко от Земли – в Системе, на полуреальном Хархане. Кто она была? где теперь она? Память снова отказывалась служить ему. Да и не до воспоминаний сейчас!

Иван осторожно опустил руку на хрупкое плечо землянки, чуть сдавил его, передавая заряд из своего тела, оживляя.

– Очнитесь, – мягко сказал он.

Женщина перестала улыбаться, резко отвернулась от него, напряглась: ничего иного и ожидать не следовало. Кто он для неё? Чужак! Она, наверное, столького насмотрелась здесь, что не поверит никому и ничему. Впрочем, не следует опережать события… Иван присел рядом, положил руки на колени ладонями вверх, будто говоря о своих добрых намерениях и даже некой беззащитности перед ней, женщиной. Он выжидал, надеялся, что она первой произнесет хотя бы словечко. Время шло. Незнакомка молчала. Она вновь впала в состояние безразличия, зачарования, какие бывают лишь от одного, Иван знал, от безмерной усталости. И он уже готов был проникнуть в её мозг, считать хотя бы поверхностно: кто она, откуда, как здесь оказалась, чего ищет и на что надеется… но вовремя остановил себя – нельзя! этого делать нельзя! он не переступит за черту, которая отделяет Добро от Зла, Человека от нелюдя.

И он начал тихо-тихо говорить, чуть покачивая головой, не глядя на неё.

– Не знаю, понимаете ли вы меня, нет, но я столько молчал все дни пребывания на этой планете, что страшно стосковался по человеческому общению. Если не хотите, не отвечайте мне, дайте просто высказаться, выговориться… Да что это я! Ведь и на Земле последние месяцы я в основном молчал. Знаете, как бывает – сначала много, много говоришь, а потом, когда убеждаешься, что тебя плохо понимают, что тебя и не желают понимать, вдруг замолчишь сразу… и надолго, и в молчании этом, в тишине начинаешь вновь обретать себя, обретать покой. Кажется, век бы промолчал, так это сладостно, так хорошо. Но приходит время, и слова начинают рваться наружу, их не удержишь, хочется говорить с самим собою, но не про себя, а уже вслух, тебя прямо распирать начинает. Вот так и со мною. А мне есть что сказать людям. Вы верите мне? Ну кивните хотя бы? Вы, наверное, не понимаете меня?! Только не говорите, что вы создание этого мира, этого кошмарного Пристанища – ни за что не поверю! Вы ведь с Земли, я не ошибся?!

Иван пристально взглянул в лицо незнакомки, прямо в её настороженные и оттого ещё более красивые серые глаза. Да, она была на удивление прекрасна: чистый лоб, тонкие черты лица, прямой, чуть вздернутый нос, живые, будто ожидающие чего-то губы, нежный подбородок, длинная шея, пряди русых шелковистых волос, спускающихся по плечам, ласкающих высокую полную грудь… что-то замерло внутри у Ивана, он проглотил застрявший в горле комочек, отвернулся. Необыкновенная красавица! Эти бедра, талия, ноги – во всем совершенство, изящество. Или это только казалось?! Может, она лишь в его воображении была неотразимой? Иван не пытался строить логические умозаключения. Да, он не видел земных женщин давненько, может, в этом весь фокус. Какая разница! И он продолжил, чуть взволнованно, ещё приглушеннее:

– Мы не хотим любить по-настоящему нашу Землю, всё куда-то убегаем от неё, лезем в этот чужой мир Вселенной. А как же там хорошо, вы ведь помните?

Сейчас в наших краях, наверное, вечер – тихо, ветерок шевелит листву, и моросит легонький дождик, грибной, капли стучат по лужам, воробышки попрятались, притихли, одинокий мокрый взъерошенный пес жмется к заборчику, а в домах горит свет, там тепло и тихо, уютно. Вы ведь любили Землю…

– Не помню, – неожиданно ответила женщина, – почти ничего не помню. Я так долго спала. Я спала вечность…

От удивления Иван позабыл про всё на свете, в том числе про своё лирическое повествование. Женщина, эта странная и прекрасная женщина говорила на чистейшем и красивейшем русском языке. Она говорила лучше и чище, чем сам Иван. Притом это была именно речь – не передача мыслей, образов, не обмен кодами и установками, не интуитивное взаимомыслепроникновение – а нормальная, чисто человеческая, земная речь.

Голос незнакомки был столь же приятен, как и она сама.

– Я так долго спала… было холодно… Иван заглянул в серые глубокие глаза – в них не было больше отчужденности. В них стояла тоска.

– Как вы сюда попали? Что они с вами сделали?! – заторопился Иван. Отвечайте, я прошу вас. Отвечайте, ведь дорог каждый миг! – Он словно вышел внезапно из шокового состояния, он вспомнил давешний ужас, истерзанные женские тела, хруст, чавканье, работу смертоносных окровавленных челюстей.

– Я не помню, – ответила женщина.

Иван смотрел на неё и не мог понять, сколько же ей лет – можно было дать одновременно и восемнадцать, и тридцать. Да, она была юна, и вместе с тем она была зрелой в своей женственной красоте. Он бросил это невольное занятие, при чем здесь возраст! Он запутался в том, сколько ему самому лет: то ли тридцать с гаком, то ли далеко за двести. Сейчас важно другое.

– Проведите меня туда, проведите!

– Куда? – переспросила женщина.

– В зал, – Иван почти кричал, – в мраморный, зал, где это поганое чудище пожирает…

– Не понимаю, я вас не понимаю. Они что-то говорили о воплощении, о новой жизни… я ничего не могу вспомнить.

– Кто они?!

– Зурги! Я вспомнила, их зовут зургами, – проговорила женщина, и глаза её наполнились страхом, – почему они отпустили меня? И кто вы?! Что вы тут делаете?! – Она будто очнулась от сна, отстранилась, прикрыла лицо рукой.

– Не надо бояться. Мы с вами оба попали в жуткую переделку! Но мы выкарабкаемся, не сомневайтесь! Меня зовут Иван. Ваше имя, ну же, почему вы не отвечаете? Да не бойтесь же меня!

– Я не помню.

– Не помните, как вас зовут?!

– Да, не помню?

Иван неожиданно громко, бесшабашно и весело рассмеялся. Остановившись, он хлопнул себя огромной ладонью но колену, покачал головой.

– Ну что же, мы оба ничего не помним – один диагноз! В одну психушку нам и дорога… Но всё! Хватит! Дело очень серьёзное. Попытайтесь коротко и ясно ответить на мои вопросы. Сейчас только от вас зависит и ваше будущее, и моё. Хорошо, договорились?

Она кивнула. И в глазах её впервые за всё время их знакомства вспыхнуло что-то более тёплое, нежели отчуждение, тоска и страх. Этот маленький огонек ещё нельзя было назвать доверием, признательностью, но это была уже надежда.

Иван сосредоточился и начал свой допрос – первым делом надо было выяснить главное.

– Где находились все остальные? Где они?!

– Я не знаю.

– Вас было много?

– Да.

– Где они теперь? Вспомните всё. Это надо вспомнить! Вы были со всеми вместе. Потом их повели.

– Нет, никто никого никуда не вел. Я спала… И все спали.

– Где вы спали?

– Не знаю. Не помню.

– Вы убежали от них?

– Да!

Губы у женщины начали дрожать. Видно, она вспоминала что-то. Но эти воспоминания не доставляли ей радости.

– Как вы убежали от них? Вспомните – где это было, какие там были приметы? Вы убежали из зала или раньше, оттуда, где вы спали?

– Не было зала. Нет. Я проснулась раньше. Ничего больше не помню.

Иван в растерянности развёл руками. С ней было бесполезно разговаривать. Она ничегошеньки не помнила. И вообще, она стала ему обузой!

Ну куда он теперь пойдёт, с кем побежит бороться, кого спасать? Ведь он же не сможет бросить её здесь. Проклятье! Эта чудовищная тварь, небось, продолжает пожирать несчастных, как же быть! Ведь он был им всем одной надеждой. Он должен был их всех, несчастных заложников, заложниц, выручить, спасти! Он?! А почему это он, откуда такая самоуверенность?! Иван схватился руками за голову. Если он сюда заслан для этой цели, для спасения заложников, то почему же не сработала Программа? Чёрт её подери, почему она не сработала?! С ума можно сойти! Или… или эта Программа заложена в него с совсем другой целью? Ивана бросило в холодный пот. Он зомби – послушный чьей-то недоброй воле зомби. И она – зомби; Она вела себя как сомнамбула, как автомат! Нет, это всё расшатанные нервы! Это всё после Хархана. Ведь его же еле восстановили, ведь его же подобрали на земной орбите почти мертвяком. Всё это и сказалось! Нет, не надо винить других. Надо собраться, надо переключиться. – Когда вы отбыли с Земли? Вы ведь жили на Земле, в России?

– Земля. Россия. Я знаю.

– Вы не ответили, когда вы улетели оттуда.

Женщина удивленно поглядела на него, поправила длинную светлую прядку, упавшую на левую грудь и прикрывшую маленький коричневый сосок. Ивана поразило, что она совершенно не стеснялась своей наготы. Она за всё это время не сделала ни малейшей попытки прикрыться, заслониться от него. Это было странно, это было как-то не по земному, но мало ли что… У неё было русское лицо – ясное, чистое, одухотворенное, красивейшее на всей Земле среди всех её племен и народов, русское женское лицо.

– Я не птица, чтобы летать. Я была на Земле. И была на полигоне. Потом я спала. Иван уцепился за слово.

– Какой ещё полигон? – спросил он, затаив дыхание.

– Не помню. Помню, что полигон. Последние биоразработки. Запуск системы… и всё. Потом сон, очень долгий, холодный сон. Вы мучаете меня, я ничего не знаю, я не знаю, кто я, со мной что-то случилось. Но я ничего не могу понять. Я ничего не помню.

– Вы человек?

– Да.

– Вы землянка?

– Да.

– Сколько времени вы в Пристанище?

– Пристанище – это другой мир.

– Сколько времени вы находитесь в этом другом мире? – Иван начал понимать: нужна мнемоскопия. Иначе ничего не выйдет. Но он не мнемоскопист!

– Знаю, что другой мир. Больше ничего. Ещё знаю – зурги. Всё!

– Кем вы были на Земле?

– Не понимаю вопроса. Как можно быть кем-то? Я просто человек, женщина…

– У вас есть какая-то профессия?

Робкая улыбка осветила бледное во мраке лицо. Женщина была явно в замешательстве.

– Я не все ваши слова понимаю. Что такое профессия?

– Что вы делали? Кем вы работали?!

Улыбка стада ещё более трогательной, даже извиняющейся. Землянка постепенно приходила в себя, ни следа отрешенности не было на её лице. И всё же она не понимала простейших вещей.

– Что делала, – она склонила голову набок и провела указательным пальцем по мху, оставляя примятую темную полоску, – я делала то, чего мне хотелось… нет, не помню. Помню только, что полигон не всем нравился, не всех туда пускали.

– Что-то оборонное? Испытательный полигон новых вооружений, так? – поинтересовался Иван. – Постарайтесь припомнить.

– Оружие? Нет. Воплощение несуществующего.

– Бред какой-то! – Иван начинал уставать от этого допроса. Он так и ни на шажочек не приблизился к истине. – Но вы можете хотя бы ответить почему вы так долго спали? Что это был за сон? Возможно, анабиоз?

Она опять улыбнулась. Поправила волосы, прищурилась. Она оживала всё больше. Только уголки её губ почти незаметно, но неостановимо стали опускаться вниз, делая выражение лица скорбным.

– Это не анабиоз. Это сон. Я ничего не знала про полигон. Не спрашивайте меня больше. Я устала!

Иван вытащил из клапана стимуляторы, концентраты. Протянул темные шарики красавице.

Но та покачала головой.

– Не надо. Сейчас ничего не надо.

– Совсем ничего? – засомневался Иван.

– Нет, не совсем – согласилась женщина, – одно мне всё-таки просто необходимо – проснуться. Проснуться полностью! Я ведь и сейчас ещё сплю… да, да, не смотрите на меня, как на ненормальную.

– Я не могу понять абсолютно ничего! – признался Иван.

– И не поймёте, – подтвердила красавица, – вы мне до сих пор кажетесь частью моего сна. Но я уже знаю – вы правда, вы – реальность, явь. Они отключили мой мозг… а потом он включился, но пока не весь, понимаете?

– По правде сказать, не очень, – Иван насупился, отвернулся. Он всё больше приходил к мысли, что сумасшествие принимает коллективный характер.

– Давайте называть друг друга на «ты», – неожиданно предложила женщина.

– Конечно, – с готовностью ответил Иван и почему-то галантно привстал, поклонился.

Красавица рассмеялась, уткнула лицо в ладони.

– Теперь я тебе верю, теперь я вижу, что ты не призрак, – проговорила она сквозь смех. И тут же осеклась: – я сплю, я всё ещё продолжаю спать!

Что они сделали со мной?!

– Кто?! – резко спросил Иван. И ухватил её за руку чуть выше локтя.

После некоторого промедления она ответила тихо, дрожащим голосом:

– Не знаю.

– Ну и что теперь делать? – начал вслух размышлять Иван. – Вот мы с тобой оказались здесь, за сотни тысяч парсеков от дома. Кроме нас тут ещё… много людей – десятки, сотни, может, тысячи. Я бьюсь уже… – Иван снова запнулся, он не мог определить точно – сколько времени он провёл в этом аду, ни один хронометр не показывал ни черта, – не меньше месяца, плутаю по каким-то гирляндам, пуповинам, ярусам, леший их забери, прошел какие-то внешние круги и барьеры, провалился в эти бестолковые подземелья, которые один мой хороший друг, – Иван саркастически усмехнулся, – называл подземельями низринутых демонов, короче, пробрался чуть ли не в сердцевину Пристанища…

– Пристанище? – оживилась женщина. – Мне знакомо это слово.

– Что оно означает? – тут же посерьёзнел Иван.

– Не помню.

Иван отвернулся. И продолжил свой монолог:

– …но приблизился ли я к цели? Нет! Ни на шажок не приблизился.

Наоборот, мне сейчас кажется, что я заплутал окончательно. Эх, если бы попался Д-статор, я не стал бы раздумывать, с ходу махнул бы на Землю!

– Земля часть Пристанища, – сомнамбулически проговорила женщина, – Пристанище это Вселенная вселенных и аура Системы.

– Что ты сказала?! Повтори!

Лицо у Ивана пошло красными пятнами, руки задрожали.

Женщина открыла глаза. Удивленно взглянула на него.

– Разве я что-то говорила? Нет, тебе послышалось.

– Ты сказала, что Земля – это часть Пристанища…

– Земля?

– Да!

– Не помню!

– Бред! Идиотизм какой-то! – не выдержал Иван. – Мы тут сидим, плетем какую-то ахинею, а там… – он махнул рукой вверх, – там каждую минуту, каждую секунду гибнут люди!

– Воплощение это не гибель.

– Что-о?! Что ты говоришь?! Я собственными глазами видел страшные, дичайшие вещи, этого нельзя описать. Оно пожирало их! Оно грызло и пережевывало несчастных, глотало! Причем тут воплощение?!

Взгляд у женщины вновь стал отрешенным. Голос потускнел, зазвучал хрипловато.

– Гибли только тела, только грубая плоть. Я теперь вижу это, я всё вижу! Они воплотились, они перешли на высшую ступень. Им хорошо!

Иван насторожился. Он уже слыхал такие речи. На неё идёт пси-воздействие, прямое пси-воздействие. Это в лучшем случае! В худшем это вообще не она, это оборотень, это носитель тёмной сущности. Проверим!

– Слушай меня внимательно! – проговорил он спокойно, глядя ей в глаза.

– Ты человек. Ты женщина Земли. Все воплощения и перевоплощения – это воздействие извне на твою психику…

Он повторил три раза кодовые ведические заклинания, установил барьер «хрустальный шлем».

И он не ошибся. Через несколько секунд глаза у женщины прояснились.

Она взглянула на Ивана в недоумении.

– Что это было? – спросила она.

– Ты просто спала, – мягко, успокаивающе ответил Иван.

– Я не хочу больше спать! – она неожиданно вскинула руки ему на шею, прильнула к груди. – Я не хочу больше спать, Иван!

Он немного отстранился. Близость женщины волновала, горячила кровь. Но не время, не теперь! Нельзя терять голову; – Я тоже думаю, что ты не совсем подходишь на роль спящей красавицы.

Нет, нет, ты необыкновенно красивая, ты подлинная красавица… но те времена ушли, – он огладил её плечи, прикоснулся пальцами к шелковистым прядям, – они ушли безвозвратно. В нашей жизни мало романтики, мало сказочности. В ней только жестокая реальность. И много мерзости, крови, подлости. Сейчас спящих красавиц не кладут в хрустальные гробы, их сказочный сон нынче не стерегут благородные и могучие богатыри, сейчас этих красавиц прямо из анабиоза бросают в пасть чудищ-людоедов, им отгрызают головы, их жуют, чавкая и сопя. Мне тяжело говорить об этом. И хватит уже болтать. Мы сделаем так: или вы останетесь, а я иду на поиски…

– Нет, мы пойдем вдвоем, я одна не останусь, я боюсь, Иван. И кстати, мы же перешли на «ты», забыл?

– Помню. – Он сделал попытку стащить с себя рубаху. – Ты не хочешь немного прикрыться, ведь тут зябко, можно и простудиться.

Она остановила его жестом.

– Ну, как знаешь!

К решетке она, наверняка, вышла откуда-то из глубины этого мрачного хода. Значит, и идти надо именно туда. Иван ещё раз подумал, а стоит ли рисковать, тащить её за собой. Но потом решил, что ещё неизвестно, где риска больше.

– Если ты не помнишь, как тебя зовут, я сам придумаю тебе имя. Я не могу вот так, как к дереву, траве… – он сбился, не зная, правильно ли она поймет его, не обидится ли.

– Придумывай, – согласилась женщина, – если мне понравится, буду отзываться.

Легко сказать – придумаю имя, а попробуй придумай – с новорожденным, и то не так-то просто, а тут взрослый человек. Иван сдвинул брови к переносице, глубокие морщины прорезали его чело.

– А быть тебе, – промолвил он после короткого, но углубленного раздумья, – быть тебе Еленой Прекрасной! – Он положил ей обе руки на плечи, погрузился в серые бездонные глаза. – Ибо если не тебе так зваться, то кому же ещё?! Но это для торжественных церемоний и подобающих случаев. А наедине я буду звать тебя Аленою, Аленкой, не возражаешь?

– Нет, – сказала она, – мне нравится моё новое имя. Мне даже не хочется вспоминать старого, настолько мне оно нравится. А ещё больше мне нравится, как ты произносишь его. – И она повторила тихо, – Алена, Аленка, Аленушка.

Иван почувствовал, что ещё немного и он совсем размякнет, расплачется от умиления. Нет, нельзя! Надо идти вперёд. Подлый Авварон был прав здесь нельзя надолго останавливаться, здесь надо вовремя покидать опасное место, не ждать пока созреет в нём недоброе и поглотит тебя. – Алена, а тебе ни о чём не говорит имя Авварон? – спросил он неожиданно.

– Не слыхала.

– Тогда пойдем.

Иван ухватил её за руку, крепко, но нежно. Теперь он не имел права рисковать, и потому в другой руке он сжимал лучемёт. Причем, сейчас Иван сжег бы любую тварь, какая бы ни появилась на его пути – даже «лучшего друга и брата» Авварона, подлеца, обманщика и негодяя, он не пощадил бы.

Он шёл по темным кривым переходам и думал, кому понадобилось прорывать в глубинных толщах земли эти норы, ходы, лазы? Откуда здесь всё это? Ведь подземные ходы – это же немыслимая древность, это в лучшем случае Средневековье. Катакомбы! Сколько тысячелетий этому миру? Он думал об этом, потому что запрещал себе думать о другом. Он запрещал себе вспоминать свою прежнюю жизнь – голова должна была быть чистой, ясной, ведь теперь он отвечал за неё, Прекрасную Елену. Он запрещал себе думать о пожираемых чудовищем женщинах – так легко выйти из себя, так легко! Но побеждает не тот, кто рвет свои нервы, побеждает тот, у кого больше выдержки.

Алена шла позади молча. Неизвестно о чём она думала. И думала ли она вообще, ведь, как ей казалось, сон ещё властвовал над ней. Что за сон?

Почему она утратила память? И вообще – почему их усиленно стараются лишить памяти, вытравить из сознания прошлое, заставить жить по «программам», жить сегодняшним днем, жить не человеком, а подневольным зомби?. Это что – наказание за грехи? чья-то ошибка? преступная воля? а может быть, это карма?!

Дважды Иван отбивался от нападавших на них с высоты мохнатых, летучих тварей, похожих на огромных перепончатокрылых крыс. Он разбивал им головы прикладом лучемёта – точными, сильными ударами, без размаха, без пустого мельтешения. Сколько крыс – столько и ударов. Он даже не замедлял шага. Но он старался не терять ориентации. Мраморный зал был где-то позади и наверху. К нему обязательно должен быть ход. И если даже эта гадина-людоед расправилась со всеми, и спасать больше некого, всё равно он придёт туда и продырявит её поганое брюхо. Всё равно!

– Я боюсь, – вдруг тихо проговорила Алена, – Чего ты боишься? – Иван, обладавший развитым до предела чутьем, опасности не ощущал.

– Там кто-то есть!

– Тихо, – мягко остановил её Иван. – И если ещё почувствуешь что-то недоброе, говори очень тихо, шепотом, ладно?.

– Ладно, – прошелестела она ему в самое ухо. – Будь осторожен, там…

Иван резко отпихнул её назад, на камни. Сейчас он должен быть один.

Опасность! Яркая вспышка лучемёта озарила подземелье. Никого! Этого не могло быть. Ощущение нарастающей опасности буравило мозг, отдавало в бешено колотящееся сердце. Они здесь, где-то здесь, враги, убийцы… Надо заслонить её. Она не сможет им противостоять.

– Получай!

Иван «тройным китайским веером» прощупал воздух от стены к стене.

Продвинулся ещё на два шага, повторил – и прямо в лицо ему брызнула зловонная жижа. Всё ясно! Иван отпрыгнул назад. Теперь надо выждать. От жуткого напряжения ноги дрожали, спина деревенела. Ударить могли с любой стороны. И всё же Иван оглядел лезвие меча – на нем были чёрные жирные, скатывающиеся в шарики сгустки. Это кровь. Он сильно подсек кого-то невидимого. Сейчас! Ещё немного!

– Вот так! – выкрикнул он, не в силах сдержать возгласа, когда в полумраке стали выявляться силуэты… нет, это был один силуэт, принадлежавший многорукому коренастому существу, привалившемуся к замшелой стене. Существо истекало чёрной кровью. Оно явно не ожидало, что напорется на меч, оно было уверено в своей победе. Оно было невидимым, прозрачным, пока Иван не нанес ему смертельной раны. Но рядом могло быть ещё одно, ещё много таких, рядом, сзади, повсюду.

Иван прыгнул вперёд и одним ударом ссек на землю тыквообразную голову с шестью глазами и мохнатой порослью жвал вместо подбородка. Голова звонко ударилась о камень, покатилась под уклон, посверкивая застывающими глазищами, вывалив чёрный раздвоенный язык.

– Побежали скорей! – Алена прижалась к спине Ивана, обожгла своей прохладной грудью. – Ну, давай же! А то другие придут.

– Так они же придут оттуда, – Иван махнул мечом вперёд. – Куда бежать?

– Они могут приходить из ниоткуда, я вспомнила! Они могут просто проявиться, возникнуть, как появился этот, – она указала на истекающего кровью, монстра. – Бежим!

И они бросились вперёд, в темноту.

Они бежали долго, Иван с удивлением отмечал, что эта, на вид Хрупкая, женщина выдерживает изнурительный, тяжкий бег. Да, она только закидывала назад голову, придерживала левой рукой тяжёлые, прыгающие мячиками груди. И всё же она бежала из последних сил.

Когда впереди забрезжил призрачный свет, ноги у Алены стали подгибаться. За двадцать метров до проема, забранного тяжёлой частой решеткой, похожей на ту, первую, Иван еле успел подхватить её на руки.

– Аленка, что с тобой? – прошептал он ей L лицо.

Но женщина была без чувств.

Он так и подобрался к преграде, не выпуская её из рук. Прожег лучемётом дыру в нижнем левом углу… и вышел наружу, в просторное и почти светлое после мрака кривого хода помещение. Машинально Иван взглянул вверх.

Ни потолка, ни сводов он не увидал, всё тонуло в серой облачной дымке. Вот тебе и подземелье! Сюда бы Авварона, тот враз бы всё растолковал.

В помещении этом, совсем не похожем на пещеру или что-то подобное, сильно попахивало паленым, наверное, где-то неподалеку горели костры или что-то варили, пекли. Иван присел со своей прекрасной ношей на камень, в отличие от предыдущих – блестящий, будто отполированный, и стал думать, что же делать дальше. Смутные мысли набегали на него. Ох, и намучается же он с этой раскрасавицей! Ох, и настрадается же! Да деваться-то некуда, поздно!

На свету Алена была ещё краше, она казалась просто чудом, живым трепетным чудом. И такое невозможно было не любить. Да только не до любви, не до нежностей. Здесь чуть расслабишься – смерть. Ну, просыпайся же! – молил её Иван, звал её: – Выходи из забытья, я здесь, я жду тебя, я не могу без тебя идти вперёд, а задерживаться, сама знаешь, нельзя! И накатывала на него волнами память: всё было, почти так, но с другой, там, в Системе! Её звали… он почувствовал прилив острой боли в затылке… её звали Лана. Она погибла! Она навеки осталась там, в этом Чуждом мире нелюдей! Может, она жива?! Нет, там невозможно выжить, ведь она не такая выносливая, не такая сильная как он. Да, она там погибла, её давно уже нет. Как нет и Светки, умницы Светки, пропавшей в Осевом. Смерть! Вселенная несет смерть всему живому. И всё же они были счастливы там, безмерно счастливы. Земля часть Пристанища? А Пристанище это Вселенная вселенных и аура Системы? Почему? Паранойя!!! Если Пристанище – аура Системы, значит, оно частица самой Системы, значит, оно плоть от плоти или, точнее, не-плоть над плотью?! Духовное существо Системы?

Но и Земля каким-то боком, как врал Авварон, принадлежит Пристанищу.

Сверхпаранойя!!!

– Где мы? – еле слышно пролепетала Алена. Она приоткрыла глаза. И теперь Иван сумел по-настоящему оценить их красоту – это были глаза доброй феи: большие, тёплые, излучающие нежный внутренний свет. Этими глазами можно было любоваться до бесконечности.

– Эх, если бы знать, – ответил Иван. – Как ты себя чувствуешь?

– Голова кружится. Я ещё сплю… Нет! Это был обморок?

– Ты просто переутомилась немного.

– Прости. Я сейчас.

Она приподнялась, встряхнула головой. Огляделась.

– Мы выбрались?

– Да, – ответил Иван таким голосом, что она поняла – никуда они не выбрались. И не выберутся никогда.

Иван опять вспомнил Рона Дэйка. Наверное, бедолага вот так же метался, бегал, искал… а потом, всё нашёл. Приют нашёл вечный. Как горько это звучит – вечный приют. Ивану не нужен был приют, тем более вечный. Ну, хорошо, потолка тут нету, а где стены? За что глазу зацепиться? Позади, за спиной – стена как стена, с решеточкой и кладкой полукругом. А впереди?

Только дымка, туман. Может, это испарения? Запашок отвратный, так что не исключено и это. Да ещё дым, паленым несет, горелым. И зачем они забросили его сюда – одиночку, практически безоружного, слабого? Да сюда надо пять дивизий отборных боевых десантников. Они бы живо прочесали все ходы и лабиринты, все пуповины и гирлянды, они бы огнём и мечом проложили себе путь, и ничто не смогло бы сдержать этих ребят. Иван готов был уничтожить весь этот мир, лишь бы спасти тех, кого ещё можно спасти.

– Знаешь, Иван, – проговорила вдруг Алена печально, – мне вдруг показалось, что мы с тобой одни остались в этих подземельях, что нет здесь ни единой живой души. Только нелюди, гадины…

Иван поглядел на неё понимающим взглядом. Насупился.

– Так оно и есть, Аленка… – и тут же оборвал себя, – но не будем спешить с выводами.

Она прильнула к нему, будто они были очень близкими, давным-давно знакомыми, людьми. Всхлипнула.

Этого ещё не хватало, подумалось Ивану. Нет! Сейчас не время! Что-то здесь не так, что-то здесь… Он вдруг понял – нельзя ни на мгновение расслабляться. Ни в коем случае нельзя! Пока он размякал и размокал от слез, что-то произошло – да! Тумана и дыма, вроде бы, прибавилось, видимость стала похуже… и она ухудшается с каждой минутой. Нельзя сидеть на одном месте!

– Пойдем! – властно сказал он и сжал её нежную руку выше локтя.

– Я не могу. Ноги ватные. Давит что-то…

– Надо идти!

Иван подхватил женщину на руки и сделал первый шаг. Он ещё не знал, куда именно надо идти. Но он уже шёл. Белыми ленивыми клубами, будто медлительными тягучими протуберанцами, вываливался из невидимых расселин и пор туман, растворялся в мутном воздухе, делая его ещё мутнее, призрачнее.

Запах гари неприятно будоражил ноздри. И что тут могло гореть?!

– Гляди! – почти в самое ухо выпалила Алена. – Да нет, не туда, Выше!

Ой, я боюсь! Не надо!

Иван задрал голову. Не сразу увидел то, что столь напугало женщину. И немудрено, ибо ничего кроме вьющихся, свивающихся клубов дыма и тумана наверху не было. Но прозрение наступило неожиданно, словно на глаза линзы волшебные надели. Иван даже остановился. Теперь он ясно видел тысячи, десятки тысяч бледных, постоянно изменяющихся лиц.

– Господи, как страшно! – шептала дрожащим голоском Алена. – Этого просто не может быть!

Этого и не могло быть ни по каким законам Вселенной. Лица – явно человеческие, одухотворенные лица – с застывшими, но живыми, пронзительными глазами, наплывали клубами, изменялись, принимали уродливые формы, словно искаженные в кривых зеркалах, что-то силились сказать, выкрикнуть бесплотными искривленными ртами, сменялись другими, не менее выразительными и безмолвными лицами. Но главное и самое страшное было в том, что лица Эти пытались сказать нечто именно им, Ивану и Алене, этим двум землянам, случайно оказавшимся в чужом и чуждом, инопланетном безумном мире. Они смотрели именно на них, более того, они вонзались своими пронизывающими взглядами в них, в их глаза… и всё это было жутко. Иван вспомнил, где он испытывал нечто подобное – на лестнице в узком коридоре, когда некие бесплотные белесые существа тянули к нему руки, что-то хотели от него. Да, именно там, где на него неожиданно выплыли из тьмы глаза погибшей в Осевом измерении жены. Как там говорил Авварон? Двенадцатый Нижний Ярус? Подземелья Низринутых Демонов? Так кто они, беснующиеся в клубах, взирающие свысока на землян – демоны? Нет, гнусный карлик-колдун говорил что-то про тени невоплощенных. Что это такое? Души умерших? А может, нечто и вовсе непонятное, необъяснимое?

– Я боюсь!!!

Этот резкий, почти кричащий шепот вырвал Ивана из забытья. Нет, нельзя останавливаться! Это всего лишь призраки! Это наведённые образы! Их нет!

Клубы опускались всё ниже и ниже, они надвигались сзади, справа и слева, они теснили. Надо было бежать. И Иван побежал. Теплая и нежная ноша не утомляла его, да и стимуляторы ещё действовали. Силенок хватало. И Иван бежал – он не жалел себя, не щадил ни ног, ни лёгких, Только непонятный темный щебень и полупрозрачная галька летели из-под подошв. Алена притихла на его руках – она казалась спящей. Но она не спала.

Минут через двадцать пять бега Иван понял, что не может быть в природе такого зала, такой пещеры. Даже в самой огромной пещере и в самом громадном зале он бы давно добежал до противоположной стены, свода… Что-то здесь было не так! И вообще, почему он бежит именно в эту сторону?! Почему!!! А может, его искусственно направляют туда, может, его гонят по туманному коридору будто борзую по беговой дорожке? Почему лёгкий просвет только лишь там, впереди? Почему сзади, по бокам стены белого клубящегося тумана вперемешку с едким дымом?!

Он стал постепенно замедлять свой бег. Потом перешел на шаг. И совершенно неожиданно, так что Алена вскрикнула и прижалась носом к его груди, прыгнул вправо – в молочно-серую белизну, в пар, дым, туман. Это было странное ощущение – Ивану показалось, что он нырнул в вязкую горячую жижу. Он даже вспомнил вдруг трясину, в которой он тонул. Потом вспомнил ещё что-то более далекое, давнишнее – вспомнил призрачный, еле выплывающий из потемок памяти Хархан. И там он тонул! Точно! Он тонул в вязком месиве, в трясине, в засасывающей мерзкой жиже. – Фильтр!!! Точно! Он всё вспомнил – это же фильтр, и ничего более! Какой же он остолоп! Какой дурак! Какой болван!!!

Да ведь надо было «тонуть» в том самом лесном болоте! Тонуть и утонуть!!!

Он был уже у цели! По крайней мере, ближе, значительно ближе, чем сейчас!

Фильтр пропускает через себя не каждый предмет, не каждую живую тварь. Но ежели он пропускает, надо смело идти через него, ибо фильтры ставятся исключительно на пути из внешних миров во внутренние, они оберегают властителей Внутренних миров от непрошенных гостей, от вторжений, от чего-то такого, что недоступно обычным человеческим мозгам.

– Мне плохо, Иван, – шептала встревоженно и сипло Алена. Её руки судорожно сжимали его плечи, шею. – Я умираю, не надо туда, не надо…

– Потерпи! Ещё немного, совсем немного!

– Мне нечем дышать!

– Сейчас всё кончится. Терпи!

Иван с силой прижал её к груди. Он почему-то боялся, что этот проклятый колдовской фильтр пропустит его, но не позволит ей, Алене, проникнуть во внутренние миры. От этого невольного душевного страха у него сжималось сердце и слабели ноги. Он почему-то ловил себя на мысли, что без неё ему будет вдвое, втрое тяжелее, что без неё он уже не сможет идти дальше, бороться, жить…

– Чуть-чуть, ну ещё капельку потерпи, – шептал он, сжимая до боли веки, стараясь не дышать.

Кожу жгло сквозь комбинезон. Ядовитая – а может, и очищающая, стерилизующая – гарь всё же сочилась в лёгкие, проникала в тело. Иван ни черта не видел вокруг – только белизна, только туман, плотный, вязкий туман. Когда он совсем немного приоткрывал глаза, пытался сквозь щелочки оглядеться, едкая боль проникала, казалось, в мозг. И деваться от неё было некуда.

– Ещё совсем немного!

«Трясина» отпустила его неожиданно. Иван не удержался на ногах, полетел вниз, стараясь не уронить свою драгоценную ношу. Он не думал в этот миг о себе. Только она! Только бы сберечь её!

Тумана не было. Они прошли сквозь фильтр. Хрустальный пол был холоден и скользок. Иван лежал на нем, прижимая к груди свою спутницу. И никаких лиц-призраков, никаких клубов, гари, пара. Только прозрачный пол. И прозрачные, уходящие высоко вверх стены – хрустальные стены.

– Где мы? – еле слышно поинтересовалась Адена. Иван не ответил. Он думал о том, что подлец Авварон в очередной раз надул его, что нельзя было доверяться этому негодяю.

– По-моему, это лед, – сказала Алена. Она скребла ноготком хрустальный пол, оставляя в нём белесые бороздки, поднося к глазам влажные пальцы, приглядываясь к ним, даже обнюхивая… Иван еле успел отдернуть её руку ото рта – она собиралась попробовать жидкость на вкус.

– Погоди! Сейчас определим!

Он вскочил на ноги. Приподнял её. И дал из лучемёта самым слабым – дал в пол метрах в пяти от того места, где они стояли. Столб пара ударил вверх, пахнуло живительным едковатым озоном. Алена не ошиблась, это был именно лед. Но льды бывают разные. В прозрачной безобидной на вид поверхности могли таиться любые яды, всевозможнейшие гадости – даже не предугадаешь. И потому Иван сразу же прервал эксперимент. Расширил ноздри, пытаясь определить составляющие пара. Сюда бы его датчики с бота или хотя бы скафандра! И ещё, если это пространство замкнуто, то высвобождать сокрытое во льду ни в коем случае нельзя – их просто раздавит, они не вынесут давления вырвавшихся из кристаллического плена газов.

– Не век же нам тут торчать! – словно угадав его мысли, сказала Алена.

– Испытай на стене.

– Хорошо, – ответил Иван.

Он приблизился к хрустально-прозрачной, но невероятно толстой и оттого не пропускающей почти ни лучика света стене. Задрал голову – потолка не увидел. И только после этого луч, вырвавшийся из его орудия, впился в «хрусталь»…

Всё последующее произошло мгновенно.

– А-а-а!!! – оглушительно закричала Алена. Ивана сшибло с ног, и он чуть не выронил лучемёта. Толстенная струя чёрной и пенистой жидкости ударила в него, опрокидывая, переворачивая. Уже теряя ориентацию Иван успел ухватить женщину за руку. Небольшое помещение с «хрустальными» полами и стенами стремительно заполнялось чёрной жидкостью, Ивана с Аленой поднимало наверх – они держались на поверхности. Лишь тяжеленный меч тянул якорем вниз, но Иван выгребал Правой рукой, не выпуская из левой Алены. Теперь он держал её за талию. И она, как могла, на сколько хватало её слабых женских сил, помогала ему.

– Ты знаешь, – в запарке, не успевая осмысливать происходящее, прокричал Иван, – у меня такое ощущение, что прямо из фильтра мы попали на дно глубоченного колодца, сдуру пробили его тонкую, но достаточно прочную стену – колодец стал заполняться, нас поднимает, понимаешь, нас скоро поднимет!

– И мы выберемся из подземелья, да?! Алена задыхалась, отворачивалась от черных пенящихся гребней. Но казалось, в ней прибавилось сил.

– Не знаю! После фильтра мы вообще могли оказаться за тысячи миль от всех подземелий – это же фильтр-шлюз, понимаешь?

– Нет! Какой ещё фильтр! Лучше б я сидела в темноте, за решеткой. Там было тихо и почти спокойно… – проговорила вдруг Аленка мрачно.

– Почти! – саркастически выдохнул Иван. И вспомнил женщин, пожираемых отвратительной гадиной. С таким «почти» он никак не мог согласиться.

Одновременно вспыхнуло в мозгу: «Это будущее Земли! Будущее всех землян!»

Иван поспешно избавился от дикой мысли. Сейчас надо было думать о другом, надо выбираться, спасаться! А его снова на философствования потянуло. Нет!

– Нас подняло уже на полкилометра вверх, – крикнул он Алене.

Та из последних сил подгребала рукой, но рука слабела – это бросалось в глаза.

– Брось меч вниз, – попросила она. – Тебе легче будет. А то не выплывем, он нас утянет…

– Нет, – резко ответил Иван. Он уже решил для себя, что бросит двуручный тяжеленный меч только в том случае, если сам с головой уйдет под чёрную пенистую жидкость.

Рядом с ними беспрестанно лопались огромные, то освежающе-озоновые, то отвратительно-зловонные пузыри. И казалось, ни конца ни края не будет всему этому.

Но край показался, и конец наступил… Их вдруг повлекло куда-то в сторону, повлекло мощно, неудержимо и вместе с тем как-то плавно, без рывков и дерганий. Иван всмотрелся вверх – чёрные скалистые своды возвышались над разливанным пенистым озером чёрной жидкости. Их несло по этому подземному озеру – несло к черному, кремнистому берегу.

– Слава Богу! – невольно вырвалось из груди Ивана. Что-то вновь памятью отозвалось в голове. Он провёл ладонью по груди, ощупывая её, будто не находя там чего-то маленького, крохотного, но необходимого.

– А ты говорила, меч бросай! – добродушно проворчал Иван, глядя на притихшую Алену влюбленными глазами. – Нетушки, моя милая, он нам ещё не раз добрую службу сослужит!

Уцепившись рукой за гребень, Иван выбрался на берег. Вытянул спутницу.

Привалился к стене. Всё тело гудело и ныло. Боль в мышцах после изнурительной борьбы за жизнь только сейчас дошла до нервных центров, только сейчас Иван ощутил её. Ничего, всё пройдёт, всё пройдёт.

– Как тебе? – спросил он у Алены.

– Мне лучше, – сказала та. И было видно, что она не обманывает. Было видно, что она начинает «просыпаться».

– Ты вспомнила, как тебя звали раньше?

– Меня всегда так звали, – проговорила она с ускользающей загадочной улыбкой. После недолгого молчания добавила: – Но я вспомнила кое-что другое. Полигон вышел из-под контроля. Понял? Этого никто не ожидал! Этого не могли ожидать!

– Чертовщина какая-то, бред!

– Это правда. Я теперь понимаю. Ты ничего не знал о полигоне. Такие были. Но я же вижу – ты совсем не похож на… на наших. Ты, наверное, где-то долго был? Мне и раньше доводилось видать таких как ты – но редко, очень редко.

– Я ничего не понимаю, – пробубнил Иван. – Растолкуй! Где я был?

Почему ты так говоришь. Конечно, я был во многих местах: и на Гадре, и на Сельме, и на совершенно идиотской сумасшедшей планете У и на призрачном янтарном Гугоне я был, и… ты спроси лучше, где меня не было! Я был даже в Системе, на Хархане…

– Система! Это позже… я не помню. Потом про Систему. Но я не про это говорила, ты меня неправильно понял. – Она опустилась перед ним на колени.

И лицо у неё стало таким беззащитным, милым и родным, что Иван невольно приблизил к нему своё, поцеловал её в губы – легко, почти бесплотно. Она отстранилась. – Не надо. Пока не надо. Я боюсь утратить то немногое, что удалось восстановить, боюсь порвать эту ниточку, что связывает меня с прошлым.

Погоди. Ты был раньше! Ты был намного раньше. И поэтому ты не сразу всё поймешь. Как я не догадалась, ведь это же предельно ясно. Нет, вру! Это сейчас мне ясно, а несколько минут назад, час, три… мне ничего не было ясно, я ещё спала. Я ещё и сейчас не до конца проснулась. Но кое-чего могу припомнить. Ты наверное долго лежал в анабиозе, на корабле или в фондах?!

Да?

Иван удивился. Откуда она могла знать?

– Я никому не говорил об этом. На Земле никто из моих друзей и знакомых даже слыхом не слыхивал про ту давнюю историю. Может, ты мысли читаешь?

Алена не ответила. Она вся дрожала. Льнула к нему. Глаза её, серые, влекущие, горели внутренним пламенем. Она и впрямь просыпалась.

– Сколько?

– Что – сколько?

– Сколько ты был в забытьи?

– Двести лет с лишним.

– Нет, больше. Не двести, точно – больше! Иван развёл руками.

– В таком случае, тебе виднее, – согласился он, вглядываясь внимательнее в горящие глаза – нет ли в них безумия, болезни. Нет, ничего такого в прекрасных глазах прекрасной женщины не было. Он лишь ощутил, что глубина этих глаз неизмерима; что ещё глубже духовные глубины этого удивительного столь земного и одновременно неземного прекраснейшего существа, сидящего перед ним, великолепного в своей блистательной наготе и совершенно не замечающего этой преступно-ослепительной наготы.

– Я тебе всё потом скажу, не сейчас, – Алена вдруг отвела взгляд. – Мне надо всё проверить, убедиться.

– Вот и хорошо, – согласился Иван. – А сейчас нам надо хорошенечко выспаться. Иначе нам крышка. И ничего не говори мне. На-ка вот, – он вытащил из клапана малюсенький голубой шарик, поднёс его на ладони к её лицу. – Проглоти это. После сна ты совсем проснешься, договорились?

Она вдруг рассмеялась, откинула назад голову с тяжелыми распущенными русыми волосами. Поглядела на него как-то странно.

– А больше ты ничего не хочешь?

– Очень много хочу! – ответил Иван. – Но всё – потом. Иначе и хотеть будет некому. Не беспокойся, если появится самая малейшая опасность, откуда бы и от кого бы она ни исходила, я моментально проснусь – у меня это после долгих лет учебы и практики уже в крови и костях. Ну, глотай… и спи!

– Договорились, – сказала она. Проглотила шарик. Положила ему голову на плечо. И прикрыла глаза.

– Вот и хорошо, – еле слышным шепотом проговорил Иван. Сон смеживал его веки. Три часа. Самое большее – три часа! Этого хватит, чтобы полностью восстановиться и набрать силенок на ближайшие семь-восемь суток. Иван провалился во тьму.

И лишь его сверхсознание, способное отделяться от тела и воспарять над ним, его вернейший и надежнейший сторож, отмечало: чёрное пенистое море под ногами, чёрные своды, глухой рокот невидимого прибоя, мерный перестук падающих с черных высей капель, лопающиеся пузыри… и покой, покой, покой.

Сколько прошло времени? Где? Когда? Иван ничего не понимал. Он освободился от остатков сна лишь в тот момент, когда некая исполинская сила влекла его наверх. В глаза сначала ударил призрачный зеленоватый свет, только потом в огромной дыре показалась непомерная волосатая морда с круглыми глазищами и покатым звериным лбом.

– Ива-а-ан! – неслось снизу. – Ива-а-а-ан!!! Его тело было зажато в здоровенной, не менее волосатой, чем морда, руке или лапе, свободными оставались лишь голова, руки, грудь… Иван ничего не мог понять.

Врожденное, отработанное до автоматизма долгими годами тренировок чувство опасности вновь подвело его, не сработали внутренние охранные механизмы.

Что же делать? Ещё секунда, миг – и он погибнет в этой чудовищной пасти.

Да, именно так и было – теперь он всё видел: этот исполин пробил своды пещеры, запустил ручищу в неё, ухватил его, поднял и несет к раскрывающейся пасти. Ещё немного, вот-вот… Пасть была немалая, метра полтора в поперечнике – Иван в неё проскользнул бы жалким червячком. Проскользнул… если бы, из неё не торчали большущие, кривые, жёлтые зубы и четыре саблевидных клыка. Мимо таких не проскользнешь!

– Ива-а-а-ан!!! – где-то внизу эхо разносило пронзительный голос Алены.

Реакция сработала мгновенно. Был лишь один выход.

Не самый безопасный, требующий огромного напряжения, отнимающий годы жизни. Но лучше потерять годы, чем саму жизнь. За мгновение до развязки Иван ускорил внутреннее время, ускорил до предела. Теперь его уже не несло к пасти, а подносило – медленно, еле-еле. Теперь он жил в ином временном ритме и мог хотя бы оглядеться, осмыслить своё незавидное положение, попытаться сделать хоть что-то.

Ждать милости не приходилось. Огромная почти человеческая и вместе с тем чудовищно-звериная морда монстра-людоеда не оставляла никаких надежд.

Ноги зажаты. Только руки! Только голова!

Из пасти несло трупной вонью. С волосатых губ капала клочьями седой пены слюна. Из ноздрей плоского львиного носа сочилась кровь. И клыки.

Огромные клыки!

– Ну, нечисть поганая, держись!

Иван понимал, что достаточно исполину сдавить свою лапищу посильнее – и от него, от человека, землянина, от создания Божьего, останется мокрое место. Он и без того ощущал, как болят бока в горячей ладони людоеда, как похрустывают ребра. Но надо опередить, надо!

Когда лапища поднёсла его к самой пасти, Иван резко выкинул вперёд обе руки, тройным ведическим приёмом превратил их в сокрущающий таран нечеловеческой прочности – «алмазную палицу Индры». Приём этот был известен единицам на Земле. Он спасал знающих его во тьме тысячелетий. Он должен был спасти рос-веда и в эту минуту. Чудовище было невероятно могуче, исполински сильно. Но за Иваном стояли родоначальники Человечества и их Сила.

– А-я-ягррр!!! – тяжёлый хрип вырвался из горла Ивана.

Он был за всеми пределами возможного. Кожа на руках и груди лопалась и кровоточила, мышцы вздулись узлами, буграми, грозили прорвать эту нежную кожу, позвоночник трещал, всё тело пронизывал дьявольский или, скорее, божественный, огонь. Это было подобно чуду!

Иван с мясом, с корнями выдрал оба верхних клыка. И ни мига не медля, из последних сил, чувствуя, как сжимается волосатая ладонь, вонзил их остриями в огромные жёлтые от злобы и ярости глаза. Потоки крови, слизи и ещё какой-то мерзости захлестнули его. Дико взвыло исполинское чудовище.

Уже падая вниз, Иван успел увидеть, как монстр-людоед обеими руками хватался за вываливающиеся, проколотые глазные яблоки, пытался запихнуть их обратно, в чёрные ужасные своей пустотой глазницы. От оглушающего воя и прорывающегося сквозь него рыка закладывало уши.

Ритм ускорения начал прерываться ещё прежде, чем Иван ухватился за ребристый выступ скалы. Ладони обагрились кровью. Но падение немного замедлилось. Он летел в провал, прямо в чёрную пенистую и пузырящуюся жидкость, совсем не похожую на воду, маслянистую и гадкую. А в ушах дикий рев перемежался с почти неслышным: «Ива-а-ан!»

Он упал в жидкость, погрузился метра на три вглубь. И почти одновременно, с небольшим запозданием огромная лапа опустилась в пролом, сунулась в воду, принялась шарить под сводами пещеры. Это было страшное зрелище. Монстр-людоед не собирался упускать жертву, напротив, ярость и злоба в нём утроились, удесятерились. Чёрные брызги летели во все стороны.

Ивана качало на поднятых волнах, кидало, несло, закручивало в возникающих тут и там водоворотах. Это была буря злобы! Взрыв ярости! Ослепший монстр обшаривал внутренности пещеры, и не было той силы, что могла его остановить… Надо было смириться, погибнуть. Очень не хотелось. Но…

Ивана волной так бросило в стену, что он на долю секунды потерял сознание от жгучей боли.

А когда он пришёл в себя, уже совершенно в другой точке пространства, он увидел, что сила, способная остановить людоеда-исполина есть! На гребнистом выступе, вся мокрая, растрепанная, но неизменно прекрасная, с лучемётом в руках стояла Алена.

Иван замер, боясь выдохнуть воздух, спугнуть миг.

Ярчайшая вспышка прорезала полумрак пещеры.

Живой тяжеленной скалой обрушилась в чёрное озеро отхваченная по локоть ручища монстра. Безумный вой лишил слуха.

А она стояла обнаженной живой статуей, олицетворяющей победу сил Добра над силами Зла.

Ещё одна вспышка. Тяжелый всплеск на чёрной поверхности. Огромная кисть надломленным айсбергом ушла в воду. И снова рев. Вой! Визг!

– Молодец, Аленка! – не выдержал Иван. – Молодец!

В несколько сильных быстрых взмахов он подплыл к каменистой кромке. Вскарабкался наверх. Бросился к ней. Тяжелый лучемёт упал в ноги. Она прижалась к нему, вдавливая лицо в мокрую грудь.

Тело её сотрясалось от рыданий, его просто било в конвульсиях. Всё тяжкое, страшное, гнетущее вырвалось наружу, исходило из неё. Иван целовал её красивейшее на свете лицо – целовал беспорядочно: губы, глаза, нос, щеки, подбородок. Он шептал ей что-то нежное, ласковое, доброе, не вникая в смысл слов, стараясь её успокоить, растворить в себе. И он уже ощущал, как все прочие чувства – безумная радость, благодарность ей, нежность, желание впитать в себя все её тревоги и боли – уступают место одной великой и неудержимой страсти. Да, он сейчас желал её. И она желала его. Он чувствовал это каждой клеточкой тела. Они уже были единым. Её упругие высокие груди обжигали его, нежные бедра передавали свой трепет его ладоням. Он целовал её, задыхаясь, теряя рассудок, и не было ничего на белом свете важнее, главнее их Любви.

Всё произошло очень быстро – их сердца и души одновременно взмыли в незримые выси, насладились общим сладостным мигом… и вернулись в грешный мир – умиротворенные и тихие.

Алена лежала на груди у Ивана и слушала, как стучит его сердце. А он думал, что теперь ему вдвое тяжелее придётся – ведь без неё он из этого колдовского мира, из этого Пристанища навей, оборотней, монстров, нелюдей и призраков не уйдет.

Они лежали не меньше часа, приходили в себя.

Потом Алена тихонько встала, сходила в дальний конец выступа, принесла его рубаху, приволокла меч, бросила в ноги Ивану. Присела рядышком, погладила по плечу, убрала со лба у Ивана длинную прядь.

– Ты помнишь, я тебе обещала сказать кое-что? – спросила она.

– Было чего-то такое, – подтвердил Иван и поцеловал её в губы.

Она игриво отмахнулась, насупила брови. И спросила:

– В каком году ты отправился сюда?

Иван улыбнулся, поглядел на неё с прищуром.

– В этом, милая, в каком же ещё. В две тысячи четыреста семьдесят девятом году от Рождества Христова.

Он увидел, как неожиданно побледнела Алена, как задрожали у неё губы и расширились зрачки. Это была какая-то странная реакция. И Иван придвинулся к ней поближе, притянул к себе, спросил шепотом:

– Что с тобою, Аленка?

– Пятьсот лет!

– Не понял, какие ещё пятьсот лет?

– Ты перемахнул через пятьсот лет, теперь понял? Через пять веков! Она говорила столь твёрдо, убежденно, что Ивану стало не по себе.

– Ерунда какая-то. Я вылетел с Земли в 2479-м году. И сейчас именно 2479-ый год. Я ещё не спятил окончательно. Я не лежал в анабиозе. Меня перебросили сюда по внепространственным каналам.

– Это ничего не значит, Иван, – сказала Алена. – Я родилась в 3056-м году. Время назад не течёт. Ты, наверное, знаешь это! Значит, тебя перенесло сюда. Я поняла это ещё тогда, но хотела проверить, убедиться. Ты не похож на наших.

– А чей же я! – удивился Иван.

– Нет, ты неправильно понял меня. Мы все, конечно, наши, все земляне, россияне. Но время, Иван, пропасть времени! Ты не такой! – Она вдруг часто-часто заморгала, смахнула слезинку. – Нет, ты не думай, ты самый лучший в Мироздании, ты самый… ты мой любимый, и я ни на кого не променяю тебя. Но ты не такой!

У Ивана в голове загудело. Мало того, что его занесло против его же воли на проклятую колдовскую планету, так ещё и перебросило на пять веков вперёд? Ну и что теперь делать? Как он теперь вернётся на Землю?! Как он посчитается с очень «серьёзными» и важными людьми, закинувшими его к черту на рога?! Как он предупредит землян… Стоп! Стоп!! Иван схватился за голову. Кого он должен предупреждать? О чем? Почему?! Что за тревоги такие?! Это что-то связанное с Харханом, с Системой?! Перед глазами снова всплыли два белых силуэта, погибающие в огне, загрохотал водопад, представилась почему-то нелепая женская фигура с одутловатым сонным лицом и непомерной нижней частью грушеобразной формы с торчащей из неё морщинистой трубой… головастики в огромном аквариуме с мутной противной жидкостью, чьи-то скрипучие слова, боль в лодыжках, нестерпимая, жгучая, и кровавой ярью вспыхнувшие в мозгу слова: «Откат. Откат!!!» Он вернётся в то же самое время, да! Так обещали и эти, «серьёзные». Так и будет. Или они его надули? Надули, как подлый и лживый крысеныш Авварон?! Нет! Только не это! Он обязательно должен вернуться на Землю! Не для себя должен! Он всё сделает. Провала больше не будет. Иначе… иначе Земле будет плохо. Очень плохо!

– Ты путаешь что-то, – сказал он Алене устало, – ты ещё не совсем проснулась.

– Да, я не совсем проснулась. Я ещё проснусь! Но то, о чём я говорю это правда, Иван. У времени обратного хода нет.

– Есть, – произнес Иван тихо, – есть Обратное время. Есть откат. Всё есть, Алена. В этом мире всё есть.

– Это предрассудки двадцать пятого века. Послушай меня! Последний мой день там, дома – 24 июля 3081-го года. Я ещё не сошла с ума. Я вспоминаю, я очень многое уже вспомнила. Не бойся, ты не пропадешь в нашем времени. Я не дам тебе пропасть. Пока ты со мною…

– Ну, спасибо, – с легкой улыбкой сказал Иван. – Я тоже постараюсь не дать тебе пропасть, хорошо?

– Хорошо! – согласилась она торопливо. – Ты ещё не веришь мне. Но ты поверишь, я знаю. Я тебе всё объясню, всё расскажу. Теперь я сама начинаю доходить. Что-то случилось с полигоном. Понимаешь? Это было невозможным. Но что-то случилось!

– Мне ничего не говорит это слово – полигон. И я не верю в тридцать первый век. По крайней мере, для Земли его скорее всего никогда не будет!

Система что-то готовит. Я не могу пока точно сказать – что, но это будет апокалипсис. Система не знает прямых ходов на Землю! Но… о-о, проклятый колдун! Негодяй!! Чудовище!!!

– О ком ты? – Алена испугалась за Ивана, ей даже показалось, что он внезапно повредился в уме.

– Авварон Зурр бан-Тург в Шестом Воплощении Ога Семирожденного гнуснейшая гадина, подлая скотина, тварь!!!

– Что это? – вдруг вскрикнула Алена.

– Где?

– Да вон же! – она указывала пальцем куда-то влево, в темень.

– Это он.

Иван видел – во тьме и мраке на изуродованной трещинами стене пещеры чернела непроницаемой вселенской тенью фигура карлика-колдуна в рясе и капюшоне. Тень была огромной. И всё же она принадлежала именно Авварону Зурр бан-Тургу.

– Ты снова пришёл? – выкрикнул Иван в пустоту. – Зачем?!

Скрипучий противный смех прозвучал под сводами подземелья. И внезапно оборвался.

– Я никогда и никуда не уходил, Иван, – просипело тихо и вкрадчиво над самым плечом. – И не уйду, не надейся. Ты проник туда, откуда тебе никогда не выбраться. У тебя есть лишь одна надежда, одна маленькая дверца – это я, Иван. Каким бы дураком ты ни был, но это и ты поймешь.

Иван вертел головой, щурился, но никого не видел. Голос звучал из пустоты. Карлика не было в пещере. А тень – наваждение, призрак, ей не стоило придавать никакого значения.

– Они погубят нас, – неожиданно тихо и печально сказала Алена. – Мы никогда не выберемся отсюда. Здесь просто нет выхода, он всё врет.

– Не слушай её, Иван, – прошипело за левым плечом.

– Здесь нет выхода, – повторила совсем обречённо Алена, – здесь есть только вход. Да, Иван, полигон закладывался как замкнутый мир, из него никто и никогда не должен был выйти вовне. Я вспомнила! – На глазах у неё стояли слезы.

– Бред! – Иван сжал виски ладонями. – Я ни одному из вас не верю.

Алена резко отвернулась от него. Обиделась. Иван понял свою ошибку и обнял её за плечи. Он готов был вымаливать прощение, стоять на коленях и просить её… но не мог произнести и слова.

– Иван, решайся! – прозвучало под сводами гнусаво. Кристалл, только он! Иван выхватил чуть светящийся усилитель, высоко поднял его в руке.

– Сгинь, нечисть! – прокричал он не своим голосом. Тень, изменяясь в очертаниях, то расплываясь, то вспыхивая мертвенно-зелёными огоньками, растаяла. Но снова из-за плеча тихо, совсем тихо прозвучало:

– Я уйду, Иван. Но на моё место могут придти другие.

Иван вяло отмахнулся. Ему сейчас было важнее иное – Алена.

Он ласкал её, Шептал ей что-то на ушко, гладил шелковистые волосы. И ничего не видел.

А за его спиною маслянистым огромным пузырем вспучивалось чёрное озеро. Вскипали буруны, расходились кругами плотные, будто резиновые волны, пенились гребни… Иван понял, что творится нечто неладное, лишь когда его и Алену захлестнуло чуть ли не с головой. Он вскочил на ноги, подхватил лучемёт и меч. Протянул руку.

– Ну, давай же, скорей!

Он смотрел на Алену, но краем глаза видел, как из черноты высовываются толстые извивающиеся щупальца, как вздымаются они кверху, как выплывает из немыслимых глубин поблёскивающая багровая спина, как высвечиваются янтарем два огромных глаза на птице-жабьей клювастой морде размером с двойной бронеход.

Из чёрного озера всплывало огромное чудовище, очень похожее на то, что пожирало несчастных, беззащитных женщин, но не трехглазое – у него было два глаза, как у обычного земного существа. Эта тварь не смогла бы ужиться на Земле – она бы просто-напросто сожрала всё живое и потом околела бы с голоду, это было написано на её тупой алчной морде.

– Бежим! – Алена первой вышла из оцепенения.

– Куда? – машинально спросил Иван. Он собирался было дать полный залп из лучемёта. Путей к отступлению не было.

– Я вижу куда. Бежим!

Она потянула его за руку. Через несколько секунд, чудом увернувшись, от жирных извивающихся щупальцев, они выбрались на изломанный уступ, возвышавшийся всего лишь в пяти или шести метрах от их ложбинки. Чудище наползало сзади, оно почти настигло их, когда Иван тоже «увидел».

Обрыв заканчивался пропастью, в которой не было ни капли воды. Это было непостижимо. Но это было! По всем законам, природы чёрная маслянистая жидкость должна была давным-давно перелиться сюда, заполнить пропасть. Но она стояла, огражденная хрустально-прозрачной стеной. А дна пропасти не было видно.

– Туда! – она снова дёрнула его за руку.

– Ты с ума сошла! – Иван оглянулся – из широченного зубастого клюва отвратительной твари сочилась темная кровь, к чешуйчатым наростам прилипли длинные чёрные волосы одной из жертв. И хлюпанье, чавканье, хруст дожевываемых костей.

– Надо прыгать, Иван, надо!

– А-а! Была не была!

Они разом оторвали ноги от каменистого выступа, воспарили на миг и, подчиняясь неумолимым законам природы, полетели вниз, в бездонную пропасть.

#### Часть 4. Лабиринты ужаса

Гнетущая тяжесть Пустоты порождает безумие. Кто не испытал давления невесомой призрачной Пустоты, этого Вселенского циклопического гнета, тот никогда не сможет узреть даже тени Мироздания, ибо живет он в собственном воображаемом плоском мирке, где живут миллионы ему подобных жующих и испражняющихся животных, наделенных мозжечково-растительным полуразумом.

Пустота смотрит на суетливо копошащееся человечество ледяными свинцово-пустыми глазами Вечности. О, хомо сапиенс – покоритель Вселенной!

В глазах, взирающих на тебя Извне ты – плесень на самой нижней, самой грязной и разбитой ступеньке. Ступеньке, предваряющей бесконечную лестницу, переплетающуюся в миллионах измерений, прорывающую миллиарды пространств и восходящую к Престолу Вседержителя. О, человечество раковая опухоль живой материи! Из пустоты пришло ты, в Пустоту и уйдешь А что есть одна из капелек твоих?! Одна из крох, наделенных ощущением себя?! Ничто! Бесконечно малая ускользающая в пустоту величина. Пустота, растворяющаяся в Пустоте и порождающая двойное безумие. Безумие, воспринимаемое явью.

Это было полное растворение. Ивану не удавалось достигать ничего подобного даже в те редчайшие минуты, когда он после тренировочных гипермедитаций уходил в ничто, растворялся в нирване, сливаясь собственным «я» со всей Вселенной.

Ощущать себя частицей Господа Бога было и ослепительно прекрасно и одновременно очень тяжело. Быть ничем. Небыть! И одновременно созерцать триллионы миров, составляющих Мироздание, и быть самими этими мирами.

Пустота, включающая в себя всё сущее и всё предсущее, открывает глаза и ввергает в безумие, которое на окраинных, периферийных полях граничит с Высшим Вселенским Разумом. Тяжко быть частицей Господа Бога. Но стократ тяжелее осознать – не мнишь ли ты себя Божьим избранником, не играют ли тобою силы иные, злые, противопоставляющие себя Силам Света. Много званных, да мало избранных! Души, взалкавшие Высшего и воспарившие в гордыне, растворенные в Пустоте и отвергнутые ею, наполняют Чёрные пропасти, ибо ища Бога, нашли дьявола, растворились в нём и умножили Легион Зла. Всем есть прощение в этом мире, все призваны в жизнь и, пройдя по ней, не утратив души, призовутся выше, все, созданные по образу и подобию – суть Божий посланники в видимое и ощущаемое Мироздание. Все, кроме легионеров Чёрных Сил. Безумие, выдаваемое за разум, безверие, называемое верой, разрушение всего и всюду – вот чёрная мета, клеймо на сатанинском лике легионера.

Безумие и Пустота – вот пристанище отказавшихся от Бога. Но грань между разумом и безумием неуловима. Идущий по ней, идёт по лезвию бесконечного бритвенной остроты меча. Страшен его путь.

Ещё никогда Иван не ощущал столь явно и зримо беспредельность и всевременность Вселенной. Он знал – это Миг! Но в Миге скопились эпохи прошедшие и будущие, в Миге сплелось всё, что было и будет. Он побывал везде, познал всё, впитал в себя мудрость и безумие тысячелетий не только Земли, но и всех обитаемых миров. За этот Миг он успел прожить полную жизнь каждого из бессчетного числа живых существ, населявших Мироздание триллионократно родиться и умереть, испытав все блаженства и все муки, восприняв все радости жизни и все кары, пытки, казни. Это был миг прикосновения к Господу… а может быть, всё было не так, наоборот. Неисповедимы пути Провидения.

Он открыл глаза, когда погиб последний из миров, когда в лютых корчах скончался последний из обитателей Мироздания, когда сама Вселенная перестала существовать. Всё кончилось – и его отбросило назад, в ту, маленькую, крохотную точечку бытия, в которой он должен был продолжить своё существование. Продолжить и испытать всё, что суждено испытать, ибо никому не дано уйти от исполнения жребия своего.

Он не летел, не падал, не стоял, не сидел, даже не лежал. Он погружался в кристально-прозрачной жидкости, вязкой и сковывающей движения, но вовсе не мешающей дышать. Погружение это было словно бы выходом из небытия, из растворения в нирване. Но оно не было падением. А Иван точно помнил – они прыгнули в пропасть! Прыгнули, очертя голову, спасаясь от чудовищного Молоха-людоеда, настигавшего их, обдававшего своим вонюче-убийственным дыханием. Почему они не упали? Где дно пропасти?! Где Алена?

– Я здесь, – прошептала она.

И Иван понял, что Алена очнулась раньше его. Она смотрела на него чистыми и ясными глазами, будто дело было привычным и она всё понимала.

– Я вспомнила, – прошептала она ещё тише.

– Ну что ты ещё могла вспомнить, – вяло проговорил Иван сквозь вязкую жидкость, которая совсем не мешала им слышать друг друга. Он не мог отделить в её рассказах иллюзий, навеянных сновидениями, от реальности. И потому не слишком доверял им. Но сейчас был другой случай.

– Да, я кое-что вспомнила, – прошептала она торопливо, – мы всегда проходили через эту штуковину, понимаешь, это было чём-то вроде предбанника, нет чём-то вроде пропускного пункта на полигон. Всегда войти можно было только так. И выйти. А тех, которые были внутри, этот предбанник никогда не выпускал.

– Кто же там был, интересно?

– Я ещё не всё могу вспомнить. Не торопи меня!

– Ладно.

Иван попробовал переместиться немного влево, извернулся, подгреб руками. Получилось. Он коснулся пальцами чего-то твердого и холодного. Не отводя их, проскользил вместе с движением вниз. Стена. Это обычная для мира призраков прозрачная «хрустальная» стена. И они снова в колодце. Но в другом. И теперь они не поднимаются, а наоборот, опускаются вниз, в вязкой, напоенной кислородом жидкости. И какой-то тёплый очищающе-покалывающий ток проходит сквозь их тела. Значит, жидкость не простая. А скорее всего, это и не жидкость вовсе, а поле. Какое-то сильное, пронизывающее их насквозь поле. Предбанник. Это Алена так считает. А на самом деле это очередной фильтр! Точно, фильтр! Иван пришёл к такому умозаключению и успокоился. Лучше болтаться в фильтре, чем лежать разбитым в лепешку на дне пропасти.

Два красных глаза полыхнули внутренним жутким огнём совсем рядом. Иван невольно отстранился, хотя разум ему подсказал, а инстинкт самосохранения уверил – это там, за хрустальной стеной, это безопасно. И всё же… Два глаза отвратительно-хищной гиргейской клыкастой рыбины глядели на него, не мигая, просвечивая насквозь. – Откуда она тут?! – изумился Иван вслух.

Алена прижалась к его плечу, замерла. Она таких тварей прежде не видывала.

Рыбина плотоядно облизнулась, ощерила клыки. И Иван почувствовал как на него находит оцепенение. Не может быть! Эта тварь не могла быть разумной. Такие гадины просто не имеют права быть разумными. Он вспомнил аквариум с гиргейскими рыбинами в кабинете большого начальника Космофлота Толика Реброва, вспомнил, как Толик, его давнишний приятель по Школе, любил кормить их, и как они чуть не сожрали его с потрохами. Потом он вспомнил встречу с «с серьёзными» людьми. Хрустальный пол! Рыбины! На Земле?! Почему это его тогда не изумило, почему? Ах, Авварон, Авварон, подлец негодный! Неужто и впрямь – Земля лишь часть Пристанища? Как всё глупо и гадко! Нет! Мода на рыбин с Гиргеи пошла давным-давно. Их держали в гигантских аквариумах не только космофлотчики и десантники. Таких аквариумов по всей Земле и Федерации были тысячи. Особенно в Объединенном Мировом Сообществе. Там мода приняла повальный характер… среди обладателей немалых капиталов и ещё больших связей. Но всё это неважно.

Главное, что гиргейские твари не могли быть разумными, не могли влиять на психику человека, тем более, влиять на уровне сверхсознания.

Иван оградил себя «щитом Вритры». Заглянул в налитые кровью глазища.

Да, в них был проблеск разума. Как и тогда, при встрече с «серьёзными» людьми – он ещё тогда заметил это, но сам себя уговорил не верить очевидному, не верить, потому что просто не хотелось верить в эту нелепость.

Оцепенение прошло.

И рыбина исчезла. Резко развернулась, изогнув бронированное чешуйчатое тело, трепыхнула слизистыми плавниками-крыльями, махнула шипастым хвостом… и уплыла в захрустальные глубины и дали.

– Она меня заколдовала! – тихо проговорила Алена, закрывая глаза ладонью. – Такого никогда не было. Это странно, непонятно!

– Долго нам ещё бултыхаться? – поинтересовался Иван, переходя ближе к делу.

Она не успела ответить – их ноги одновременно коснулись прозрачно-невидимого дна.

– Приехали, – заключил Иван. И стал озираться.

– Одна из стен должна быть проходом, понял? – Алена потянула его за руку влево. – Только не надо останавливаться, автоматика работает на поочередное и последовательное движение, понял?

Иван заглянул ей в глаза. Покачал головой.

– Знаешь, кого ты мне сейчас напомнила?

– Кого? – спросила Алена.

– Моего лучшего друга и брата Авварона Зурр бан-Турга в Шестом Воплощении Ога Семирожденного, изрядного прохвоста и лжеца!

Алена отвернулась. Ей не очень понравилось сравнение. И всё же она промолчала.

– Тут нет прохода, – говорил Иван, обшаривая стены, – и тут нет. А вот здесь… Какая же ты умница, Аленка! – Обнял её и поцеловал в щёку.

Она ему тут же простила предыдущую бестактность, улыбнулась.

И они пошли в проход.

Пристанище открылось им сразу. Внезапно.

Чёрная ночь – беззвездная и тихая. Каменистая продуваемая местность.

Далёкие развалины. Камни песок. Будто и не было вязкой жидкости, хрустальных стен, будто кто-то невидимый распахнул перед ними переднюю дверь, захлопнул заднюю, отрезая переходной отсек.

– Это не полигон! – изрекла безоговорочно Алена.

– А как выглядел полигон? – спросил Иван.

– Огромные залы, цилиндрические ёмкости с биоконсервантами. В нишах большие белые операционные. Никого нет. Все на местах. Да ты себе и сам представишь – это же производство, очень большое и сложное производство… через каждые сорок метров кольцевые геногенераторы. Свет, мягкий, голубоватый… прозрачные трубопроводы.

Иван приласкал её, снова поцеловал, на этот раз в нежную почти прозрачную мочку уха. Он не видел никакой связи между явью и её рассказами.

– Ты просто очень устала, Аленушка. Ты перепутала все времена, перепутала сон с реальностью. Мы на другой планете, мы в Пристанище, будь оно трижды проклято! Причем тут какие-то полигоны! Нет, Аленка, не надо мучить себя. Мне все эти фильтры тоже кое-что напоминают, но я не спешу с выводами. Гляди-ка лучше. Там кто-то есть.

– Давай спрячемся! – она потянула его к валуну, вросшему в песок. Скорей!

Иван обернулся. Ничего позади не было, ни хрустального колодца, ни дверей, ни рыбин, ни стен. А был лишь песок, развалины да беззвездная ночь.

Они присели за валуном. Прижались друг к другу.

Метрах в ста шла какая-то странная троица. Ивану показалось, что на головах у всех троих надеты большие и уродливые то ли шлемы, то ли капюшоны. В темноте было плохо видно.

– Это не люди! – прошептала Алена. Она мелко, но неостановимо дрожала.

– Не спеши, – Иван начинал различать детали. Его опытный и наметанный глаз трудно было обмануть. Никаких капюшонов и шлемов на двух крайних фигурах не было, это первое. А второе, троица не просто шла, всё выглядело несколько иначе: двое плотных, могучих здоровяков тащили, а временами и волокли того, который был в центре. Правда, ведомый и не особо упирался. Но это не уменьшало рвения двух других.

– Что они хотят от него? – встревоженно спросила Алена.

– Иди и спроси, – посоветовал Иван. Ему эта троица не представлялась важной. Идут, ну и пускай себе идут. Только средний… Может быть, это землянин – руки, ноги, голова, хламида какая-то. Во всяком случае это существо человекоподобное. Не то что двое других.

– Страшилища! – удивилась Алена. Она лишь сейчас, когда троица приблизилась, рассмотрела, что к чему. – Ну и страшилища!

Здоровяки были и на самом деле малопривлекательны. Их корявые бугристые тела увенчивали огромные бесформенно-уродливые головы с непомерно большими ртами-пастями, торчащими мясистыми ушами и ещё более мясистыми троглодитскими носами. Временами здоровяки извергали из себя приглушенный рык. Тащили же они человека – самого обычного, натурального человека, изрядно побитого, обессиленного, жалкого. А это круто меняло дело – Иван не мог смотреть, как какая-то нечисть издевается над людьми, не хватало у него на это ни сил, ни выдержки.

– Не надо! – испугалась Алена и ухватила его за руку, державшую лучемёт.

Алена угадала желание. Но она не верила, что сможет остановить Ивана.

– И в правду, не надо! – согласился Иван. Но согласился он по другой причине. Он понял, что на здоровяков хватит и меча.

– Ты только не мешай, – предупредил он свою прекрасную спутницу. Договорились?

– Договорились, – прошептала та заговорщицким тоном и уважительно поглядела на Ивана.

Надо было выждать, пока все трое подойдут поближе. Иван ещё раз огляделся – ничего подозрительного не увидел. Притих.

Меж тем здоровяки принялись бить несчастного кулачищами, пинать ногами. Они вели себя с ним так, будто это был не человек, а куль с овсом.

Сдавленные стоны говорили о том, что их жертва не могла даже крикнуть то ли от страха, то ли от бессилия.

Метров десять они гнали несчастного впереди себя пинками, сопровождая каждый удар раскатистым хриплым рыком. Потом они повалили его, выпрямились, их ноздри – огромные и влажные – судорожно задергались, затрепетали.

Иван понял, что медлить нельзя.

– Меча поганить не буду, – сказал он вслух, громко и жестко.

И встал в полный рост.

Краем глаза он увидал, как Алена потянулась к лучемёту.

– Я прикрою, – сказала она.

– Нет. Не надо.

Он не стал медлить. Тот миг, когда оба зверочеловека увидели внезапно выросшего посреди пустыни незнакомца… стал началом их конца.

В три прыжка Иван преодолел расстояние, отделявшее его от монстров. Не давая им времени на размышления, он сбил с ног стоявшего левее – сбил мощнейшим ударом в неприкрытое, сливающееся с подбородком горло. Почти одновременно второму прямо под глаз пришелся резкий удар пяткой – глаз вылетел наружу, будто желток из внезапно сдавленной скорлупы. Иван с самого начала решил не щадить нелюдей. Он их бил за всё: за женщин, пожираемых в подземельях, за себя, за Алену, за землян, погибших на подходах к трижды проклятому Пристанищу, за этого несчастного, что валялся бездыханным на песке.

Здоровяки-монстры оказались на редкость живучими. Они поднимались после каждого удара и тупо, обезумевшими носорогами, шли на Ивана. Они были в бурой крови, рваные раны обнажали серое, пульсирующее мясо, но казалось, они не чувствовали боли.

Нет, решил Иван, тут надо иначе. Надо ломать кости. Надо бить их смертным боем, без пощады! В очередной раз сбив с толстенных кряжистых ног одного из монстров, он не дал ему подняться, резко взмыл вверх на два метра и всей силой своего налитого тела, в падении, выставляя кованные каблуки, проломил грудную клетку – одновременно три жёлтых обломанных кости, прорвав слои мяса и жира, вышли наружу. Закрепляя победу, Иван вышиб монстру нижнюю челюсть, сокрушил переносицу и сильно ударил в открывшееся горло ребром ладони. Судорога пробежала по телу здоровяка. С ним было кончено.

Со вторым Иван не стал церемониться. Поймав на себя его прямой удар, он резко развернул огромную тушу и одним взмахом руки перебил монстру хребет – тот словно переломился напополам. И мешком рухнул под ноги победителю.

– Я так за тебя переживала, – отрывисто сказала невесть откуда возникшая рядом Алена. Она сжимала в руках лучемёт. И смотрела на Ивана безумными, счастливыми глазами. – А ты здорово их…

– Работа такая, – скромно ответил Иван, пытаясь усмирить дыхание. – Как там этот несчастный?

– Еле дышит.

– Ничего, откачаем.

Алена вдруг изменилась в лице.

– Гляди-ка!

– Что там? – Иван полуобернулся.

Ничего страшного не было. Просто истерзанная, залитая поганой бурой кровью туша монстра ползла к ним. Выкаченный глаз был налит злобой.

Когтистые лапы скребли глину, песок просеивался между жирными волосатыми.

пальцами.

– Мало? – поинтересовался Иван.

И одним движением сломал шейные позвонки – нога мелькнула молнией, чудовищная морда нелепо вывернулась, выкатывая остывающий глаз в чёрное беззвездное небо.

– И всё-таки нельзя так, – проговорила ни с того, ни с сего поникшая Алена. – Они ведь тоже живые, они всё чувствуют, всё понимают, они тоже создания Божьи…

Она не успела договорить – Иван резко пихнул её в бок, спасая от уродливой лапы, потянувшейся к её ноге. Монстры ну никак не хотели издыхать!

– Здесь свои законы, Алена! Дай-ка мне эту штуку! Он взял в руки лучемёт и двумя короткими вспышками превратил останки монстров в месиво.

– Вот так-то лучше будет.

Вспомнилось, как в заколдованном лесу – том самом, первом, в который он попал после неудачной высадки на планету, чащобная нечисть, перебитая, разодранная в клочья, уползала с поляны за деревья. Там нечему было ползти, двигаться – но жалкие останки, мертвечина ползла, извивалась. В каждом мире свои порядки!

Иван подошёл к бесчувственному человеку, лежавшему на песке. На страдальца было страшно смотреть – лицо и тело его представляли из себя одну сплошную рану: перебитый в нескольких местах нос, разорванные и исцарапанные щеки, лоб в запекшейся крови, изрезанная и исколотая кожа, вся в синяках и ссадинах. И он ещё дышал!

Иван вытащил шарик стимулятора. Сунул его в рот человеку. Но стиснутые зубы не дали шарику проникнуть внутрь. Кадык несколько раз судорожно дёрнулся, тело выгнулось… и опало.

– Он мёртв, – сказала Аленка.

– Да, они убили его!

Иван не знал, что делать дальше. В этой пустыне некуда было идти.

Программа! Чёртова программа, ну почему же ты не срабатываешь, когда в тебе есть необходимость?! А может, программа иссякла? Может её действие распространялось только до входа в само Пристанище? А кто сказал, что они уже проникли в него?! Пустыня очень похожа на мир сна, тот самый мир, где висел над землею, не касаясь её, огромный чудесный шар, тот мир, где Ивана чуть не погубил подлый колдун-психоэнергетик, назвавшийся Аввароном Зурр бан-Тургом. Может, они с Аленой не приблизились к цели, а наоборот, удалились, потеряли её?

Над Иваном с шумом и сипом пролетела большая птица с человеческой головой. Желтым огнём кольнули немигающие глаза.

– Иван! – позвала Алена. Он подошёл к ней.

– Смотри!

Красавица протягивала ему на ладони странную прозрачную вещицу с ноготок величиной. Это был крохотный обломочек чего-то явно искусственного.

Красный маленький шарик словно запекся в стекле.

– Теперь я точно знаю, – проговорила Алена взволнованно, – это кусочек покрытия геноторроида, понял?

– Не совсем, – ответил Иван, хотя правильнее было сказать: «Совсем не понял! И навряд ли пойму!»

– Геноторроиды стояли в залах. В каждом по два или три. Они использовались только на полигоне. Теперь понимаешь? Их нельзя было использовать вне полигона, запрещалось категорически!

– Ну и что?

– Это Полигон, Иван!

Местность была пустынной, плоской, на ней и впрямь можно было гонять всякую технику, проводить испытания. И потому Иван, ещё раз осмотрев окрестности, согласился.

– Таких полигонов и на Земле и во Вселенной тьма-тьмущая, – сказал он с улыбкой.

– Нет Иван. Полигон один! – оборвала его Алена самым серьёзным образом. Таких совпадений не бывает. Предбанник. Этот осколок. Моя память…

– Ты ещё не совсем проснулась, милая, – Иван обнял её.

– Пусть я не совсем проснулась! Но я пробуждаюсь, я обретаю себя, Иван. А ты ещё спишь! – Она посмотрела на него как-то печально, словно заглядывая в будущее и видя там нечто страшное, касающееся их двоих. – Ты ещё спишь. И я боюсь за тебя… – она помолчала и добавила: и за себя тоже, Иван. Нам не выбраться отсюда. Из Полигона нет выхода.

И снова над их головами промелькнула тень большой птицы.

– Не нравится мне всё это, – проговорил Иван. Он хотел добавить ещё что-то. Но не успел.


Голова была на удивление ясной, чистой и пустой. Казалось, подвесь внутри её колокольчик или хотя бы один его язычок, и зазвенит она, загудит переливами и звонами. Откуда пришла в него эта ясность и пустота, Иван не понимал. Он вообще ничегошеньки не понимал. Ему ни с того, ни с сего привиделось вдруг, что некая незримая сила вытащила из его черепной коробки все мозги, разложила их на прозрачно-невидимой плоскости и перебирает-перемывает их помаленьку. Ощущение было новое и непонятное, но ничего неприятного, болезненного в нём не было. Только журчал будто бы звонкий ручеёчек. Овевало ветерком, да распутывало всё склубившееся в мозгах, вытягивая ниточку за ниточкой, паутинку за паутинкой. И было это всё в какой-то светлой, напоенной голубизной тьме-полумраке. Будто сказочные сумерки сгустились перед глазами, завесили всё пеленою неизъяснимого. А что было до сумерек? Пустыня. Монстры-здоровяки. Алена. Бездыханное тело. И ещё что-то… ах, вот, птица, большая птица.

Иван попробовал открыть глаза. Не получилось. Будто свинцовые валики придавили веки. Он повернул голову – шея слушалась его плохо, но слушалась. А голова была тяжёлой, словно чугунное ядро. Он попробовал пошевелить руками, ногами. Нет, не получалось. Попался! Эта мысль насквозь прожгла Ивана – от затылка до пяток, пронзила тупой иглой сердце. Попался! Они его захватили, связали, ослепили. Это Смерть. И тут же ещё большей болью ударило – Алена!! Где она?! Что с ней! Он рванулся со всей силы. И почувствовал, как незримые путы впились в мышцы ног, рук и спины. Он связан. Они привязали его к чему-то. Невероятным титаническим усилием Иван приподнял веки. И вздрогнул. Прямо в глаза ему смотрела та самая, немигающая большая птица. Никогда ему не доводилось сталкиваться с таким взглядом. У живого существа не могло быть таких глаз. Это были не глаза, а жёлтые локаторы, прощупывающие тебя насквозь, прожигающие, пронизывающие и вместе с тем абсолютно холодные, бесстрастные, мертвые. Глаза эти затмевали всё на страшном высохшем получеловеческом лице с огромными надбровными дугами, куполообразным черепом и хищным, выдающимся далеко вперёд, совсем не птичьим носом, полускрывающим маленький безгубый рот…

Птица молчала.

И Иван молчал.

Чувства постепенно возвращались к нему. И теперь он явственно ощущал спиной холодный шершавый камень, к которому был привязан, песок под ступнями, даже лёгкий и сырой сквозняк он чувствовал обнаженным беспомощным телом.

– Ну и что дальше? – спросил он, еле ворочая языком. Птица с человеческой головой промолчала.

– Понятно, – заключил Иван.

Надежды на милость не было.

Он дёрнулся ещё раз, и ещё. Но путы держали крепко.

Жёлтые глаза-локаторы продолжали прожигать его мозг, прощупывать.

Это нам всё знакомо, думал Иван. И что за интерес такой к содержимому его головы, прямо всем надо знать, что там в ней! Ну, понятно, когда существа внеземных цивилизаций изучают нечто новое для них, неведомое, пытаются получить как можно больше информации, сканировать объект, мнемоскопировать… всё объяснимо. Но ведь всем этим нежитям явно не нужны никакие знания о земной цивилизации, заключенные в его мозгу. Они докапываются до чего-то иного! Может, до того, что позарез понадобилось подлому Авварону?! Может, именно блокированный участок их интересует? Им нужны данные не о Земле. Про Землю они, если верить колдуну-крысенышу, всё знают. Их интересует Система. Но в этом случае… Иван внутренне содрогнулся – в этом случае, чем больше он вспоминает своё прошлое, тем больше раскрывается перед ними, перед этими тварями-нелюдями. Он их потихоньку ведет к дверце, той самой дверце, что соединит два чудовищных мира! Как же быть? Не вспоминать он не может, это его память, это его жизнь, без этой памяти он ходячий мертвец, зомби. А с памятью он будет полным мертвецом! Они выкачают из его мозга все сведения и прикончат. В лучшем случае воплотят – а это хуже смерти! Вот тебе и палка о двух концах! Куда ни поверни – везде труба, везде ему крышка. И эти сволочи ясно осознают его положение. Всё они понимают! Всё знают! Ну и твари!

Он уставился в жёлтые глаза человекоптицы. Он решил пересилить этот нелюдской взгляд, переглядеть гадину. Иван был ещё слаб после обморока. Но он умел быстро восстанавливать силы. Он умел собирать волю в кулак. Четырнадцать тысячелетий ведической культуры россов были за его плечами. И хотя он проник в сокровищницы Тайного Знания ариев-ведов, основателей земной цивилизации на самую малость, на несколько пядей, всё же он прикоснулся к этому Источнику Могущества и Доброты. Надо только собраться. Надо сконцентрировать Белую Силу у переносицы. Надо терпеть! Терпеть, превозмогая боль, держать эту Силу. И Она поможет. Сейчас Иван был не один. Всё то светлое, доброе и чистое, что было рассеяно, расплескано в этом злобном и мрачном мире, все капли и капельки Света собирались в нём. Плотность Белого Поля становилась невыносимо высокой, казалось вот-вот расколется, разлетится на части голова, лопнут глаза. Но ещё рано. Рано! Он накопитель. Он улавливатель. Он лишь сосуд Света. И не больше. Он меч в руках Добра. Нет места гордыне. Он лишь последний из череды титанов, на чьих плечах держится Мироздание. Ещё немного. Тройное Солнце Индры ослепительным алмазом сверкнуло сначала в мозгу Ивана. Затем Оно вселилось в янтарно-рубиновый шарик у переносицы… И вырвалось наружу невидимым кристально-лазерным, очищающим лучом.

В уши Ивану ударил резкий, пронзительный клекот. Но он тут же сменился бульканьем, кудахтаньем, клокотанием. Получеловеческое лицо набухло, набрякло, раздулось, из мертвенно-серого стало багрово-лиловым, страшным. Лишь жёлтые глазища не утратили пока своей гнетущей злобы. Но уже через миг они начали тухнуть, терять сатанинскую силу. А чуть позже, ещё через миг, голова раздулась непомерно, дряблая кожа натянулась, растрескалась… и словно внутренним взрывом расплескало, разнесло всё то, что ещё совсем недавно держалось на морщинистой птичьей шее. Слизистые мерзкие сгустки залепили Ивану глаза, залили лицо. Он опустил голову. С омерзительной гадиной было покончено. Даже если она выведала что-то и успела передать мыслеграммой, всё равно не беда!

Иван совсем ослаб. Он не мог поднять головы, напрячь шеи. Но он сделал то, что обязан был сделать как правнук Индры, потомок великих росс-ведов. На большее он уже не был способен.

Именно в этот момент он почувствовал, как некто всесильный отключает его волю и овладевает его телом. Это было невыносимо. Но это было. Иван не мог сопротивляться всемогущей и безжалостной Программе. Теперь Она была его госпожой. Он только отмечал то, что происходило с телом, с его руками и ногами. Безусловно, Иван знал, в теле каждого живого существа, в том числе и человека, заключены исполинские силы, которые использовать природа и Господь Бог разрешили лишь на малую часть – от одной двадцатой у обычных людей до одной шестой или пятой у избранников, перешагивающих через установленные пределы. Но особые команды, особые сигналы могли раскрепостить потаённые силы. Значит, это было заложено в Программу!

Ноги Ивана приобрели гранитную прочность и мощь пневмодробилок. Спина стала базальтовым стержнем. Он, не управляя ни одной из своих мышц, ощутил вдруг, как ноги разгибаются, вырывая что-то тяжёлое и холодное за спиной, как плечи и руки рвут путы – только кровь змейками струится по коже.

Ещё через минуту Иван упал.

Он был свободен. Но у него не оставалось ни капли сил. Он был в крайней, в последней стадии изнеможения. А позади него валялся вырванный из земли каменный, изуродованный неумелой резьбой столб.

Он смотрел по сторонам. Ни меча, ни лучемёта не было. Пропали. Безвозвратно пропали! Ничего. Он и с голыми руками доберется куда надо, потолкует с кем следует. Его не остановишь. Его не собьешь! Он достигнет цели, даже если для этого придётся перевернуть вверх дном всё трижды проклятое Пристанище черных душ и слуг дьявола. В Иване нарастали не слишком добрые, но очень сильные чувства: ярость, нетерпение, желание мстить. Он уже готов был не считаться ни с чем. Идти напропалую, сокрушая всё. И только смутные тени в скафандрах, тени, корчащиеся в огне на фоне чёрного чужого неба, навевали что-то полузабытое, полуневспомнившееся, и еле слышно звучали слова: «Он не придёт в этот мир мстителем… иначе я прокляну его»! Прокляну?! Но почему?! Почему он должен слушать кого-то, почему, он должен прощать этих нелюдей, этих гнусных и ужасных тварей, несущих зло всюду, где они появляются. Им надо не просто мстить, их надо уничтожать безжалостно, везде и всюду, всегда, при каждой встрече, их надо выводить под корень, иначе нельзя – только так!

Злость, ярость, раздражёние вливали в его тело силы. Надо вставать и идти. Тут нельзя подолгу задерживаться на одном месте. Это опасно. Надо всё время идти вперёд. Иначе гибель. Этот урок Иван уже усвоил. Он испытал это на собственной шкуре, И другой ему было не дано. Ему хотелось не только победить, но и выжить. Выжить и вернуться на Землю. Даже если всё это треклятое Пристанище полетит в пекло, к черту на рога!!!

– Мы ещё поглядим кто кого! – мрачно процедил он сквозь зубы.

Пошатываясь поднялся, оперся спиной о шершавую стену, вгляделся в сумерки. Куда идти? Вперед! Надо разыскивать Алену. Всё остальное потом.

Иван вгляделся вдаль. Пустыня. Какой же это полигон! Только для бронеходов? Но тем подавай нагромождения скал, перевалы, болота, отвесные стены – для них плоскость не полигон. Нет, Алёна ещё не пришла в себя, вот ей и мерещилось всякое… Иван поймал себя на том, что подумал о ней в прошедшем времени, и вздрогнул. Никакой это не полигон! Обычная пустыня!

Он взглянул вверх – стена уходила на достаточную высоту, метров на сорок, и на вершине её виднелись полуразрушенные зубчики. Искусственное сооружение! И всё равно – не похоже всё это на центр заколдованной планеты, на мир за семью замками. Это скорее спящий мир. Неужели его опять отбросило назад и все труды, лишения, боли насмарку?!

– Это мы ещё поглядим, – со злым остервенением повторил Иван.

В пяти метрах от себя, на куче щебня и мусора он увидал рубаху. Она была в крови. И всё же Иван поднял её, натянул через голову на тело.

Попутно он отметил, что Программа, сработав быстрехонько-скорехонько, растворилась невесть где, вместо того, чтобы стать путеводным клубочком.

Сволочи! Он ещё доберется до них! Он сам им такую программу вставит, что… да ладно, это потом.

Иван поплевал на руки. И полез на отвесную стену.

Поверхность была усеяна щелями, выбоинами, выступами. И потому он полз вверх без особого напряжения сил. В обычном своем состоянии он взлетел бы на эту стеночку мигом. Но страшная усталость сказывалась. Руки и ноги плохо слушались его – они подчинялись ему так, как подчиняются руки и ноги обычному смертному, занимающемуся бегом и зарядкой не больше трёх-четырёх раз в неделю. Для десантника-смертника это было почти ничто, почти полный отказ. Но выжидать час-другой он не мог. За этот час с Аленой могло случиться самое страшное. Даже думать не хотелось, что с ней могло случиться.

Ночь, сумерки, беззвездное небо. Где может постоянно быть беззвездное небо? Только под колпаком! Колпак? Иван чуть не разжал пальцев, чуть не полетел вниз. Он уже бывал когда-то под колпаком. Причем тот колпак, на Хархане, точнее, в Системе, был не просто «колпаком», а невероятной чудовищной вязью многопространственных сфер-крыш, закрывающих Систему от посторонних и большей части своих. Система? Иван вспомнил, что там была система и Система. Что они каким-то образом уживались друг в друге, не являясь единым целым. Вот в чём штука. Квазиярусы! Да разве в них разберешься! Всегда идешь в одном направлении, погружаешься, углубляешься, но не знаешь точно – во внутренние миры твой путь или во внешние. Там столько всего, чему ещё не придуманы на Земле названия, что и обозначить-то эти вещи невозможно. Колпак! Многопространственный, многомерный, закрытый со всех сторон колпак. Но в нём есть «форточки»! Иван вспомнил – он сам пользовался этими непонятными «форточками». Пользовался, да. Но открывал их для него всегда кто-то другой. Тот, кто его вел по сложным мирам, по Хархану, Меж-Арха-Анью, Хархану-А и Харх-А-ану. Теперь он почти всё видел – зримо, чётко. Нет, нельзя видеть! Нельзя вспоминать! Они, эти твари, могут считать из его мозга всё! Надо отвлечься, не думать. Но как не думать?! Это же невозможно. Это страшно!

Темнота, сумерки. Иван оглянулся назад, на пустыню. И поразился. По всем законам природы горизонт должен был отдаляться вместе с его подъемом. Но происходило наоборот – полоска видимой в полутьме земли казалась совсем крохотной, в несколько саженей. Будто он поднялся над планетой на огромную заоблачно-космическую высоту. Ну и пусть! Иван ко всему привык. Значит, здесь так. И всё! Оставалось совсем немного – три метра, два, метр… Иван подтянулся, перебросил тело через зубчатый край… неожиданно упал ни что-то мягкое, пружинистое, прорвал его. И чуть не ослеп. Никакой ночи! Над головой, в вышине сияло малиновое солнце, которое было раза в три крупнее земного. Нежно-оранжевые небеса резали глаз. А внизу, под стеной, ослепительно гладкой и надраенной до блеска, а вовсе не шершавой, кишмя кишело что-то пестрое и подвижное. Иван не сразу понял, что. А когда разглядел получше, ему – захотелось назад – во тьму, в сумерки, в заколдованный лес, в утробу, в хрустальный колодец – куда угодно, только подальше от этих мест.

– Мать моя! – вырвалось у него невольно.

Он никогда в жизни не видел скопища подобных уродов и уродцев, монстров и монстрищ, выродков и чудовищ. Он держался за поблескиващие белым нереальным блеском скобы, вделанные в стену без малейших следов шва, и глядел вниз. Скобы, стройной лесенкой без ограждения, вели прямо в широченный ров – геометрически правильный, имеющий форму полукольца, огибающего стену. Может, это был и не ров, а что-то другое: ниша, траншея, улица, спланированная безумцем-модернистом, разверзшийся туннель… неважно. Главное, что это всё было забито копошащимися, наползающими друг на друга, жрущими друг друга, гадящими друг на друг чудищами всех видов и размеров. Чудища разевали пасти, клювы, глотки, исторгали дикие звуки, рвали друг дружку на куски. Но не виделось в этом и подобия злобной и решительной схватки за жизнь, борьбы, охоты. Делалось всё вяло, нехотя, будто чудища находились в полуспячке или, может быть, просто бесконечно устали от кишения и возни.

Не перепрыгнуть. Не обогнуть. Чего хочешь, то и делай. Иван сунулся было наверх. Но уперся головой в твердую и прозрачную преграду, даже намеком не напоминавшую упругость и мягкость той штуковины, что его пропустила сюда. Опять фильтры! Бред!

Надо что-то делать. Но по гладкой и блестящей стене больше двух десятков метров не проползет даже десантник экстра-класса. Вниз? Лучше уж голову расшибить о стену или просто отключить сердце и помереть прямо тут, на верхотуре, а падать вниз трупом – бесчувственным и равнодушным ко всему.

И всё-таки надо вниз! Висеть на скобе глупо, бессмысленно.

Иван спускался осторожно, медленно, предчувствуя, как обрадуются эти уроды, как начнут облизываться, щелкать зубищами, а потом и жрать его, созданного не в пример им по образу и подобию Господа Вседержителя. И от мысли этой засветились перед глазами Золотые Купола, вспомнилась Земля, родная, милая, добрая Земля. Вспомнилось и что-то важное, главное – Храм, высоченные своды, последние слова напутствия и маленький крестик на груди, крест, согревавший душу. Иван словно прозрел. Как он мог забыть всё этот ведь он обрел просветление именно перед отлетом на Хархан! Именно доброта и вера вели его в лабиринтах Системы, а вовсе не злоба и жажда мщения. Вот как!

А где же крест? Он провёл рукой по груди, вспоминая, что за последние месяцы не раз вот так проводил ею. Не было ничего! Они отняли у него веру.

Нет! Они хотели отнять, но не смогли. Господи, ты всемогущ и всемилостив!

Ты дал память о Себе в столь страшную минуту. Так укрепи же в помыслах и поступках! Не дай отвернуться от тягот и лишений! Дай достойно встретить смерть!

Иван спускался вниз. Он уже ловил на себе жадные взгляды омерзительных чудовищ, каких не могла создать природа. Он не боялся их. Он готов был умереть в схватке. Он наделся, что сможет по их спинам, лбам, рогам, мордам, добраться до края рва, выпрыгнуть наверх – пусть и небольшой шанс, один из ста тысяч. Но он рискнет!

Когда до разинутых отвратительных пастей оставалось три метра, Иван оттолкнулся от скобы, на которой стоял, прыгнул чуть влево, прицеливаясь прямо на спину огромной фиолетовой жабы с тремя хоботами, торчащими из-под глаз. Оттолкнулся… сильно ударился сначала ногой, а потом боком о невидимую преграду, полетел вниз, цепляясь за скобы, разбивая в кровь руки.

Ему удалось остановиться метров через десять. Он повис на очередной скобе, тяжело дыша, оглядываясь, не понимая ничего.

Десятки ужасных рож смотрели на него, тянулись к нему. Щупальца, когти, зазубренные гарпуны, хвосты, всё готово было схватить его, пронзить, раздавить, пожрать. Но не могло. Ивана отделяла от чудовищ стена, прозрачно-невидимая стена. Он никак не мог поверить в это маленькое чудо, спасшее ему жизнь. И только значительно позднее сообразил: те, кто делал всё это – стены, скобы, рвы и прочее – просто-напросто позаботились о своей безопасности: аварийный спуск-подъем они то ли закрыли прозрачно-невидимым кожухом, то ли окружили силовым защитным полем. Вот и всё! Иван рассмеялся в полный голос. Давненько он так не хохотал. Он даже чуть снова не свалился с лестницы, еле удержался. Вместе со смехом к нему вернулись силы. Он почувствовал, что ещё способен кое на что. И лишь всплывшее перед глазами лицо Алены заставило его умолкнуть. «Нам не выбраться отсюда! – прозвучало в ушах. – Здесь нет выхода, только вход.»

Иван с ненавистью поглядел на брыластого стоглазого скорпиона, который без устали долбил своим хвостом-гарпуном в барьер. Эх, гадина, выдрать бы тебе твое поганое жало, да некогда!

Он больше не оглядывался. Он не хотел смотреть на копошащихся уродов.

Через несколько метров спуска лестница оборвалась столь же внезапно, как и началась. Иван попал в пустой белый коридор с овальными стенами, полом и потолком. Это была скорее труба, но не круглая в сечении, а яйцевидная.

Иван не стал разглядывать стены, голые и неинтересные, не до того было – он припустился вперёд, не жалея ног. И через считанные минуты уперся в прозрачно-невидимое препятствие.

– Чёрт бы вас всех забрал… – начал было он длинную ругательную тираду.

Но закончить не успел. Его стало поднимать вверх. Узенькая площадочка, на которой он стоял, была лифтом-подъемником. Иван не успел разобраться в обстановке, как с ним повторилось уже бывавшее неоднократно – голова его уперлась в нечто мягкое, обволакивающее и упругое, прорвала его… и Ивана выбросило на поверхность. Грязную, сырую, вонючую поверхность.

Он сразу понял, что это не труба с её стерильными стеночками, это совсем другое – и встреча тут могла быть другой. И потому он вскочил на ноги, готовый дать отпор кому угодно.

Огромные кучи полужидкого расползающегося мусора, всякой гадкой и отвратительной дряни окружали его со всех сторон. И то, что он принял было за движения живых существ, было лишь сползанием, оседанием, креном этих слизистых куч. Ивана чуть не выворотило наизнанку. Ему показалось, что кучи навалены не просто из мусора, а из отходов Какого-то паталогоанатомического заведения. Он пригляделся. Да, это были плоды деятельности десятков, если не сотен вивисекторов. Кучи состояли из выдранных аорт, селезенок, хрящей, жил, сосудов, сердец, почек и прочих органов; несоразмерных и уродливых, разбухших и ссохшихся. Всё это воняло, прело, мокло и разлагалось… всё это шевелилось, что было особенно противно.

– Вот это да! – изумленно выдохнул Иван и зажал нос. Ему сразу вспомнилась откушенная чудищем женская голова – как она выпала из пасти, ударилась гулко о плиты, покатилась, оставляя кровавый след. Вспомнились хруст костей, чавканье, сопенье. Нет. Надо бежать отсюда! Это страшный мир!

Человеку в нём делать нечего! Недаром этот сектор во Вселенной считался закрытым, его не зря называли Сектором Смерти, сюда не допускался ни один звездолет, ни одно подпространственное судно. Нельзя!

Сюда нельзя приходить человеку! Но как же быть, если тут уже есть люди?! Бросать их на погибель?! Неважно, как они сюда попали – сами ли, нарушив все запреты, или же их забросила в мир ужаса чья-то недобрая воля, неважно. Это люди! И их надо спасать!

Иван, оскальзываясь на мокрой и липкой дряни, медленно побрел между кучами. В глазах у него всё мельтешило и прыгало. И это называется Пристанищем. И этот мир, который больше, самой Вселенной и часть которого Земля?! Нет!

Кучи потрохов упирались в чёрную растрескавшуюся стену. Обходить её не хотелось. И Иван с двух заходов на третий вскарабкался наверх, на холодную, но сухую площадку. Он снова попал под тёплые лучи малинового солнца. И немного воспрял душой. Правда, ненадолго. Где тут искать Алену? И вообще, здесь ли она? Может, она осталась там, в пустыне, возле мертвых монстров-здоровяков. А может, где-то в другом месте её терзают и пытают местные вивисекторы. Всё может быть.

Нет! Сюда надо две дивизии штурмовиков. Только они смогут навести порядок в этом пристанище смерти. Только они!

Иван сделал ещё несколько шагов, придерживаясь рукой за шершавую стену. И снова ткнулся во что-то упруго-мягкое. Но на этот раз он сразу же замер, подался назад. Ему надо было разобраться во всех этих штучках.

Огляделся. Внизу, под стеной, нескончаемыми неправильными рядами извивались и мокли кучи чьих-то внутренностей, там была тень, сырость, смрад, туда не пробивалось ни лучика. Кучи таяли в тумане отвратительно-густых испарений. Где гадостным отбросам приходил конец, не было видно. Здесь же на стене, точнее, на уступе, переходившем на новую стену и имевшем множество неправильной формы площадочек, выступов, впадин; было сухо и тепло. Но глазу не на чем было остановиться. Стена и стена, её лбом не прошибешь и в обход не обойдешь…

Иван осторожно вытянул руку, сунув палец в упругую преграду.

Палец завяз в ней, но не прошел насквозь. Тогда он приложил ладонь. Но и ладонь не проходила – она сначала вдавливалась в мягкую поверхность невидимой преграды, но через несколько сантиметров натыкалась на что-то плотное. Преграда не хотела пропускать человека по частям. Только полностью, целиком, всего. Иван приблизился к ней, прижался всем телом. И ощутил, как его обволакивает тёплым и мягким. Он сам не заметил, как произошел переход – ведь он не сделал вперёд ни шага. Но преграда разом пропустила его, сместившись назад. И открылось…

Открылось Ивану страшное зрелище. Он даже качнул головой, будто отгоняя наваждение. Да только никаких наваждений-фантомов не было. Явь открылась его взору.

Сотни три ступеней пирамидой бежали вверх, обрывались у широкой и плоской площадки, обрамленной столбами-колоннами… Нет, это были не колонны, Иван разглядел, это были идолы с уродливо-жестокими лицами огромные каменные идолы, сделанные в виде колонн, подпирающих тяжеленные, многоступенчатые и многоэтажные своды нелепой и сказочной конструкции. Но не в них была суть, хотя они и бросались в глаза первыми, как самое крупное и величественное во всей Открывшейся картине. Главное происходило под ними.

Возвышенная площадка с причудливо-уродливыми ограждениями обрывалась крутым, выдающимся вперёд раздвоенным мостом-уступом. Это сооружение нависало над тем рвом, в который Ивану так и не удалось попасть. А во рву копошилась та самая, знакомая Ивану мерзость. Причем копошилась она как-то оживленно, возбужденно, совсем не так вяло и сомнамбулически как у стены со скобами. Но и мерзость Ивану была неинтересна. Его внимание привлекало другое.

За каждой колонной, на ступенях, на сводах-этажах, напоминающих индийские храмы, везде и всюду, словно в кошмарном оцепенении стояли двуногие, двурукие, напоминающие издали… но всё же не люди. Стояли Существа уродливо-страшные, не похожие друг на друга, но вместе с тем сходные своим уродством. Они явно были мыслящими, в отличие от тех, тварей, что наполняли ров. Не верилось, что разум мог сам, по велению Творца, облечься в подобную плоть.

В глубине колоннады царил густейший мрак. Но именно оттуда раздались первые приглушенные звуки, именно там началось движение – странное движение на фоне всеобщей, какой-то потусторонней оцепенелости. Еле слышные заунывные звуки странной и дикой мелодии донеслись до Ивана. И он не мог разобрать, что это за инструменты, он никогда не слышал подобного. Звуки сопровождались нарастающими придыханиями, подвываниями, уханиями… Из тьмы медленно выступало нечто белое, влекомое двумя серо-зелёными тенями.

Иван затаил дух.

Он уже догадывался, что это, точнее, кто это. Но не мог поверить глазам. Два монстра-здоровяка, чрезвычайно уродливых, похожих на тех, что были в пустыне вели обнаженную прекрасную женщину. Один из них чудовищной когтистой лапой удерживал пленницу за её светлорусые волосы, а другой сжимал локоть. Насколько была хороша она, настолько отвратительны были монстры. Их слизистая сырая кожа зеленовато-серых переливающихся оттенков вызывала омерзение. На гадкие морды не хотелось смотреть. Упористые птичьи лапы, казалось, раздирали огромными когтями плиты. Но не они привлекли внимание Ивана. А только она. Одна она.

Это была Прекрасная Елена. Аленка!

И монстры медленно, но неотвратимо, под завывания дикой потусторонней музыки и уханья, охи, сопенье сотен оцепенелых уродов вели её к уступу над пропастью. Ничего хорошего от всего этого ожидать не приходилось.

Огненно-красные, жёлтые, зелёные языки чудовищ вырывались из пастей и клювов, взлетали вверх, будто языки подземного адского пламени. Прожорливые гадины ждали добычи.

У Ивана сердце сдавило обручем. То, что должно было произойти в ближайшие минуты, а может быть, и секунды, не вызывало у него сомнений. Эти изверги собираются столкнуть Алену в ров. И не имеет ни малейшего значения, с какой целью они это делают: в жертву ли её приносят своим тупым и жестоким богам-истуканам, подкармливают ли своих любимцев-чудищ, развлекаются ли подобным не самым гуманным образом – Ивану было плевать на внешний флер. Но он ещё не решил, что делать.

А тем временем монстры медленно, в ритмах ритуально-магической музыки, извиваясь и припадая на корявые лапы, жутко скалясь и тараща глаза, вели Алену на заклание.

Ритмы нарастали, движение убыстрялось. Дробный стук, который Иван поначалу принял за случайные посторонние звуки, неожиданно органично влился в дикарскую музыку, стал громче, дробнее – теперь было видно, что это тысячи оцепенелых, словно загипнотизированных или зомбированных уродцев выбивали дробь собственными зубами. Постукивание переходило в клацанье, становилось почти оглушительным – одновременно размыкались и смыкались тысячи челюстей, стекленели жёлтые и яро-красные глаза, ещё большее оцепенение сковывало члены каждого в разношерстной толпе.

– И-и-й!!! – прорезал воздух высокий и вместе с тем хрипловатый звук.

Повторился через несколько секунд. И снова, опять стал накладываться на клацанье, вплетаться в ритмы.

Это был непостижимый дьявольский ритуал. Психополе гнетущим удушающим прессом пронизывало каждую кроху пространства. Тысячи сатанинских отродий, пребывающих в оцепенелом экстазе, испускали вовне волны ненависти, злобы, мстительности, нетерпимости. Не каждый смог бы оставаться долго в этой атмосфере исступляющей чёрной энергии.

Нелюди! Твари!! Гадины!!! – билось у Ивана в мозгу. Он знал, что нельзя медлить ни секунды, но оцепенение захватывало и его. Оно было страшнее любой трясины. Оно чём-то напоминало воздействие мощнейших психотронных генераторов, применявшихся на Земле ещё с середины XX века, но запрещенных к началу XXIII-го. Полное подавление собственного «я», полная власть над личностью. Практически над любой, за редчайшим исключением.

Но Иван и был тем исключением.

Где верный меч?!

Где лучемёт?!

Ничего, кроме голых рук!

Иван наливался силой. Злил самого себя. Изнежился! Обабился! Размяк!

Забыл, что он десантник-смертник, что его дело лезть в самое пекло, к черту на рога, идти на смерть! Стал много рассуждать да философствовать, вместо того, чтобы дело делать… Ничего. Они ещё узнают, кто чего стоит. Иван превратился в стальной клинок, дрожащий от напряжения, готовности разить, в молнию, ещё миг, ещё…

Монстры подвели Алену почти к самому краю, когда жуткая какофония достигла предела, клацанье, вой, музыка разрывали уши. Оцепенелые уроды принялись мерно раскачиваться и крутить головами. Именно в это время из мрака выползло нечто прозрачно-бесформенное, студенистое с расползающимися щупальцами и огромной уродливой головой. Голова эта могла бы считаться человечьей, если бы не чрезмерно обвисшие, оплывшие черты, вздыбленный холмом череп и люто-холодные немигающие глаза – глаза дракона-ящера. Нижняя губа человеко-осьминога свисала до каменной плиты, на которой содрогалось и извивалось его бесформенное тело. Оцепенение достигло наивысшей степени, степени неподвижной напряженной осатанелости. Замерли монстры, влекущие к пропасти Алену.

Замерла сама Алена, нервно вздрагивающая в такт убийственной музыке, замер, казалось, сам воздух, напоённый предгрозовой тревогой. И в этой тишине, в этой всеобщей окостенелой напряженности внезапно прозвучал неистовый громогласный сип, переходящий в почти неуловимый свист. Клацанье разом оборвалось. Тысячи уродцев замерли с открытыми слюнявыми пастями в благоговении и священном трепете.

Лишь в этот миг Иван понял, что сип – это голос человеко-осьминога, и ещё – что вовсе не из мрака колоннады выползло это чудовище на свет, под малиновое кровавое солнышко, там и места такого не было, откуда могло бы выползти эдакое количество мяса, костей, жира, слизи… человеко-осьминог материализовался во мраке из ниоткуда, из своего обиталища. И это усиливало эффект. Многомерный мир, многопространственный! Надо всегда помнить об этом! Иван был в крайней степени напряжения. Он был стрелой, готовой сорваться с тетивы, он был взметнувшимся мечом.

И всё же до его мозга дошел смысл испускаемой чудовищем-телепатом психоречи. Он понимал почти всё. Он повторял про себя каждое слово, вникая в потаенный смысл.

– Нам, Властелинам Пристанища и Хозяевам Предначертаний Извне, сподобившим самих себя к высокой участи богочеловеков и споспешествующих Черному Благу всего сущего и псевдосущего во всех воплощениях, несущим на своих плечах бремя Великого Переустройства Вселенной и областей, находящихся за её пределами, высшей расе Мироздания, нам, всепроникающим и вездесущим, выпал тяжкий и священный жребий избавления Великого Космоса от живородящей материи низших порядков. Но не смерть мы несем на своих незримых крылах, а Черную Жизнь и Всевоплощение в цепи бесчисленных воплощений, предвоплощений и перевоплощений. Горе вставшим на пути нашем!

Горе ищущим истоки наши и чёрные родники бытия нашего! Праотцы-зурги первопоколений Властелинов завещали нам Вечное Бытие, омовённое кровью предсуществ и существ низшего порядка. И потому мы, свято чтущие память и уложения Первых богочеловеков, незримо живущие в них, воплощенных в наши тела, соединенные узами Общего Вселенского Разума, в священный день седмицы должны оросить кровью белой жертвы свои души. Ибо не снизойдет прощение на предсуществ, занимающих нашу плоть, живущих не в своих обителях! Памятуя о Великом Предназначении и Предначертании Первоотцов, каждый из нас, миллионов и миллионов несущих Чёрный свет, обязан выпить кровь хотя бы одной жертвы…

И было так прежде, в благословенные времена, когда наши предки купались в крови предсуществ. Но не стало так, когда нам брошено было в Испытание то, о чём рассказывали вам из поколения в поколение, – Большое Странствие.

Сорок миллионов лет блуждали мы в пустынях Мироздания по ту и эту его стороны, сорок миллионов лет длился Великий Исход… И вот вернулись мы полные сил и веры. Но несказанно удалены от нас жертвы наши. И путь к ним, наш путь, прегражден и запутан. Мы вынуждены довольствоваться малым, бесконечно малым. Но час наш придёт – и отверзнутся Врата в Мироздание, и низринемся мы его Вечными Хозяевами, и Великое Переустройство станет законом мира! И перестанут быть предсущества! И настанет эпоха богочеловечества! Да будет так!

Истошный многоголосый вой взорвал гнетущую тишину. Клацанье зубов, клыков, пластин из дробно-прерывистого перешло в единое, мерное и громоподобное. В эту секунду Иван еле сдержал себя, чуть не сорвался.

Остановился он чудом, внутреннее, подспудное чутье остановило – рано, ещё рано! Нельзя бросаться под тысячи живых мощнейших гипноизлучателей пока она в их руках, это смерти подобно! Вот сейчас! Сейчас они её столкнут в пропасть, к чудищам! Главное, не прозевать! Успеть!

– Прими же Всесущий в сонме воплощений. Единый во множестве Вель-Ваал-иехава-Зорг, жертву за всех за нас! И надели нас жертвенной кровью в изобилии во веки веков, ниспошли нам её водопадами твоей щедрости!

Ум-м-мммм!!!

– У-о-ом-ммм!!! – в экстазе взревели все, стоящие и на ступенях, и в колоннаде, и на ярусах-этажах дьявольского храма.

– О-о-у-у-ууумммму-у-уо-о!!! – многократно ответило эхо.

Монстры не дотронулись до заколдованно-беспечной, завороженной Алены.

Напротив, они отодвинулись от неё, склонили жуткие головы. А она… она стала медленно подниматься над плитой. Она парила в тягучем, гнетущем воздухе. Удерживающая её сила была незримой. Она не просто поднимала её ввысь, но и медленно, невероятно медленно, тащила в сторону рва, распластывала её, в полнейшем безветрии раздувала её прекрасные волосы порывами урагана.

Алена была хороша как никогда – она возвышалась надо всем суетным и земным, возвышалась бесплотным ангелом, ослепительной небесной красавицей.

Это был её звездный час. И это был её последний миг в земной жизни.

Иван почти машинально, не понижая мощи внутренних полей, перевел датчики ритмов в предельное, крайнее положение, за которым не было ничего кроме небытия. Он вырвался из-за своего укрытия пулей. Сейчас он видел только её. Ничего иного не существовало. Фон – страшный, нелепый, жуткий фон из тысяч и тысяч чудовищнейших тварей с осьминого-человеком в центре и угрюмыми каменными богами-идолами. Только фон! И она – живая, парящая, беззащитная.

– Ну, паскудины! Держись!

Иван прыгнул в ров, и по спинам, лбам, хоботам монстров, словно по кочкам в болоте, перемахивая через двух-трёх сразу, помчался к ней, Елене Прекрасной. Не воевать с «богочеловеками», не крушить их, не ввязываться в вековечно-нескончаемую бучу, а только лишь достичь её и спасти, Украсть!

Вырвать из лап неумолимого рока!!

Она не видела его. Она спала. Но это нисколько не мешало Ивану. В последнем прыжке он взвился над сонмом чудищ и монстров, ухватил её грубо, сильно, резко, но вместе с тем и нежно. Повис на какое-то время в воздухе, преодолевая путы незримого поля… и стал подниматься! Это было непостижимо! Этого не могло быть! Но поле-невидимка поднимало их надо рвом, ступенями, дьявольским храмом, чудищами, нелюдями, осьминого-человеком… поднимало к жгучему малиновому солнцу. – Жертва! Жертва!! Жертва!!! – гремело снизу. Сотни тысяч жёлтых, налитых глаз вздымали их вверх, просвечивая насквозь. Иван ничего не понимал. Может, так и должно было быть! Может, жертву бросали вовсе не в ров, а вздымали к источнику света, и она сгорала там?! А может, просто её надо было приподнять повыше, да и сбросить в ров, чтоб эффектнее, чтоб зрелище было острее?! Он не выпускал Алену. Он был готов умереть за неё… или вместе с ней!

– Жертва-а-а!!! У-уо-о-оммм-у-уу!!!

В таком поле злобы, ненависти и глупой ярости Иван не бывал давненько.

Только теперь он постиг понятие «чужой, чуждый разум». Это было очень страшно!

Они были во власти этого чуждого, злобного, изуверского разума.

А тем временем фигурки внизу становились совсем маленькими, микроскопическими. И сам огромный дьявольский храм казался причудливой и пестрой игрушкой, а ров – искрящейся шевелящейся лентой.

Теперь Иван ясно видел, что никакого малинового солнца нет, что светило имеет явно искусственное происхождение. Он сощурил глаза. Да, обычный, сверхмощный планетарный светильник. Только вот конструкции не разобрать… Но печет, жутко печет. Через несколько мгновений они обратятся в головешки. Иван заглянул в лицо любимой – оно было безмятежным, в широко открытых глазах стояла влажная потусторонняя пелена. – Уо-оммм-у-ооо, – тихо донеслось до них снизу.

И поле исчезло.

Перед началом падения их сильно тряхануло, качнуло, чуть не перевернуло вверх ногами, Иван ещё сильней обхватил Алену. Приготовился к худшему. Падение с такой высоты могло иметь лишь один исход.

Антигравитаторов нет, ничего нет, даже достаточно широкого полотнища, чтобы можно было спланировать, немного погасить ускорение свободного падения. Вот так проходит слава земная! Вот так всё и кончается! Мысли замелькали в голове у Ивана невообразимой калейдоскопической каруселью. Но одна была основной: это должно было когда-то случиться, ведь никто не наделял его бессмертием. Никто! Иди, и да будь благословен! Как давно это было. И было ли вообще?!

Уродливые рожи, Спасти, глотки, языки приближались стремительно. Вот оно – лицо смерти! – Иван приготовился закрыть глаза. Но когда он почти свежий веки, его тряхануло посильнее, чем несколько, мгновений назад, тряхануло так, что чуть не вылетели мозги из чёрной коробки, чуть не вырвало из рук Алену! И медленно повлекло куда-то в сторону ото рва… потом быстрее, ещё быстрее, неудержимо быстро. Стало темно, гулко, пусто.

Исчезло всё. И в этой пустоте выкристаллизовалась чёрная неестественно громадная тень корявого горбуна с клюкой. – Нет, Иван, ты не умрешь в этот раз, – ударило в затылок беззвучно и тупо, – тебе ещё рано на тот свет, ты ещё не всё поведал старому и доброму другу своему, дядюшке Авварону Зурр бан-Тургу, ты не забыл про меня, Ванюша, родной ты мой?!

Иван взвыл от бессилия, от непостижимой, внезапно нахлынувшей тоски. И всё же реакция сработала мгновенно.

– Если с её головы упадет хоть волосок, ты никогда и ничего не узнаешь, клянусь всем! Я сам разможжу свой череп, чтобы стереть всё. Ты понял?!

Их бросило, во что-то мягкое, паутинообразное, качнуло нежно и ласково. Алена неожиданно сжалась в комок, вцепилась руками в Ивана. Она, видно, проснулась – очарование, напущенное уродами-богочеловеками, иссякло.

– Как ты груб и непоследователен, Иван, – обиделся Авварон, а точнее, его голос в мозгу Ивана. – Ты обязан мне столь многим, что негоже вести себя так. Ну да ладно. Я зла не помню.

– Ничем я тебе не обязан, старый колдун! – оборвал его Иван. – Я сам сюда пришёл. Я сам отыскал Пристанище, без твоей помощи. Ты только путал меня, водил за нос. Сгинь, нечисть!

Алена заорала ему в ухо, заорала испуганно и хрипло:

– Где мы?! Иван, почему ты всё время говоришь сам с собой! Что случилось?! Иван! Ты просто сошёл с ума! Где мы-ы-ы?!

Иван не стал отвечать ей. Он лишь успокаивающе огладил её дрожащую холодную спину, прижал к себе, поцеловал в мокрое от слез лицо. Что объясняться! Она сейчас всё равно не поймет его А между тем Авварон не смолкал:

– Пристанище?! А ты уверен, что обрел Пристанище?! Ты, смертный, но временно живой! Пристанище – это мир Вселенных. Но это и совсем крохотная юдоль избранных, Иван. Не тщись постигнуть непостижимое! Ты шёл во тьме, и продолжаешь идти во тьме. Я трачу столько усилий, чтобы вывести тебя пусть не на свет, но для начала хотя бы в потемки-сумерки. В полумрак… но увы! Ты бесконечно глуп, Иван. Ты самый настоящий дурак! И ты никогда не поумнеешь! В следующий раз я не стану отводить от тебя руку смерти, я дам событиям развиваться так, как они должны развиваться. Не веришь? Вот когда это произойдет, ты сразу поверишь!

– Покажись мне! – выкрикнул Иван хрипло.

– Меня здесь нет.

– Не верю!

– Твоя вера никому не нужна. И ты никому не нужен, кроме…

– Меня! – неожиданно выкрикнула Алена. – Я услышала его, Иван! Он и в мой мозг проник! Не верь ему, Иван!

– Это падаль, – тихо и твёрдо сказал Авварон, – Иван, она мёртва, её нет. Не связывайся с ней! Её сон – вовсе не сон, а смерть, понял?! Не верь ей!

Алена закричала в ухо ещё сильнее. Она была на грани истерики.

– Лжец! Подлый лжец! Это ты мертвец! Это тебя нет! Иван, они тебя заморочили! Это продолжение злого морока, пойми, любимый! Нет никакого Пристанища – не было и нет! Это Полигон, Иван! Тут ставят опыты, страшные, чудовищные опыты, недоступные нашему пониманию! Полигон ещё тогда был на грани запрета. Они всё делали нелегально, они вышли за все рамки, они преступники, Иван!!!

– Глупая баба, – заглушая всё, но вместе с тем вяло, прозвучало в мозгу. – Большие дозы анабиотиков сводят с ума, искажают психику до неузнаваемости. Иван, она тебя погубит!

– Я спасу тебя, Иван!

– Тихо! Тихо, вы! – Иван зажал уши. – Я ничего уже не понимаю!

– Ты сможешь понять всё в один миг, – голос в мозгу утратил гугнивость, гнусавость, картавость, но это был голос Авварона, карлика-крысеныша с огромной чёрной тенью. – Да, Иван, в то же мгновение, когда я войду в твой разблокированный сектор памяти, ты узнаешь всё!

Абсолютно всё! Тебе откроются не только тайны прошлого и будущего, но и ходы светил и планет, устройство Мироздания, Пристанище распахнет свои двери, и ты станешь одним из Его обитателей, одним из избранных расы…

– Богочеловеков?! – спросил Иван.

– То, что ты слышал там, пред алтарем Вель-Ваал-иехавы-Зорга, малая часть правды – это религия толпы. Но в Пристанище внутренних кругов и Пристанище-споре есть знания иного рода, для подлинно избранных.

Приобщение – это часть истинного Воплощения. Ты можешь достигнуть непостижимых высот, Иван!

– Не верь! – Алена вцепилась в руку Ивана клещами. – Не верь! Он пытается обворожить тебя, околдовать! Я тебе потом всё объясню. Полигон это не просто полигон, это ещё и канал в потусторонние миры! Я сама не верила. А теперь верю, Иван! Они есть, это правда, они есть!!! То, что мы отрицали тысячи лет, существует! Нам надо бежать! Полигон – это наша смерть!

– Я обещал тебе, кое-что, Иван. Забыл? – вопросил Авварон зловещим шепотом.

– Что? Что ты обещал?!

– Я обещал вывести тебя отсюда. Вернуть на Землю! Но только тебя!

Мертвых оживлять я не умею!

Алена забилась в нервном горячечном припадке. Она уже не могла ни говорить, ни кричать, ни плакать. Её неостановимо трясло. Но она была тёплой, упругой, нежной, живой.

– Слушай, Авварон Зурр бан-Тург в Шестом Воплощении Ога Семирожденного, мой лучший друг и брат! Если ты ещё хоть раз скажешь про неё недоброе словечко, я доберусь до тебя, доберусь и прикончу! Ты сам станешь мертвецом! Ты никогда ничего не узнаешь!

Скрежещущий смех наждаком прошелся по внутренностям Ивана.

– Мертвецом, говоришь? Эх, Иван, Иван, простота – она ведь хуже воровства. Неужели ты так ничего и не понял? Не понял, где ты находишься, среди кого?!

Иван похолодел от внезапной мысли.

– Да-да, ты близок к истине, Иван, – обретая прежнюю отвратительную картавость, пропел голос колдуна, – я не скажу, что это мир мертвых, что это преисподняя, но это мир неживых, Ваня! Здесь нет жизни. Вашей, земной.

Здесь жизнь иная! Смотри!

Внезапно стало светло.

Но Ивану не удалось ничего толком разглядеть, потому что прямо на него, по широкому каменному ходу-лабиринту нёсся шестирукий краснокожий монстр метра в три ростом, с приплюснутым лбом, узкими злющими глазами и редкими зубами в широченной пасти. Монстр словно мельница размахивал своими руками-лопастями-крыльями, в которых были зажаты ножи, молотя, цепи. Это был просто какой-то живой всесокрушающий таран.

– Назад!

Иван отпихнул Алену. И прыгнул вперёд. Надо было перехватить инициативу. С размаху он пнул сапогом в нижнюю челюсть краснокожего голема.

Вторым ударом выбил из руки молот, еле успел увернуться; от ножей… И обрушил молот прямо на колено монстра. Он сам не ожидал, что так случится – но нога монстра отскочила, будто была из обожженной глины – с грохотом, треском, без крови. Монстр рухнул на руки и шестиножкой побежал по проходу прочь.

Иван вздохнул. Отбросил ненужное орудие.

– Ты думаешь, он испугался тебя? – ехидно прозвучало в мозгу.

– Да, я так думаю, – ответил Иван.

– И ошибаешься. Это ничто! Это – даже не мертвец! Это кусок глины, преображенный мною в бойца, понимаешь?

– Нет!

– Сейчас поймешь.

Иван увидел, как глиняная шестиножка резко развернулась и, поднимая клубы пыли, побежала на него. Движения голема были кукольными, неживыми.

– Сейчас он убьет тебя!

– Так для этого ты меня выручал, Авварон?!

– Иван, спаси меня!!!

Пронзительный крик Алены заставил его обернуться. Иван глазам не поверил – карлик-колдун в своем чёрном балахоне, припадая на левую ногу, опираясь на кривую чёрную клюку, тащил Алену за руку по лабиринту, тащил безжалостно и властно.

– Стой, нечисть!

Иван в пять прыжков настиг обоих, споткнулся, упал. Когда он приподнял лицо, Авварона не было видно. Лишь Алена стояла, привалившись к стене, стирая со щеки слезинку.

– Где он?! – спросил Иван.

– Я ничего не понимаю! Он растворился в воздухе.

– Он мог бы тебя поднять и перенести на любое расстояние, не прикасаясь к тебе и пальцем! Но почему…

Шестиногий-шестирукий голем подполз к Ивану, к его ногам, и рассыпался в прах. От него осталась лишь куча глины.

– Этот подлый колдун снова улизнул! Он просто сбежал! – заорал Иван.

– Успокойся, – попросила Алена жалобным голосом. Она была бледной, напуганной.

– Что же ты с кем попало за ручку прогуливаешься, милая моя? – попытался обратить всё в шутку Иван.

– Да у него не ручка, а клешня! Как ухватил, я подумала – оторвет. И вдобавок оцепенение какое-то нашло… странно. Я что-то кричала, да?!

– Было дело.

Иван присел на камень, пнул сапогом по иссохшейся куче глины. На големов и прочую нежить ему было плевать. А вот с подлецом Аввароном он бы посчитался, да где теперь искать колдуна-крысеныша! Вот незадача! Но распутывать клубок надо, ничего не поделаешь.

Он нежно притронулся к её ноге ладонью, провёл вниз, еле касаясь кончиками пальцев трепетно-жгучей кожи.

– Присядь!

Алена послушно опустилась рядом с ним. Вопросительно заглянула в глаза.

– Давай всё сначала, – Проговорил Иван. – Про сон, Полигон, фильтры, тридцатый век…

– Тридцать первый, – поправила его Алена.

– Пусть будет по-твоему, тридцать первый. Расскажи мне обо всем без спешки. Иначе нам никогда не разобраться в этой чертовой путанице. Соберись и расскажи всё, что знаешь, я тебя очень прошу.

Алена надолго прильнула к нему, сопела в ухо, вздрагивала. Ей было тяжело, очень тяжело, и Иван это чувствовал каждой клеточкой тела. И всё же она пересилила слабость.

– Туман, понимаешь, туман! Я всё словно сквозь пыльное, мутное стекло вижу. И не всё, это я вру, а то лишь, что всплывает в памяти. И потом, Иван, ты же не веришь мне, я всё вижу! Ты веришь этой поганой твари, этому гадкому горбуну! А ведь он испугался меня. Ты заметил?!

Иван кивнул.

– Да, он себя как-то странно вел, хотя я слышал только его голос. Я его не видел… лишь в последний момент он открылся. И тут же исчез.

– Нет! Он именно испугался меня. А почему?

– Почему?

– Потому что я в отличие от тебя кое-что знаю про него. И не только про него. Он боится разоблачёния, Иван. Это всегда было так. Вспомни земную историю – сколько всяких благодетелей и доброжелателей было, а? Скольким доверялись не то что люди отдельные, а целые народы. И всегда под масками гуманистов, поводырей народных, демократов, перестройщиков общества, Иван, таилась всякая сволочь, преследующая одну цель – уничтожение и разграбление. Сколькие строили своё счастье и благополучие на костях тысяч и миллионов! Чего они боялись больше всего? Разоблачёния! Понять зло и обличить его – это уже половина победы, Иван.

– Хорошо, хорошо, я с тобой согласен, – сказал Иван, – но сейчас нам надо о другом поговорить. Философствовать будем потом, когда вернемся.

Алена горько улыбнулась.

– Ничегошеньки ты не понял, Ваня. Ну ладно. Спрашивай. Так у тебя лучше получится.

– Расскажи всё про Полигон. С самого начала!

– Полигон – это не площадка, не планета даже. Это был такой закрытый для всех участок Вселенной, где моделировались различные штуки… – она сбилась, потерла рукой лоб. – Всё плывет, Иван. Это после сна со мной стало что-то неладно. Я ничего не могу понять. На Полигоне, Иван, воссоздавали то, чего в природе не существует. Если помнишь, один из мыслителей древности сказал, что со временем человечество создаст то, что прежде существовало лишь в его воображении и фантазиях. Так вот, Иван, в тридцать первом веке и пришло это времечко. Даже если память моя вернётся полностью, я всё равно не смогу рассказать всего, ведь я не специалист в этих делах, я туда попала совершенно случайно…

– При каких обстоятельствах? – задал вопрос Иван.

– Сейчас не припомню. Но случайно, это точно. Нам рассказывали, показывали. Знаешь, я не видела там ни големов, ни карликов, ни чудовищ, которые пожирают людей… но я видела странных существ. Они жили только в каких-то особых энергетических полях.

Ничего не помню… Помню только, что они смотрели на меня такими глазами, что мороз пробирал. Это было как в зоопарке – ты знаешь, что звери в клетках, за барьерами и силовыми полями, но когда ловишь взгляд хищника, всё равно становится не по себе. Здесь было в стократ хуже! Когда я попала туда, у меня всё перевернулось внутри – ведь никто на Земле, да и во всей Федерации про Полигон и слыхом не слыхивал. Зачем это нужно было? Кому?!

Иван неожиданно положил ей руку на плечо, перебил.

– Извини. Ответь мне очень коротко – как выглядела Земля в твое время?

– Как и обычно! – Алена явно не поняла вопроса. – Зеленая, чистая, красивая…

– Городов, нет, дорог нет, мостов нет…

– Памятники, это всё памятники. Почему же их нет. Есть. И зубчатые стены, и рвы, и башни…

Иван чувствовал, что он на правильном пути. Внезапная догадка могла объяснить очень многое. Нетерпение распирало его.

– Нет, я не про памятники. Ты не поняла меня. Я про города, в которых живут люди, про те города, в которых жила ты, другие, твои друзья, знакомые, родные. Вспомни хорошенько!

– Нет, Иван. Никаких городов давным-давно нет. Зачем жить в городе?

Жить можно везде. Жить, как тебе нравится… Ты извини, я временами совсем забываю, что ты из прошлого. Мы не живем в городах.

– А где же? Под землей? Под водой? Где?!

– Повсюду.

– Белые нити – это что такое?

– Не понимаю, какие нити?

Иван поморщился. Он не знал, как объяснить.

– По зелени идут белые нити – тоньше и толще. Они идут пучками, расходятся, пропадают, потом появляются снова… Нет, я плохо передаю. Так видно…

– Так видно сверху, с большой высоты, да?

– Да!

– Вот теперь до меня дошло, Иван, – Алена неожиданно рассмеялась, может, вспомнила что-то приятное, доброе земное, может, поразившись простоте, наивности Ивана. – Это же гиперструктуры. Они прозрачные. Только из космоса они видятся белыми.

– Всё точно! – Иван хлопнул себя по колену. – Я видел это. Там, в шаре! Отвечай, откуда здесь шар?

– Какой ещё шар? – Алена удивилась совершенно искренне.

– В спящем мире висит… – Иван поправился, – висел шар. Огромный. В него можно войти, если встать под луч прожектора. А прожектор этот светит из иллюминатора или какой-то дыры, я толком не разобрался. Но ты должна знать.

– Что ты ощущал, когда попал в шар? – вопросом на вопрос ответила Алена.

– Я шёл, потом меня подняло, понесло, я парил в высоте, потом увидал точку, это была Земля, она приближалась. Я её не сразу узнал.

– О чем ты думал, когда шёл и начинал подниматься? – Алена выспрашивала так, будто в её вопросах была непонятная пока логическая цепочка. Но Иван не мог ухватиться за кончик этой неуловимо-незримой ниточки.

– Я думал… о Земле, – медленно выдавил он.

– Ну, а если бы ты думал о Гиргее, скажем?

– Я бы… увидел Гиргею?

– Да, Иван. А если бы ты представил призрачный мир планеты У, ты бы увидал эту планету. Понимаешь? Ты был в секторе управления, по-вашему – в рубке звездолета. Ты просто не знал, что надо сделать дальше, а то…

– А то?

– Ты никогда бы не познакомился со мной!! Ты бы уже давно был на Земле или на этой чертовой Гиргее! Понимаешь? Модель устаревшая, это ясно. Но именно такие вот допотопные старцы работают безотказно. Механизмы вне-пространственного перехода ты знаешь!

– Сейчас не до механизмов. Давай-ка вместе поразмыслим. Я ничего не могу понять – звездолет тридцать первого века на планете Навей, которая вынырнула в закрытой зоне несколько лет назад, в двадцать пятом веке – то есть, лет за пятьсот до того, как его сделали?!

– Ты бредишь, Иван! Твой двадцать пятый век давно канул во тьму истории. Ты проспал в анабиозе. Ила тебя…

– Что меня?

Алена помрачнела и немного отодвинулась от своего спутника. Но она всё же ответила, тихо, неуверенно:

– Или тебя воссоздали. Воскресили. Ты понимаешь, на Полигоне могли делать почти всё! Могли воссоздать, воскресить из мертвых… – она неожиданно побледнела, прижала руку к сердцу. – Иван, ты помнишь, этот карлик говорил, что я мёртва? Ты помнишь? А если он не лжет, а если…

Иван улыбнулся ей, глядя прямо в глаза, поцеловал в щеку, потом в губы.

– Успокойся, – сказал он, – этому негодяю нельзя верить. Ладно, Аленка, со временем мы ещё Разберёмся – кто к кому в гости попал. Могу сказать точно только насчет двух вещей: первое, ни в каком анабиозе я не лежал и никто меня не воскрешал, потому как не родился ещё тот, кто меня прикончит, а второе, Алена, в том, что живее тебя никого на белом свете нету, уж это я прочувствовал, могу заверить и подкрепить любыми свидетельствами и печатями, ясно?!

Она поглядела пристально в спокойные серые глаза Ивана. Опустила веки. И снова слезинка скатилась по щеке к подбородку.

– На белом свете, может, и нету – еле слышно проговорила она, – только вот где мы обретаемся, на белом ли свете или ещё где. Это Полигон, Иван! Здесь свои законы, своя жизнь. Те твари, которых я видела, неживые! Их сотворили из живой плоти, они ходят, говорят, – даже думают… но они неживые. Это непостижимо, но это так.

– А звездолет?

– Не только звездолеты! Тут может быть всё, что угодно – любая техника. Здесь работали тысячи людей, исследователей. Приборы, механизмы, агрегаты, мощнейшие силовые установки… правда, всё немного не такое, как у вас, в двадцать пятом. Но ты меня понимаешь, да? Что-то произошло, Иван!

Я ещё сплю, я забыла главное. А может, это главное происходило без меня, может меня отключили до начала… Всё, хватит! Нам надо бежать отсюда!

Срочно бежать! А мы сидим и философствуем! – Она вспыхнула внезапно, соломой на ветру. Но столь же быстро и погасла. – Как бежать! Отсюда нет выхода. Только вход! Иван, мы никогда не вырвемся из заточения, из этого жуткого мира.

– Где есть вход, – глубокомысленно заметил Иван, – там обязательно должен быть и выход. Вырвемся, Аленка, обязательно вырвемся… но вот беда, есть одна заковыка.

– Какая? – встрепенулась она.

– Программа! Она не даст мне уйти с планеты Навей, пока я не выполню всего, что в ней заключено. Да я и сам… – Иван вздохнул, замолк.

– Что ты сам?!

– Я не смогу уйти отсюда, пока не увижу собственными глазами заложников, пока не разузнаю всего, пока не помогу им.

– Ты уже помог одному из них!

– Кому это? – удивился Иван.

– Мне.

Иван обнял её и поцеловал. Надо бежать отсюда. Она права. Но как?

Куда?! Нет! Выход там, где ответ на все вопросы. Это многопространственный мир, в нём нет прямого хода. Надо пересилить себя! Надо идти в центр! В середку! В самое логово! В очаг!!! Вот тогда он выполнит Программу, тогда он разберётся во всем, спасет несчастных… и сам вырвется отсюда. Но не один! А только с ней!

– Ничего не бойся, – прошептал он Алене на ушко. – Ничего!:

– Угу, – чуть слышно прошелестела она ему в ответ. И всхлипнула.

В каменном подземном лабиринте было тихо и пыльно. Ничто не предвещало угрозы спокойствию и безопасности бесшабашных путников. И всё же гнетущее чувство не оставляло Ивана. Авварон спас их. Тут нельзя душой кривить. Без его чар гнить бы им сейчас в утробах гнусных прожорливых чудищ. Гнить, так и не поняв, не разобравшись – в чём их вина, в какую жертву и кому их принесли, чего ради и вообще, будет ли от такой жертвы хоть кому-нибудь самая маленькая польза? Что это за жажда крови? Что за мстительность такая? Сорок миллионов лет водил по космическим и внекосмическим пустыням этот уродливый народец некий местный Моисей. Ну и что?! А причем здесь все прочие? Почему они-то виноваты? За что их всех надо в жертву… Тоже ещё, богочеловеки нашлись! И предсущества! Где-то и когда-то всё это было, лилась уже реками кровь, и гибли сотни миллионов по той лишь причине, что «богочеловеки» считали эти миллионы предсуществами, навозом в почве, на которой должны были расцвесть они сами, избранные. Бред! Бред умалишенных! Патология! Дегенерация! Да, это не что иное, как патологический бред выродков-дегенератов, страдающих навязчивыми маниями превосходства и жаждой лютой мести за какие-то придуманные, рожденные в горячечных мозгах страдания. Садизм и мазохизм!

Чтобы озлобиться на всё окружающее до звериной яри, до ветхозаветной ненависти, они же сами растравляют, расковыривают свои раны, которые и наносят себе сами… Дьявольщина! Всё было, много раз было! А теперь это здесь – и уже во вселенских масштабах! А Система? Система и Пристанище?!

Их двойственность и взаимосвязь… У Ивана вновь страшно заболела голова.

Опять он начал проникать в запретные области, выведывать, то, чего ему знать было не разрешено. Кем?! Кто может определять – дано, разрешено или нет?! Голова раскалывалась.

– Тебе плохо? – спросила Алена. И приложила ладошку к его лбу.

– Не беспокойся, всё уже прошло, – ответил Иван, прогоняя ненужные сейчас мысли. Надо было сосредоточиться на чём-то одном, не растекаться по древу. Надо понять ту связь, что существует между Пристанищем и Полигоном: в этом суть, по крайней мере, сейчас, пока. И потому Иван вновь принялся мучить свою прекрасную спутницу: – Давай рассказывай, Алена. Я тебя больше не буду перебивать. Всё про Полигон! Итак, это не планета, не астероид, не комета… это сектор пространства, так?

Она наморщила лоб, скривилась, будто ей эта тема была неприятна или просто-напросто сильно надоела. Но ответила.

– Всё сложнее. Но если коротко – да, сектор.

– Координаты?

– Я же не космонавигатор, Иван. Ты спрашиваешь так, словно… Дай Бог памяти, это где-то возле Черной Дыры. Точно!

– Чёрных дыр в Космосе много, – пояснил Иван.

– Нет, не так уж и много. Большая часть – иммитационно-миражные псевдодыры, обычные коллапсары, понимаешь. А та была именно – Чёрная Дыра.

– Вход в Иновселенную?! – внезапно, в голос выкрикнул Иван. У него мурашки поползли по телу. Он вспомнил всё: малиновый барьер, Осевое, Коллапсар, Воронку, немыслимо-сказочные структуры, Вход в систему и Систему. – Этого не может быть!

– Почему?

– Это было раньше. Значительно раньше! Если верить тебе, я там был пять веков назад. Понимаешь, пять веков?!

– Не спеши. Объясни, где ты был?

– В Системе! – Иван с силой сжал виски. – О-о, проклятущий колдун!!! – его голову распирало изнутри, было ощущение, что она вот-вот разорвётся, разлетится на части.

– Что ты так волнуешься? Что с тобой?! – Алена не на шутку встревожилась. Она ничего не понимала. Но она боялась за него, своего любимого, дорогого ей человека. – Иван, успокойся, возьми себя в руки!

– Хорошо! Но почему же эта чёртова планета Навей сейчас болтается здесь, в секторе Смерти?! Почему?! Непостижимые расстояния. Совсем другое Пространство. Нет, это невозможно!

Алена вдруг улыбнулась загадочно.

– Но ведь ты сам, к примеру, и там побывал, – проговорила она тихо, – и вот сейчас здесь.

– У меня работа такая, – отрезал Иван, – я десантник-смертник. А планеты должны висеть там, где они должны висеть, все они на учете, все зарегистрированы…

– И что же, вы всегда контролировали эту, так сказать, планету?

– Нет, – Иван побледнел, – не всегда. Она недавно вынырнула из подпространства, а может, из другого измерения или Осевого. Никто толком не знает.

– А ты помнишь, как это восьмилапое чудище говорило, что они ушли и блуждали где-то сорок миллионов лет?

– Но ты же была без сознания! – удивился Иван.

– Мой мозг работал. И страху я натерпелась на сто лет вперёд. Но не могла пошевелить не то что рукой, а даже губами…

– На губах у тебя была блаженная улыбка.

– Не отвлекайся! Я не знаю, где они блуждали и сколько! Но я вошла на Полигон в своё время, в тридцать первом веке, а не сорок миллионов лет назад.

– А ты знаешь, какой сейчас год? – спросил неожиданно Иван.

– Нет, – ответила Алена.

И они замолчали. Каждый пытался осмыслить случившееся. Но разрозненные, несхожие меж собою осколки не хотели складываться в единое целое, даже в часть целого.

– Полигон со всей энергетикой, производством, звездолетами, людьми, воссоздаваемыми тварями и биосферами замкнулся. Верно? – спросил Иван.

– Почему ты так думаешь?

– Да иначе сюда постоянно проникали всё новые и новые люди твоего времени, они бы работали здесь, как тогда. А мы никого не встречали. Кроме тех несчастных, конечно, но эти женщины не похожи…

– Не торопись с выводами, – оборвала его Алена, – я начинаю понимать твою мысль. Произошла какая-то авария, верно? Полигон свернулся. Доступ извне прекратился полностью?!

– Да, если не считать моего проникновения. И ещё нескольких резидентов с Земли. Но это были все без исключения люди моего времени.

– Ты мог и ошибиться.

– Нет, – резко ответил Иван. – Алена, нам надо идти! Потом продолжим.

Погляди!

Он указал рукой на тот конец лабиринта, из которого на них бежал ещё совсем недавно шестилапый голем-убийца. Иван точно помнил – там был один ход. А теперь высвечивались сразу три ответвления. Да ещё наверху чернела дыра – то ли колодец, то ли лаз.

– Здесь всё меняется! Надо идти.

Он помог ей подняться. И они быстро зашагали вперёд. Ни меча! Ни лучемёта! Иван ощущал себя голым, жалким, беспомощным. Но вида он не подавал.

– Я хочу есть, – пожаловалась Алена на ходу, неожиданно, тихо. – И пить, у меня всё в горле пересохло.

Иван ощупал оставшиеся карманы-клапаны и накожные пояса-тайники.

Стимуляторов нет. Концентратов тоже нет. Несколько шариков «твердой воды».

И всё. Нет! Есть ещё что-то! Он с изумлением обнаружил у лодыжки что-то крохотное, твердое. Это был Кристалл! Усилитель съежился до неузнаваемости, поблек, утратил больше половины своих граней. И всё же это был он.

– Погляди! – Иван поднёс крохотный светящийся многогранник к глазам Алены.

– Откуда это у тебя? – удивилась она. – Очень похоже на дистанционный пси-генератор. Ну-ка, дай мне! Она взяла Кристалл в руку.

– Нет, не такой. Но всё равно надо попробовать. Грациозным движением она сунула Кристалл себе под мышку. Улыбнулась Ивану виновато.

– У нас нет поблизости гиперструктур. Приходится обходиться без них.

Здесь, – она похлопала себя по предплечью, указывая на то местечко, где скрылся еле светящийся усилитель, – при определенном навыке концентрируются слабые псиполя и поля тонких материй. Ты должен знать, этим знаниям не века, а тысячелетия, даже десятки тысячелетий… Ну, ладно, хватит об этом.

Пускай полежит, если я не ошиблась, не спутала псиген с какой-то другой штуковиной, он малость подзарядится.

– Пусть подзарядится, – согласился Иван. И тут же забыл про Кристалл.

Они шли вперёд, всё время придерживаясь правой стены, чтобы не заплутать, не вернуться на прежнее место. Разветвлений становилось всё больше. И кому могло прийти в голову проложить столь изощренные ходы в подземной толще?! Временами им встречались странные полупризрачные фигуры в расплывчато-туманных балахонах, с капюшонами на головах. Первый раз они одновременно вздрогнули, испугались, но потом Иван убедился, что фигуры эти не просто унылы, тоскливы и беспомощны, но и бесплотны. Это были призраки, фантомы, миражи. Но они встречались всё чаще. Они провожали путников безнадежно отсутствующими взглядами из-под капюшонов, спешили слиться с сумерками переходов, ответвлений, лазов. Эти тени напомнили Ивану бесплотных существ у лестницы, тех самых существ, среди которых оказалась вдруг она, его Света. Вспомнились её наполненные болью глаза… Воплощение неживого. Воссоздание несуществующего! Да возможно ли это?! А если возможно, то почему бы ей, погибшей при входе в Осевое Измерение, не оказаться здесь, среди теней, не живых и не мертвых. Как это нелепо и страшно! Иван даже думать не мог о подобной невыразимой словами участи.

Лабиринты обречённых! Они все обречены! Неужели Алена права, неужели отсюда нет выхода.

Она уловила его мысли.

– Иван, – прошептала она совсем тихо, – а ведь мы станем такими же тенями. Я знаю! Мы будем вечно скитаться в лабиринтах обречённых. Не хочу!

Я не хочу этого, спаси же меня! Иван, предчувствия давят, они душат меня. Я ещё не проснулась. Я просто ещё не проснулась до конца… А может, он всё-таки прав? Может, меня давно нет? Может, только тень моя идёт с тобой рядом, такая же как эти?! – Она вытянула руку. И та прошла сквозь призрачную фигуру в сером балахоне, прошла насквозь, не ощутив ни тепла, ни холода.

– Пока я тебя люблю, – ответил Иван, – ты будешь самой живой. Запомни это хорошенько, и больше не приставай!

Именно этот резкий, твёрдый и даже несколько грубоватый ответ успокоил её. Она снова попросила пить. И снова Иван не дал ей шарика. «Твердую воду» надо было экономить.

Он постоянно ожидал, что включится Программа. Он был наготове. Иван собирался вступить в серьёзную схватку с ней. Надо было перетерпеть всё, но выдрать из собственного мозга эту мерзость. Пускай она даже и способна вести его к цели, пускай она спасает его иногда, всё равно. Он вырвет её!

Он не зомби! Можно было бы сконцентрироваться на этой задаче сразу, прямо здесь, собраться раз, но полностью, освободиться от зависимости, от чужого влияния. Но он боялся останавливаться. Он шёл в полубреду, в тихой наползающей на мозг горячке. Снова мерещились тени давно убиенных родителей его – белые фигурки в скафандрах, синее и оранжевое пламя, бессмысленно жестокие глаза негуманоидов и прожигающие кроваво-красные глазища гиргейских клыкастых рыбин. Потом неожиданно перед взором всплыли большие хрустальные шары, в которых были заключены головы, двуглазые и трехглазые. Зал Отдохновений! Уродливое огромное существо – высохшее до невозможности и вместе с тем даже на вид нечеловечески сильное. Меч! Да, меч-переходник! О чем он говорил, этот властелин Системы, этот тысячелетний старец? Земля? Отдых? Развлечения? Новые развлечения! И мальки, множество мальков-головастиков в огромном аквариуме. Множество аквариумов, бессчетное множество… Уродливые мохнатые шланги, грушеобразные сокращающиеся мешки-утробы с сонными женскими головами… и шланги, шланги, шланги. Подготовка. К чему они готовятся? Почему это должно тревожить его?! Почему у него, у Ивана должна болеть голова о замыслах каких-то нелепых существ, обитающих в Иной Вселенной?! Нет, это бред! Зачем Авварону координаты Системы? Открытый канал! Снова его обожгло старой болью. Это будет погибель Земли! Это Апокалипсис! Смерть Цивилизации… или полное иго, чудовищное, безжалостное, жуткое. Медленное истребление. Всё это было уже… но было в меньших масштабах, значительно меньших. В начале двадцатого века… нет, чуть позже и всю вторую четвёрть века уже было иго – лютое, безжалостное. Иноземцы, планетарная безродная сволочь, интернациональный сброд расистов и палачей подмяли под себя Великую Страну, устроили кровавую бойню – свыше ста миллионов доверившихся лжепророкам людей были зверски, с садистской изощренностью уничтожены, страну разорили, втоптали в грязь. Но выродки и сами начали попадать под созданную ими колесницу смерти – их чёрная поганая кровь смешалась с кровью невинных, и уже даже утонченный слух, прихотливое ухо не могли разобрать, где стенания жертв, где вопли умерщвляемых палачей. Интернациональная сволочь и её кровавый жертвенный топор завязли в теле великой нации, захлебнулись захватчики в чужой крови и в своей собственной. И начался подъем, Возрождение… И тогда вновь бросило «международное сообщество» нелюдей на Великую Державу новые полчища палачей, действовавших не столь открыто, но преследующих те же цели, умерщвления нации, убиения Великого Духа, обитающего в России – единственной Обители Господа Бога на Земле. И всё повторилось! Разруха! Голод! Обнищание! Вырождение! Смерть! Господство оккупантов и их наемной сволочи! Всё было уже! И теперь опять?! В ещё больших, вселенских масштабах?! Многострадальная Россия! Многострадальная Земля! Опять кто-то несет ей своё «благо». Чёрное Благо избранных! Чёрное Благо богочеловеков. Или нет? Или это всё только в воспалённом мозгу? Иван потёр висок. Он всё перепутал, всё смешал – и прежние трагедии, и Пристанище с его уродами, жаждущими жертвенных водопадов крови, и Систему с полчищами готовых к Вторжению негуманоидов, с её непостижимой космической мощью, с боевыми армадами звездолетов-внепространственников. А он здесь, за сотни тысяч парсеков от Земли, в проклятом, никому не нужном мире призраков и мертвецов…

– Иван! – Алена вскрикнула раньше, чем он успел остановиться, удержать ногу от последнего шага. – Ива-ан!!!

Стена обрушилась градом камней, обвалом глыб и глыбин, ползучей завесой пыли, осыпающегося песка. Ещё немного, и они бы погибли. Несколько камешков ударили Ивана в голову, грудь. Алена вскрикнула резко – ей обломок угодил в колено.

Но уже теперь было видно – обвал не самое страшное, он мог всего лишь стать им общей могилой, принести внезапную, но далеко не самую мучительную смерть. Но то, что открылось их взорам за обвалившейся стеной, вселяло мало надежд.

– Я Балор, повелитель подземных лабиринтов, внук Велса, сын Зель-Вула, властителя Шестого Слоя! Балор, Несущий Смерть! – проревел огромный, метра в три ростом, волосатый, голый по пояс детина, увешанный связками человеческих черепов. И ударил здоровущей палицей по гулкому бронзовому щиту, громом прогремело в подземелье.

За спиной и по бокам от свирепого детины стояли десятки воинов в рогатых шлемах. Были эти воины на удивление похожи друг на друга: все одинаково краснолицы, бородаты, свирепы. Но они почти ничем, кроме огромного роста не отличались от землян – руки, ноги, головы, глаза, уши всё такое же. Лишь кряжистость, корявость, устойчивость в них были совсем неземные.

А вот сам, представившийся Балором, был страшен: усыпанный шишками голый череп, одна надбровная дута, далеко выступающая вперёд, один глаз прямо над плоской переносицей – глаз большой, налитой злобой, желанием драки, битвы, тяжёлая нижняя челюсть. Ремни, кольчуга, скрывающая нижнюю часть тела, железные сапоги. Иван сразу понял, это не мохначи, не лесная нечисть. Ну, двоих-троих от силы он уложит. А вот о серьёзном сопротивлении и прорыве и мечтать не стоит. Это воины, профессиональные бойцы! И вовсе не призраки. Звериная, мощная плоть. Рык.

Вонь. Налитые мышцы. Непреклонность. Откуда здесь всё это?

– Кто ты такой?! Отвечай!! – взревел Балор, ощеривая зубастую пасть.

– Отвечай, несчастный, ибо прежде чем убить тебя, я желаю узнать твое имя, чтобы нацарапать его на твоем черепе, который украсит эту связку!

Балор тряхнул ожерельем черепов на выпуклой, бочкообразной груди, и те глухо стуча друг о дружку, заерзали, зашевелились словно живые. Бородатые бойцы дружно загоготали. В их смехе сквозила жажда насилия, они желали его смерти. Это было написано на каждом лице.

– Меня зовут Иван!!

Он отстранил от себя прижавшуюся к плечу Алену. Отвел её к стене, шепнул на ухо:

– Когда всё начнется, постарайся потихоньку, не привлекая внимания, уйти отсюда. Обо мне не думай! Всё будет нормально.

Она молча кивнула.

– Зачем ты пришёл в мои владения, смертный? – спросил вдруг Балор, Иван нашелся сразу.

– Я бы с удовольствием покинул твои владения, внук Зель-Вула, прокричал он, – да только не знаю, как это сделать! Если ты пропустишь меня, я уйду!

Громогласный хохот был ему ответом.

– Ну уж нет! – наконец проревел Балор и трижды ударил в свой круглый шипастый щит. – Коли ты забрел в подземные лабиринты, то выбраться назад тебе никто не даст. На поверхности Земли ни одно живое существо не должно знать, куда мы ушли!

Иван опешил.

– Причем тут Земля? – спросил он, разводя руками.

– Ты безнадежно глуп, смертный. Но даже таким как ты должно быть известно, что властелины подземелий извечно враждуют с обитателями Земли. Когда мы выйдет туда… Балор многозначительно поглядел вверх, на своды пещеры-лабиринта, – всё живое содрогнется от ужаса. Семь дней и ночей будет литься кровь, семь дней и ночей будут гореть дворцы и хижины. Из черепов верхних жителей мы насыпем башню до небес, взберемся наверх и зададим хорошую трепку ангелам… ха-ха!

Взрыв совершенно дикого, оглушительного хохота снова потряс своды.

Иван стоял и думал. Вникать – в понимание мироустройства этих детин он не собирался. Ему надо было спасти Алену и постараться выжить самому, всё остальное мелочи жизни.

– Но сначала мы убьем тебя!

– Погоди! – Иван поднял руку. – Ты успеешь меня убить. Ответь сначала: это что здесь вообще – Пристанище или Земля? Я тебя совсем не понимаю.

– О Пристанище все говорят. Болтают лишнее. Кому Пристанище, а нам – Земля! Ты лучше слушай, смертный, что тебе говорит всемогущий Балор, внук Велса! Мы завоюем всю Землю и небеса. А потом мы пойдем на Пристанище и покорим его. Что?! Ты сомневаешься, смертный?!

Иван и не думал сомневаться. Ему было наплевать на все планы завоевателя и его отряда. Странно было другое, эти допотопные дикари в кольчугах знали про Землю. Мало того, они всерьез считали, что и находятся на Земле! Точнее, подумал Иван, под землей.

– Я мог бы уйти назад, – вяло предложил Иван.

– Это не слово мужчины! – грубо ответил Балор. И снова ударил в щит. Улар, ты будешь первым. Готовься, смертный!

– Может, вы сначала попробуете меня воплотить? – снова попытался найти точку соприкосновения Иван. – Или перевоплотить?!

Балор осклабился. Глаз его запылал презрением.

– Нет! Мы тебя просто убьем! Но если ты не примешь схватки, не вступишь в бой, как полагается бойцу, воину, мужчине, мы будем резать тебя на малюсенькие кусочки неделю подряд, пока ты не издохнешь. А твоя прекрасная подруга нам пригодится. Верно я говорю, ребята?!

– Верно!!! – проорали бойцы будто в одну глотку. И снова загоготали.

– Не бойся. Улар тебя долго мучить не будет. Лови меч! Из строя Ивану выбросили тяжеленный меч. Он упал под ноги, жалобно звякнул.

Вышедший на середину пещеры Улар, крутоплечий трехметрового роста мужичина, огладил бороду. И уставился на Ивана.

– Ну ладно, – согласился тот, – я тоже не буду долго мучить вашего бойца.

Он подобрал меч, подбросил его на руке. И не желая оттягивать развязки, прыгнул вперёд.

– У-ох! – гулко ухнул великан Улар.

И Иван отлетел от него мячиком. Реакция у бородатого бойца была отменная. Всё воинство довольно закряхтело, заскрипело, заскрежетало. Лишь Балор стоял каменным изваянием, уперев руки в бока.

Иван понял – они просто забавляются с ним, как кошка с мышкой. Это игра. Игра с заведомым кровавым исходом.

Проще всего сесть на землю или подставить голову под клинок, под палицу. И всё. И конец его миссии. И никто на всем белом свете не вспомнит про него, не пожалеет. Лишь одна Аленка. Да и той при подобном раскладе долго не прожить. Нет, надо бороться до конца, пока есть силы двинуть хоть мизинцем.

– Ну что же ты? – прохрипел сурово Улар. И медленно пошёл на Ивана.

Так мог надвигаться динозавр или бронеход – неумолимо, неотвратимо, подавляя своей мощью. Но… простой смертный? Иван был не совсем простым смертным. Годы учения и тренировок кое-что значили.

– Получай, вражина!

Слова Ивана прозвучали запоздалыми глухими раскатами грома. А молнией был меч – он сверкнул в воздухе, сделал двойную спираль-винт и вонзился прямо в рот великану, предварительно выбив ему половину зубов. Прежде; чем хлынул фонтан крови, ржавое острие вышло из затылка Улара. Падение великана было неспешным и величественным, будто замедленные кадры прокрутили перед всей ратью. От удара его тела содрогнулась глинистая земля.

Но Балор даже не моргнул. Он лишь чуть приподнял палицу. И коротко бросил:

– Исган!

Рыжебородый толстяк с бревнообразными ручищами сделал два шага вперёд и застыл, чуть наклонившись вперёд, поигрывая коротким пилоообразным мечом.

Ещё один. Иван стоял перед ратью. Он понимал, им нравится эта игра. Но долго ли он в ней продержится, вот в чём вопрос. Краем глаза взглянул за плечо. Алена стояла одеревенелым изваянием там, где он её оставил. Была она несказанно хороша. И от этого жалко её было нестерпимо.

– Держи!

Ивану бросили копье и щит. Им просто хотелось растянуть удовольствие.

Ладно! Поглядим ещё, кто кого! Иван, ухватив щит за край, метнул его в рыжебородого. Сбил с головы рогатую каску-шлем. И воспользовавшись коротким замешательством бойца, с лету ударил его обеими ногами в пах. Исган упал, согнулся калачом. Он выл на всю пещеру. Но лишь хохот и хмыканье стояли в рядах воинства подземелий. Ни один из бойцов не вышел на помощь. Вторым ударом Иван переломил лежавшему шейные позвонки – ему самому стало неприятно от резкого внезапного хруста, такого осязаемого, зримого. Он знал, что любое сострадание к поверженному будет воспринято как слабость. А надежда была только на одно – силу, ловкость, умение.

– Вот так! – прорычал он, оборачиваясь к Балору.

– Неплохо, – мрачно заметил тот.

– Его можно взять в дружину! – выкрикнул кто-то из задних рядов. Пригодится в бою!

– Арзак! – процедил одноглазый Балор.

И ещё один исполин вышел из строя. На этот раз Ивану ничего не дали.

Но он успел нагнуться, подхватить копьецо. Великан был наготове и с легкостью отбил копье щитом. Наконечник вонзился в свод подземелья, копье дрогнуло древком, затрепетало и застыло.

Арзак не хотел разделить участи первых двоих. Это было видно невооруженным глазом. Он сразу бросился на Ивана разъяренным носорогом, выставив вперёд острие меча-гарпуна. Таким можно было покончить с жертвою одним ударом, даже слабым – меч-гарпун вырывал внутренности из тела, прошибал щиты.

– Ух ты какой! – Иван еле успел увернуться от бойца-носорога. Он действовал машинально, выучка работала на него и за него. Почти без разбега, в три толчка он взлетел на глинистую шероховатую стену, оттолкнулся от неё обеими ногами и, перевернувшись через голову, опустился на плечи великану. Под левым сапогом хрустнула ключица. Огромная волосатая рука с мечом взметнулась вверх, но не успела, дело решили мгновения – Иван чуть раньше сорвал с патлатой головы тяжёлый литой шлем, перевернул его и с силой вонзил острый чуть изогнутый рог прямо в глаз противника. Падая с трехметровой высоты, он извернулся и выхватил меч. Теперь всё зависело только от него. С Арзаком было покончено. Но сейчас важно другое – важно отвлечь всё внимание рогатой рати на себя! Надо дать Алене момент, минутку, секундочку, мгновение, чтобы она растворилась в лабиринтах. И пусть он погибнет под их мечами, пусть! Зато она уйдет, выживет, она всё расскажет землянам. А может, у них родится сын… у неё, одной. И он будет продолжением Ивана, его вторым «я». Надо только выиграть мгновение. И всё!

Эти мысли промелькнули в голове Ивана молнией. Он уже выполнял задуманное – отработанным приёмом, не давая воинам опомниться, он снова взлетел на стену, ещё выше, используя каждую трещинку, уступчик… и почти с потолка, с отвесного крутого свода прыгнул в самую гущу воинства. Внезапность дала ему миг удачи – первым же ударом он снес голову одному бородачу, каблуком сапога проломил переносицу другому – теперь тот не боец, да и не жилец – третьему вогнал острие меча за ключицу. Замешкался, выдергивая меч. Но всё-таки успел отразить удар копья. Хорошо! Теперь у него было пространство для боя. Он стоял на двух трупах, возвышаясь над землей. А вокруг, ощетинившись мечами, копьями и палицами, замерла в предвкушении развязки вся балорова рать. Иван видел не только это. Он был в отчаянии.

Он хотел крикнуть: «Беги! Да беги же ты!!!» Но не мог, он не мог её выдать! Как она не понимала?! Почему она стояла всё на том же месте?! Это же смерть! Иван полоснул по горлу первого из подступивших. Рукоятью вышиб глаз другому. Он крутился волчком. Но он знал, что обречён. Это забава кошки с мышкой.

– Ну, гады, держитесь! Росвед свою жизнь дорого ценит! – прохрипел он, почти не слыша себя в общем гуле, хрусте, вое.

Он собрался в стальной комок. Он вновь стал алмазной палицей Индры.

Вся мощь арийских тысячелетий сконденсировалась в нём. Он веером ссекал головы, отбрасывал от себя тела, разрубал их снизу доверху, но рать не убывала. Это было нелепо, чудовищно… но это было так. На смену убитым вырастали другие бойцы. И имя им было – легион! Из мрака сумерек тенями выходили всё новые и новые рогатоголовые бородачи с иззубренными мечами и короткими копьями – Беги! Беги же!!! – кричал Иван, не скрывая уже ничего. – Беги, Алена!!!

Но она стояла статуей. Прекраснейшей из всех земных и неземных статуй.

Она была изумительно хороша – бела, чиста, ясна.

А Ивана заливала кровь, своя, чужая – он уже не разбирал. Он косил бойцов, будто был самой ожившей Смертью. Но и их удары иногда достигали цели. Рубаха лохмотьями висела на его теле, кровавые рубцы бороздили грудь, спину, руки, плечи. Рать была несметной.

– Да что же это такое! – Иван чувствовал, что ещё пять, десять минут боя, и ему ничто не поможет. Руки просто не смогут удерживать меча. Ведь он бьется, вращает этой пудовой железякой в режиме скоростной автоматической мельницы. Это сверхчеловеческие усилия! Это за пределами возможного!

Но он видел, как к нему, распихивая и расталкивая бородачей, пробивается сам одноглазый Балор. Надо сберечь силушки и для него. Иначе смерть!

– Я разорву тебя в клочья! – рычал приближающийся Балор. – Я насажу тебя на вот этот вертел… – он потрясал мечом, зажатым в левой руке, – и отобью вот этой колотушкой! – Он вздымал палицу. – А ну! Расступись!!!

Это шла Иванова смерть. Погибель его шла. Последние минутки наступали.

Иван чувствовал, что ноги подгибаются, что осталось совсем немного, что даже все знания тысячелетий, даже железная выдержка, выносливость, отрешенность… ничто не спасет его, всему есть пределы!

И вот в тот миг, когда Балор был уже рядом, на расстоянии вытянутого меча, когда его налитой кровью глаз пронзил Ивана насквозь… вдруг всё стихло и замерло. Свирепые, разъяренные схваткой бойцы пали на колени, раскрыв рты и закатив глаза. Балор упал последним, глаз его потух, руки уперлись костяшками в глину, спина безвольно прогнулась.

– Приказывай! – выдавил он вялым чужим голосом.

Всё это было настолько нереальным, что Ивану ни с того, ни с сего показалось, что он заснул и ему снится сказочный сон, или что его убили, и он уже на том свете, что там всё наоборот, но всё равно – это фантазии, наваждение, этого нет на самом деле.

Но он почти всё понял, когда оторвал глаза от Балора, коленопреклоненного и жалкого, от распростершегося ниц воинства и посмотрел на неё, Алену.

Она была выше всех, хотя стояла на том же самом месте. От неё исходило непонятное тёплое свечение. Иван только секундой позже понял – не от неё!

Нет! Алена держала в вытянутой руке красный светящийся Кристалл. Он был большой, просто огромный!

#### Часть 5. Оборотень

Да, это она спасла его. Она зарядила Кристалл – своим теплом, своей любовью.

– Алена-а-а!!!

Иван отбросил меч и по головам, спинам кинулся к ней – единственной, любимой, прекрасной.

– Приказывай, – вяло повторил ему вслед Балор.

– Да пошёл ты! – на бегу выкрикнул Иван. Он подхватил её, обнял, закружил. Чудесное спасение окрылило его. Но главное, жива она, Аленка! Он осыпал поцелуями её лило, шею, грудь и не мог остановиться. Это было форменным безумием. Она уже стала отбиваться от него, упираться в его грудь руками.

– Как они тебя! Весь в шрамах!

– Пустяки! – Иван ничего не хотел видеть и слышать. – Скажи им, пусть убираются отсюда.

– Экий ты, Иван несообразительный, – упрекнула его Алена, – может, они ещё пригодятся нам. Пускай-ка дорогу грудью прокладывают. А мы следом пойдем.

– Хорошо, будь по-твоему!

Иван обессиленно упал наземь. Лишь теперь на него свалилась вся накопившаяся за время боя тягостная, страшная усталость.

– Надо уходить, – мягко проговорила Алена, мягко, но настойчиво, – мы слишком долго пробыли на одном месте, может случиться непоправимое гляди, трещина! Она всё время увеличивается. Я боюсь, Иван.

– Пойдем, – он встал, пошатываясь от слабости.

– Нет, погоди!

Алена направила Кристалл на двух ближайших бородачей. Те поднялись, осторожно подошли к Ивану, сцепили руки. – Садись, они понесут тебя, сказала Алена.

– Дожил, – пробурчал Иван. Но подчинился. Алена долго молча глядела на Балора. Наконец тот приподнялся. И пошёл прямо по телам убитых и живых, распростертых на каменистом полу пещеры.

– Вперед. Только вперёд!

Вслед за Балором начали подниматься и остальные. Иван с недоумением подмечал, что бородачей не прибывает, что из сумерек и мрака никто не выходит, что все чудеса закончились, и живых бойцов осталось-то не более полутора десятков, остальные лежат в лужах крови с распоротыми животами, переломанными ребрами, вывороченными или раздробленными челюстями, расколотыми черепами, безрукие, безногие, жалкие и отвратительные. Неужели это всё его работа?! Ивану стало тошно. Нет, нельзя идти в чужой мир с мечом. Нельзя, лучше вообще не приходить туда! На мече справедливость и мир не приносят! Где же он слышал всё это? И опять встали белые, высокие своды. И прозвучал напоённый величием и добротою, голос: «Иди, и да будь благословен!»

Алена шла рядышком с двумя великанами, которые несли Ивана.

Поглядывала на него, на кровоточащие раны и кусала губы. Так они прошествовали не меньше часа. Затем Иван будто очнулся ото сна, он даже чуть не упал с живых носилок.

– Позови-ка мне сюда Балора, Ален! Давай, не тяни! Женщина взглянула на него неодобрительно, усмехнулась.

– Эх, ты! Пришёл в себя и вместо того, чтобы уступить место даме, Балора тебе подавай! Иван!

– Залезай! – Иван спрыгнул вниз. И тут же повалился наземь – ноги подвели. Он ещё не отошел после битвы, да и раны давали о себе знать. И всё же он вспомнил, достал шарики «твердой воды». Протянул один Алене.

– Глотай, это вода!

Она проглотила. Закрыла глаза. И блаженство разлилось видимой волной по её лицу.

– Как хорошо. Вот теперь – лечь и умереть, ничегошеньки не надо!

– Ты мне брось это, – Иван снова уселся на сцепленные руки бородачей-великанов, имевших совершенно отсутствующий вид и мутные глазища.

– Рано помирать-то собралась. Зови Балора!

Через минуту-другую одноглазый гигант, пропуская мимо ряды своих воинов, поравнялся с Иваном.

– Приказывай, – произнес он, словно заведенный.

– Хорошо. Вот тебе мой приказ, – начал Иван, – расскажи-ка мне коротко и ясно, где мы, что это за Шестой уровень…

– Шестой Слой, – поправил его Балор.

– Хорошо, пусть будет слой. Рассказывай!

– Здесь так заведено, – сказал Балор, – мы тут обитаем очень давно, никто не помнит сколько… мы властелины подземного мира. Земля нас не принимает. Мы много раз прорывались наружу. Не получалось. Но мы прорвемся!

И внутрь нас не пускают! – Балор говорил совсем не так, как при встрече, голос его звучал вяло, даже обиженно, будто у ребенка, которому что-то пообещали да и не выполнили обещания, обманули. Он говорил как зомби. Да, собственно, сейчас он и был натуральным зомби.

– Мне нужны люди. Заложники! – вставил Иван.

– В лабиринтах много всяких. Они приходят неизвестно откуда. Мы убиваем их. Иногда они убивают наших. Но всё равно они куда-то деваются. Я уже не помню, какие это – люди?

– Такие как мы, – пояснил Иван.

– Мои ребята тоже такие, но они не люди, понимаешь?!

– Кто же они?

– Они бойцы, воины! Но они не люди! И не призраки! Мы одержали тысячи побед там, на Земле! Ни у кого на свете и во тьме не было столько трофеев!

– Балор тряхнул связкой черепов. – Здесь не всё. Здесь головы только самых сильных и важных врагов моих, понял?!

Иван повернулся к Алене.

– Тебе не кажется, что действие Кристалла ослабевает? Опять на вожака напал раж!

– Сейчас поглядим, – Алена пристально уставилась на Балора. И тот сник. Замычал нечто нечленораздельное.

– Перебор, – подосадовал Иван.

– Ничего, скоро он очухается, потерпи. Балор пришёл в себя действительно быстро. Но ничего не помнил. Пришлось начинать всё сначала.

– Земля нас не приёмлет, – словно заговоренный бубнил Балор, – во внутренний мир не пускают, погибли сотни лучших бойцов. Мы обречены бродить в этих лабиринтах вечно…

– Ого! – Иван рассмеялся. – А вы что, собираетесь жить вечно?!

Балор поглядел на него хмуро и просипел:

– Оглянись назад!

Иван повернул голову и невольно вздрогнул – позади них, на расстоянии двадцати-двадцати пяти метров, тесно сгрудившись, плечом к плечу, шли десятки, если не сотни бородачей в рогатых шлемах. Были они не в лучшем виде – с изуродованными лицами, изборожденными шрамами телами, в изодранной одежде. Но они шли! Это были те самые бойцы, которых Иван уложил в пещере.

Это было шествие мертвецов.

Алена, оглянувшаяся одновременно с Иваном, побледнела до белизны. Она вскинула руку с Кристаллом, намереваясь обработать и этот отряд. Но Иван жестом остановил её.

– Не надо тратить энергию, – сказал он, – пока Балор наш слуга, эти парни в полной нашей власти. – И, повернувшись к одноглазому великану, спросил утвердительно: – Значит, не пускают внутрь?!

– Нет, не пускают, – подтвердил тот.

– Тогда будем прорываться с боем!

В единственном глазу Балора загорелся жёлтый недобрый огонь. Спина предводителя бесстрашных воинов распрямилась. Ему явно пришлось по душе Иванове предложение, если только у него вообще была эта самая душа.

– Мы идёт в правильном направлении? – спросила Алена.

– Здесь все направления правильные, внук Велса знает, что говорит, важно ответил Балор. – Куда ни иди, если всё время думаешь о цели обязательно к ней придешь, даже если повернешь назад.

Иван поглядел в упор на одноглазого.

– Думай! – сказал он. – Думай о цели всё время! Ты ведь можешь её представить чётко и ясно?

– Мне всё подвластно! – снова заважничал сын Зель-Вула.

– Говори толком!

– Могу! Я там бывал много раз, – проворчал Балор, – вот, смотри на эти шрамы! – Он развернулся к Ивану грудью – три Крестообразных затейливых рубца украшали её.

– Хорошо! Не отвлекайся, сосредоточься на цели, Балор!

– Великому воину доступно всё!

Одноглазый великан замолчал, насупился, на уродливом челе его отразилась невероятная мыслительная работа – из воина Балор в мгновение ока превратился в мудреца, философа, эдакого местного Сократа.

– Что это?! – вскрикнула Алена.

Обвалившийся свод погрёб под собою сразу четырёх бородачей. Но зато открылся проход в полутемную пещеру, сверкающую сталактитами и сталагмитами. Эти огромные, свисающие сверху и торчащие снизу сосульки, переливались мириадами внутренних, не освещающих пространство огней и создавали в пещере обстановку сказочности, нереальности.

– Мы идем к цели! – глухо сообщил Балор.

– Отлично!

Иван спрыгнул с живых носилок. Он не замечал в своем теле и следа усталости. Он вновь был здоров и силен. Лишь побаливали полученные в последней схватке раны. Но Иван умел терпеть боль, он просто отключал болевые центры – без таковых навыков он давно бы гнил в земле… точнее, в почве какой-нибудь не слишком гостеприимной планеты. Одиннадцать Лет назад на одном из форпостов планеты-призрака Янтарного Гугона, который только для несведущих был планетой, а на самом деле представлял собою невообразимо сложный сверхпространственный мир, закинувший свои щупальца во Вселенную, Иван попался в лапы оон-гугов, племени разумных насекомовидных самопожирающихся моллюсков. Двадцать дней они пытали его, подвергая тело изощреннейшим испытаниям. Любой землянин скончался бы в первый час, стойло бы ему испробовать на себе первую дозу проникающего излучения-данга – биоэнергетического оружия гугов. Излучение это, не разрушая материи – ни живой, ни мёртвой – выматывало до предела нервную систему, причиняя сверхадские страдания жертве. Иван выжил. Он полностью отключил все болевые центры. Ему это стоило дорого – полтора года он лежал в параличе на станции ХС124371-УА за тысячи световых лет от Земли. Его буквально собирали по кускам. Что значили для него обычные раны, нанесенные мечами и копьями? Детские царапины!

Они шли по сверкающей пещере. И не было видно ей ни конца, ни края.

Лишь позвякивали мечи, гремели щиты да раздавалось мерное сопение угрюмых воинов.

А Ивану вспоминалось забытое. Он помнил эти пещеры. Той старой, утраченной памятью помнил – пещеры были в Системе. Он не мог выделить деталей, подробностей. Лились какие-то сверкающие водопады, мрачно поблескивали сталагмиты и сталактиты. Приходило вдруг непонятное слово Квазиярус. И уходило.

– Представляй цель! – напоминал Иван Балору.

Тот важно покачивал головой.

Пещера казалась бесконечной. Но Иван начинал понимать другое: в любом объёме они могли находиться сколько угодно, идти и идти, даже лететь, рваться вперёд, не приближаясь ни на вершок к цели. И в то же время можно было мгновенно преодолеть этот объём, будь то утроба или пещера, лес или пустыня. Надо только подобрать ключик, найти узловую точку. Беда, что всё везде по-разному! Ему вспомнилась избушка в лесу и пыльный чердак на Хархане. Там ему кто-то всё время помогал, кто-то вел его. Кто? Он так и не понял, до конца. Здесь ему тоже помогают, Авварон, к примеру. Не приведи Господь, иметь таких помощничков!

Неожиданно Балор, шедший словно сомнамбула, хлопнул себя огромной ручищей по лбу, задышал тяжело. Снова поползли по его уродливому челу морщины. И пещера резко ушла вверх. Иван успел подхватить Алену, прижать к себе. Нет, это не пещера ушла вверх. Это они все, весь большой отряд, неожиданно, разом, как-то нелепо, необъяснимо провалились вниз. Водопад.

Сверкающий водопад!

Мимо проносило целые пласты, слои, и всё искрилось в ослепительных брызгах. Что это было, Иван не мог сказать – то ли они проваливались в разверзшуюся воронку, проваливались в глубины планеты, к её ядру, то ли их несло в иных пространствах и измерениях. Но всё это было очень похоже на Хархан, на тамошние чудеса.

– Что с нами? Куда мы падаем? – возбужденно шептала в ухо Ивану Алена. В её голосе не было и тени вопроса.

Она просто говорила, и у неё перехватывало горло. Это было невыносимо.

– Мы идем к цели, – ответил Иван.

Бородачи гоготали, переругивались, сверкали глазищами. Им явно нравилось падение.

Иван держал Балора за бронзовый пояс. Вернее сказать, он сам держался за него, ибо массы их были несравнимы, Балор был втрое, а то и вчетверо крупнее Ивана и мощнее. Одноглазый гигант не выказывал тревоги. Видно, такие падения были для него привычными.

– Долго ещё? – поинтересовался Иван.

– По-всякому бывает, – невнятно ответил Балор. – Может выбросить сразу, а может крутить да вертеть очень долго.

– Думай о цели, думай! – напомнил Иван. Их сильно тряхнуло, перевернуло, ударило обо что-то твердое, но невидимое. Иван задрал голову вверх. И ему открылось серенькое безоблачное небо, высокое, бесконечное.

Оттуда они явно не могли упасть.

– Иван, смотри! – Алена вовремя успела указать ему на рваную, уродливую трещину в земле, которая затягивалась прямо на глаза. – Нас оттуда выбросило, Вот чудеса, падали вниз, а выбросило наверх!

– Этим нас не удивишь, – ответил Иван.

Воинство ползало по растресканной земле, подбирало шлемы, мечи, копья, щиты – при ударе всё это послетало с бойцов. Балор потирал ушибленный бугристый лоб.

– Что дальше? – поинтересовался Иван.

– Ничего, – с горделивостью, даже спесью ответил внук Велеса, сын Зель-Вула, – теперь надо ждать. Ворота появятся сами. Но если они снова отобьют наш штурм, нога моя больше не ступит в этот проклятый Внутренний мир! Клянусь богами лабиринтов и Великим Велесом, властителем всех подземных миров!

– И долго ждать?

– Не знаю.

Иван повернулся к Алене.

– Слушай, – сказал он, неожиданно заметив то, что надо было заметить ещё там, в лабиринтах, – ты хотя бы прикрылась немного. Мы с тобой – это одно дело. Но когда целая рота мужланов пялит на тебя глаза… не доводи до греха. Да и мне, честно говоря, неприятно, что каждый может…

– Что может? Смотреть на меня? Чего ж в этом плохого? Красотою мир спасется, Иван. Смотреть не надо на кровь, насилие, мордобои и драки, а на красивое женское тело… Ты просто не знаешь – тридцать первый век немного отличается от ваших времен.

У нас нет некрасивых людей, нам нет необходимости прятать телесные недостатки под складками тряпок и пластика. Есть защитные оболочки всех видов, они предохраняют тело от инфекции, холода, жары, ожогов, побоев… есть оболочки с абсолютной защитой. Так зачем же ещё одежда, Иван?

– Мы не в тридцать первом веке, поверь мне! Это другой мир! В вашем времени нет подобного зверья, у вас нет нечисти и призраков, чудовищ и колдунов. От них надо закрываться. Они могут сглазить, навести порчу!

– Сказки!

– Нет, это не сказки.

Знойное тягучее марево поплыло перед глазами. Иван знал, что в жарких и безводных пустынях именно так бывает перед появлением миражей. Но он не успел сопоставить странного события с земными привычными делами, из марева стали проступать очертания чего-то высокого и неприступного, каменного, массивного, исполинского.

– Это Ворота во Внутренний мир! – подал голос Балор.

– Вот и прекрасно! Иван вскочил на ноги.

– На этот раз мы прорвемся! – прокричал он сквозь нарастающие гул и рев. – Дайте мне меч!

Балор вырвал огромный железный меч у ближайшего воина и протянул его Ивану. Он предложил и щит. Но Иван покачал головой.

Марево растворилось в тягучем воздухе, оставив огромную каменную башню без стен, но с непомерными железными воротами. Неприступность башни не вызывала сомнений.

– Но её же можно обойти, – робко подала голос Алена из-за спины Балора.

– Обойти-то можно, – ответил Иван, – но нам, Аленка, надо войти внутрь. Теперь я всё понял – никакая это не башня! Все эти ворота, стены, кладка только видимость. На самом деле это шлюз-переходник, понимаешь?

Иван заметил, что Алена уже не совсем обнажена, что на ней намотаны какие-то обрывки, намотаны наподобие туники, коротенькой, не скрывающей безукоризненной фигуры.

– С кого сняла? – спросил он.

Алена рассмеялась я махнула рукой назад, в ряды угрюмых бородачей.

– Не будем говорить о пустяках, – прокричала она, – если это шлюзы, надо успеть, ведь они не будут вечно здесь. Они никогда не стоят на одном месте подолгу.

– На штурм!!! – неожиданно взревел обезумевшим быком сын Зель-Вула, внук Велса, непобедимый Балор.

Из его палицы ударил молниевидный разряд. Запахло паленым.

– На шту-у-урм!!! – громом сотен голосов отозвалось потерявшее угрюмость воинство. Бородачи принялись с такой силой колотить в щиты, что у Ивана заложило уши.

– На штурм! – закричал и он. Но не сдвинулся с места. Он просто не знал и не видел – куда бежать на штурм. Ворота наглухо затворены, башни неприступны, ни лестниц, ни веревок у штурмующих нет.

И тут одноглазый исполин сорвался с места, подскочил к воротам и с такой силой ударил по створке своей палицей, что посыпались искры. Следом за ним к воротам двинулся живой таран. Иван еле успел отскочить в сторону.

– Бей! Громи!! Круши!!!

Это был сущий ад. Ничего подобного Ивану видеть не доводилось. Ярость наступающих приобрела такую форму и такие размеры, что ворота уже не казались неприступными. Огромные многопудовые тела раскачивали Тяжеленные створки, бородачи долбили их рукоятями мечей, булавами, кулачищами.

Штурмующим не хватало большого и крепкого бревна – и участь ворот была бы предрешена. Но и без тарана они туго знали своё дело.

– А ну, ребята! Р-р-разом!!!

По команде Балора сотни воинов откачнулись назад и единой живой массой, живым валом ударили в ворота. Сверху выпал каменный блок, заскрипела петля. После второго удара ворота поддались. Надо было срочно закрепить успех.

– А ну, да-авай!!!

Нападающие вышибли ворота, повалили их и, давя друг друга, ринулись внутрь, в темноту. Иван бросился следом за ними, он был готов к любой, самой беспощадной и лютой сече. Он был готов на всё. Лязг мечей и копий опьянял его, манил. Вот только Алена…

Он бросил взгляд назад и увидал, как две серые клювастые тени волокут его любимую за башню, подальше от ворот. Это было ушатом ледяной воды для Ивана.

– Стой, – сволочи! – завопил он, не скрывая своих намерений…

В три прыжка он настиг похитителей. И мечом смахнул голову ближнему фонтанчик зеленой жижи ударил вверх, безголовое тело опрометью бросилось в пустыню, неостановимо размахивая длинными и тонкими руками. Второго Иван схватил за жидкий полупрозрачный загривок, встряхнул.

– Кто ты?! – спросил, едва не рыча, от злости, перехлестнувшей его душу.

Существо жалобно хлопало жабьими веками, стучало зубами. Иван не стал учинять допроса. Он подхватил Алену и бросился с ней в черноту ворот. Он еле успел – пробитый провал уменьшался на глазах. Казалось, будто из каменных стен нарастали, сходились новые ворота, ещё крепче прежних. Их сомкнувшиеся края защемили край туники. Иван рванул сильнее, ткань затрещала, порвалась.

– Ничего, – шепнул он на ухо Аленке, – мы тебе новое одеяние соорудим.

Во тьме за воротами шло самое настоящее побоище. Иван отстранил любимую. И ринулся в гущу сражения. Но очень скоро он понял, что происходит невероятное: бородачи слепо, яро, дико истребляют друг друга. И не видно иного противника, никто не противостоит им. Иван, расталкивая исполинов, отбиваясь мечом, ногами, руками, выбрался к стене, перевел дух.

– Это безумие какое-то! – прокричала ему в ухо Алена. – И псиген не действует, они все посходили с ума!!!

– Спокойно. Спокойно! – Иван повторял одно слово, но никак не мог сам успокоиться.

Кровь била фонтанами, текла ручьями. Хруст, хряск, звон, лязг, стоны, крики, ругательства неслись из мрака. Воинство Балора истребляло само себя.

И больше всех неистовствовал сам одноглазый великан. Он крушил всех подряд своей палицей – налево и направо.

– Я боюсь, Иван! Это выше моих сил! – Алена рыдала. Иван впервые видел её рыдающей, на грани истерики.

– Болваны! Тупицы!! Прекратите немедленно!!! – заорал он, срывая связки. – Прекратите-е!!!

Его голос утонул в общем гуле, реве, рыке, дребезге и вое.

Сражение близилось к концу. Бородачи, изнемогая, падая, обливаясь потом, смешанным с кровью, добивали друг друга – беспощадно, безжалостно, будто расправляясь с кровным врагом, злейшим недругом. Даже смертельно раненные из последних сил ползли к бывшим соратникам, кололи их мечами, кусали, рвали ногтями кожу, выворачивали суставы… Безумие! Общее непостижимое безумие творилось во мраке за плотно прикрытыми, будто и не сокрушенными доселе воротами.

И надо всем этим побоищем в высоте, окутанная клубами испарений, висела огромная змеиная голова с чуть приоткрытой пастью, жёлтыми острыми клыками и свисающим вниз раздвоенным чёрным языком.

– Иван! Осторожно! Смотри-и-и…

Пронзительный крик Алены растаял в наступившем беззвучии, полной тишине, свинцовой, гробовой. Всё исчезло – кровь, крики, хруст костей, тьма, бойня… всё.


Иван ощущал умиротворение. Он был далек от всего суетного, внешнего.

Он сидел, уперевшись коленями во что-то твердое холодное, и мерно раскачивался из стороны в сторону. Он не, хотел открывать глаз, было и так хорошо, тихо, благостно.

– Постичь Непостижимое – стремление тщетное и бессмысленное изначально, – тек в уши медоточивый тихий голосок, – нет ни начала, ни конца у бескрайнего Мироздания, всё преходяще в нём и обратимо. Ищущий обрящет лишь смерть свою, пройдя путем унижения, горя, треволнений, мытарства и страданий. Воплощение же есть высшая форма бытия, дарованное нам Извне Первозургами, основателями Пристанища – Внутреннего Мира, что включает в себя все десять цепей-Мирозданий, семьдесят две Вселенных и тридцать три Антивселенных, Дороги Сокрытия, Осевые измерения и внешние подпространства… нет Пристанищу пределов в беспредельности Его самого.

Нет Ему границ и краёв, а есть лишь перемещение из одной Его сферы в другую, есть перетекание из одной Его формы в другую и скольжение с одной Его двенадцатимерной поверхности на предыдуще-последующую сквозную поверхность по сферам-веретенам, в обход миров плоских и с заходами на них.

Исцелением всевидения воплощаемому открывается зрение в первых тридцати двух измерениях, и становится ему зримым прежде сокрытое от слепых глаз его. Но узреть всю непостижимость и многоиномерность Пристанища не дано никому, ибо Извне Оно создано, но ничто извне Его не существует, и нет из Него выхода во Внешние миры, ибо и самих их нет, а существуют они лишь в проекциях, отбрасываемых Пристанищем на плоскости внешне-предповерхностных сфер и окраинных миров-гирлянд, связанных пуповинами с гиперточками Мирозданий. Знание полное – смерть и тщета.

Знание видимого мира – обман. Знание законов бытия Пристанища обретение вечности и растворение в вечном…

Иван осторожно приоткрыл один глаз.

Зеленоватое мертвенное свечение поигрывало на толстенных трубах.

Каменный пол. Туман. Фиолетовые испарения меж развалин и обломков. Трубы вдруг шевельнулись… и Иван понял, никакие это не трубы, а кольца, огромные кольца, в которые свёрнуто ещё более огромное змеиное тело. Но это не змея. Это Змей!

Иван сразу вспомнил страшную голову с жёлтыми клыками и раздвоенным языком. Всё ясно. Он во власти этого гада! Всё понятно. Сила Змея оказалась могущественнее Кристалла, она довела бойцов Балора до исступления, до братоубийственной резни. Теперь нет никого. Ни Балора, ни его воинства, ни Алены… один только Змей. И он сам, почему-то живой, мерно покачивающийся из стороны в сторону.

– Кто ты? – спросил Иван, не надеясь на ответ. И в тот же миг перед его лицом выросла огромная голова с жёлтыми горящими глазами. Раздвоенный чёрный язык чуть подрагивал. Из пасти обдавало зловонием. Большие острые зубы наводили на нехорошие размышления. И вместе с тем Змей был явно разумным, более того, он обладал огромной силой внушения. Единственный, судя по всему, его недостаток заключался в том, что он не знал одной вещи – сидевший на плитах человек не поддавался гипнозу.

– Я Великий Змей Незримых Глубин! – прошипела чудовищная голова. – Я поднялся на поверхность и поглотил мешающих мне спать. Но я сохранил тебе жизнь, ибо не смог постичь цепь твоих воплощений. В твоем мозгу, путник, есть закрытый сектор. Скажи мне, что ты таишь в нём?

– Мне самому об этом не сказали, такие вот дела, о Великий Змей, плохо скрывая иронию изрек Иван. – Ответь и ты мне: я в Пристанище?

– Пристанище повсюду! – напыщенно ответил Змей. Кругом одно и то же, подумалось Ивану. Паранойя! Говорящие змеи, лешие, глиняные убийцы…

Захотелось чего-то настоящего, реального, земного.

– Пристанище реальнее всего во Вселенных! – сказал Змей. – Всё прочее лишь отражения Внутреннего мира. Мне, Хранителю Мудрости, это открыто. И когда твой ум, твоя душа и твои знания перейдут в меня, а тело твое послужит основой для Всеобщего Совершенствования малых и Перевоплощения в Единое Большое, океан моих знаний станет полнее на одну каплю. Да, капля по капле собираются океаны мудрости, путник. Миллионы лет нужны для подъема над бытием.

– И скольких ты воплотил в себя. Змей? – спросил Иван.

– Всех, кто пересекал мою дорогу. Всех, кто нарушал мой сон в Пучинах Незримых Глубин. Всех, видевших и созерцавших меня в разных мирах и измерениях…

– Так что же остановило тебя? Почему ты сразу же не вобрал в себя мой ум, мою душу, мои знания?! Ты же почти всемогущ? Ты же не ведаешь жалости?!

Тебе не знакомо чувство сострадания. Ответь, о мудрый Змей!

Шип перешел в пронзительный свист, в выпученных глазах мелькнули и пропали красные огоньки. Змей явно встревожился, это было видно. Но он ответил.

– Да, Иван, я мог бы тебя поглотить в первые же минуты, как я поглотил духовные сущности этих жалких и немощных воинов во главе с их одноглазым предводителем. Ты ведь заметил, что когда они вырезали друг друга, в них уже не оставалось ничего разумного, ничего светлого, они были куклами, умерщвляющими друг друга. И мне не было их жалко. Я не умею сострадать, ты прав. И я бы поглотил тебя вместе с ними, но…

Иван осмелел. Встал. Огляделся. Сквозь туман и фиолетовые испарения он ни черта не увидал – только развалины, только каменные глыбы. Этот разрушенный, затерянный мир просто преследовал его!

– Говори прямо – почему ты не воплотил меня?! И я буду прям с тобою.

Ты ведь действительно умнее и выше всех, кого я встречал в Пристанище и в охранительных слоях, в мирах-гирляндах и во всех кругах Внешнего Барьера.

Змей был явно польщен. Он высоко поднял голову, прищурил глаза. Голос его прозвучал добрее и вкрадчивей.

– Не прельщайся, путник, ты не мог побывать во всех кругах Внешнего Барьера, для этого мало сорока вечностей! Миры-гирлянды – это вечность в степени вечности, повторенная в семидесяти двух Вселенных и тридцати трёх Антивселенных. Но ты нравишься мне, ты не ползаешь в пыли жалким червяком, ты не молишь о пощаде; ты не бросаешься словно дикарь с мечом и огнём. Ты вправе постичь кое-что из кладезя мудрости до священного акта воплощения. Слушай же!

Иван почтительно склонил голову. Потом неспешно, смиренно поднял глаза.

– Ты не догадываешься, почему существа, превышающие тебя и силой, и разумом, и своими возможностями, существа, желавшие воплотить тебя в себя или иных, отступали от тебя, давали тебе уйти и не преследовали тебя?

– Это загадка для меня, – ответил Иван. Хотя он думал по-своему, у него был кое-какой опыт на сей счет – обитатели иных планет и миров как правило пожирали друг дружку, чужаков они поглощать боялись – ещё отравишься ненароком, или просто брезговали.

– Ты не прав дважды. Не прав в слове. И не прав в мысли. Скажи мне прямо, что таит твой мозг?! – Змей снова приблизил свою огромную страшную голову к Иванову лицу.

– Мой мозг таит знания многотысячелетней цивилизации Земли, мою собственную память, кусок памяти заблокированный от меня и внешних мнемоскопистов…

– И всё?!

Иван смотрел прямо в глазища, в жёлтые зрачки.

– Нет, не всё! Ещё есть Программа. Но я не знаю, что это такое. Она заблокирована от меня. Она ведет меня к цели, предохраняет меня, в случае опасности она спасет меня…

– Так тебе сказали пославшие тебя?

– Да, так мне сказали пославшие меня и так я испытал сам.

– Ты никогда не вернешься на Землю. И поэтому перед роковым часом ты имеешь право узнать правду, – медленно проговорил Змей.

– В чем эта правда?

– Каждый из тех, кто пропустил тебя на долгом пути твоем, мог уничтожить тебя, мог впитать в себя. Нет, они ничего не знали. Но предчувствия останавливали их. Они чуяли заложенную в тебе опасность. Не понимали в чём она, не знали даже, насколько она страшна, но они улавливали то страшное, что исходило от тебя. Для всех обитателей Пристанища – ты враг, Иван, ты посланец темных и страшных сил. Ты убийца!

– Ты лжешь, Змей! Я всегда был посланцем Добра! – взъярился Иван. В его мозгу колоколом ударило: «Иди, и да будь благословен!»

– Нет! Я не лгу! Лгали те, кто послал тебя! – Змей говорил тихо, но очень твёрдо, каждое слово вылетало из его пасти бронзовым слитком. Программа, которая тебя ведет по Пристанищу, это ещё не всё. Внутри этой Программы есть ещё одна – Сверхпрограмма, Иван. Когда ты достигнешь цели, первая программа перестанет охранять и защищать тебя, ты превратишься в живую мину, Иван! Воплотивший тебя в своем существе погибнет в чудовищной агонии, его ничто не спасет, бомба, заложенная в твоем мозгу, в состоянии уничтожить самого Властелина ада! Ты не знаешь, кого ты должен уничтожить ценой своей жизни, Иван, но пославшие тебя знали это очень хорошо. Ты понимаешь это, Иван? Нет! Это сокрыто от тебя.

Иван опустился на плиты. Всё плыло у него перед глазами. Он знал, Змей не лжет; Это правда! Они послали его на смерть. Подлецы! Подонки!!

Негодяи!!! Он не человек, не десантник, он зомби, орудие смерти, живая мина! А знал ли это Авварон?

– Знал, – заверил его Змей. – Он один из немногих, кто знал это. Иначе разговор бы был иным, Иван.

– Плевать! На всё плевать! – Иван поднял глаза. – Где Алена?!

– Она в безопасном месте, – заверил Змей. – Не думай о ней. Её час ещё не пришёл.

– Что значит, её час?! – вскинулся Иван.

– У каждого есть его час. У одних сначала звездный, потом смертный. У других только последний, Иван.

– Тогда ответь, кого именно я должен уничтожить в свой смертный час?!

– Я не могу проникнуть в закрытый сектор. Ты сам узнаешь это перед исполнением Сверхпрограммы. Но ты уже не сумеешь воспротивиться ей… а может быть, ты и не захочешь противиться. Всему своё время, Иван!

– Что же делать?

– Не печалься, Иван. Я буду отслеживать твой путь. Если возникнет хоть малейшая возможность разблокировки, я вберу твой мозг, твою душу в себя, а чёрный сектор, несущий смерть выплюну, как косточку. Терпение идёт с Вечностью рука об руку – Ты думаешь о себе! – сорвался Иван.

– Да, – гордо ответил Змей, – я думаю о себе. Только о себе! И потому я вечен, а ты смертей.

– Значит, я свободен? – вдруг спросил Иван. Змей зашипел, заскрежетал.

Ему было смешно.

– Да, если это можно назвать свободой. Иди… Ты всё равно вернешься ко мне, ты войдешь в меня, воплотишься в моем бессмертном «я»!

– Поглядим ещё, – грубо ответил Иван.

Он перепрыгнул через свивающиеся кольца. Сделал несколько шагов к разрушенной стене, и еле удержался – под ногами был обрыв, страшенная пропасть. Теперь он видел – это башня, километровой высоты башня, а там, внизу – пустыня, разбитые железные ворота, трупы, трупы, трупы.

– Иди! – повторил Змей. – Мне пора в Незримые Глубины!

Иван обернулся – никого за его спиной не было. Лишь маячила на полуразвалившейся стене чёрная тень – тень вечно ускользающего, изменчивого Авварона.

– Змей всё врал, – заявил карлик-колдун недовольным брюзгливым голосом. Он даже картавил и гнусавил сильнее, прихлюпывал носом, чмокал, сопел. Вранье всё – от начала до конца.

– Тебе я тоже не верю! – оборвал его Иван.

– И не надо!

– Мне надоели твои тени и фантомы. Я не буду больше говорить с тобой, пока ты сам не объявишься и не объяснишь мне всего своего подлого поведения, понял, ты, негодяй в Шестом Воплощении!

– Грубо, Иван! Грубо и некрасиво, – проворчала тень. – А ведь я пришёл за расплатой. Ты скоро всё узнаешь. И мне нужна твоя память – не забыл?

– Нет! Только что-то не верится твоим обещаниям, мой лучший друг и брат! Шел бы ты отсюда!

Иван обогнул по краешку всю верхнюю площадку башни. Спуска не было видно. Ни лесенки, ни скоб, ни веревки на худой конец, даже выступов и шероховатостей на стене не было.

– Не ищи, Иван, – примиряющим тоном посоветовала тень колдуна, – ты совсем не разобрался в местных штуковинах, а ведь сколько времени ты провёл здесь, уймищу! Башня сама поднимет тебя в Чертоги Избранных! Это и не башня, Иван. Башня только для видимости.

– Где Алена? – спросил Иван, отвернувшись от тени, щуря глаза в пелену серого неба.

– О живых надо думать, Ванюша, о себе…

– Сгинь, нечисть!

Иван резко развернулся. Его рука машинально взлетела вверх, сверкнули в глазах блики Золотых Куполов. Крестное Знамение прорезало воздух, очищая его, высветляя. Левой рукой Иван ощупал грудь – и, о чудо! – он ощутил под ладонью маленький железный крестик. Нет, Бог не отвернулся от него. Память нахлынула волной – белой, ослепительно-освежающей волной.

– Сгинь, исчадие ада!

Иван во второй и в третий раз перекрестил тень. Он не верил своим глазам, но разрушенная стена, на которой чернело страшное пятно, развалилась, рассыпалась на мелкие камушки, обратилась чуть ли не в пыль, раздалось омерзительнейшее карканье, хрип, храп, запахло серой, гарью… выпорхнуло нечто чёрное расплывчатое – и низринулось вниз, растаяло в мраке, окутавшем подножие башни.

Иван опустился на колени. В ушах у него, не переставая, мерно стучало: «Иди – и да будь благословен! Иди – и да будь благословен! Иди – …»

Теперь он и сам видел – башня росла. Она тянулась к небу, бездонному серому небу.

Иван бросился к краю площадки, лег на живот, заглянул в пропасть и закричал в отчаянии:

– Алена-а-а-ааа!!!

Даже эхо не ответило ему.


Прорыв был подобен ослепительной вспышке. Серая пелена не растворилась и не растаяла, как ей подобало бы по всем природным законам, она разлетелась в ничто, разорвалась будто пронзенная трёхмерная плёнка, закрывавшая вход в пространство четырехмерное.

Иван вскочил на ноги. Выставил вперёд сжатые кулаки. Он был готов к бою. Но никто на него не нападал. Лишь ослепительно горели тысячи солнц и ничего не было видно в их безумном свете. Это был тот световой предел, когда свет равносилен тьме, когда он не освещает предметы, а скрывает их, когда он царствует сам, затмевая всё вокруг и превращаясь во Тьму, ибо есть во Вселенной Чёрная Тьма и есть в Ней Тьма Белая.

Иван молчал. Смотрел под ноги – только там оставался ещё крохотный кусочек, на который можно было смотреть, И уже не площадка башни была под ним. Камешки, обломки стены и пола осыпались, сползали вниз, обнажая нечто сырое, скользкое, подрагивающее, покрытое бугорками и впадинками, выбивающееся из-под плит, сокрушающее их. Эта живая омерзительнейшая масса шевелилась, дыбилась, вздымала его. Куда?! Иван ничего не мог понять. Это было выше его понимания! Чертоги?! Какие, к дьяволу, чертоги в этом мире демонов и привидений! Самое страшное – ослепнуть, оглохнуть, быть жалким и беспомощным. Лучше уж бой, сеча, смерть в битве!

И снова, как было уже не раз, выплыла неожиданно из ослепительной белизны, словно из незримых вод, огромная клыкастая рыбина, заглянула в самую душу кроваво-рубиновыми глазищами… Иван вскинул руки, замахал ими.

Он растерялся. На чем же она держится? Здесь нет воды! Это же воздух! А она плывет! Или это только мираж? Или это только в его воспалённом мозгу?!

– Что тебе надо от меня!!! – заорал он, не щадя горла. Рыбина разинула пасть, облизнулась своим жутким мясистым языком. Она не ответила. Да и могла ли она ответить?!

– Мне надоела эта игра! – снова сорвался Иван. – Убейте сразу! Нечего время тянуть! Или… – он сам не знал, что это за «или».

А тем временем пупырчатая живая масса не только вздымала его к невидимым высотам, но медленно, неостановимо поглощала его, всасывала в себя. Иван увяз в шевелящемся, подрагивающем месиве по колени. Он пытался выдернуть ноги. Но не мог. Его засасывало сильнее. И это было вовсе не то болото, в котором можно было плыть. Ещё один фильтр-пропускник? Непохоже.

Иван запустил руку в месиво. Выдрал кусок, поднёс к глазам. В его ладони шевелились, копошились, терлись друг о друга сотни тысяч волокон-червячков. Гадость! Мерзость! Иван отшвырнул шевелящийся кусок живой плоти. Его втянуло уже по пояс. И противиться он не мог. Тысячи солнц сияли всё ослепительней – теперь не было видно даже на расстоянии ладони.

Иван подносил руку к лицу, но лишь её тень, слабая и призрачная, чуть мелькала перед глазами. Ослепляющая Тьма. Помрачающий Свет!

Он не мог пошевелить плечами. Это конец. Это предел. Его засосало. На поверхности оставалась одна голова. Но рыбина? Страшная гиргейская рыбина?!

Она вновь выплыла из убийственного света, вновь уставилась на Ивана. И он явственно видел её прожигающие красные глазища. И они снова просвечивали его мозг, просвечивали насквозь.

Иван был в отчаяний. Это смерть! Это конец всему! Они решили его уничтожить! Они решили обезвредить живую мину, ходячую бомбу! И они правы по-своему, их можно понять. Но от этого не легче. Где Алена?! Где заложники-земляне?! Что будете ними со всеми?! И снова уйдут от ответа эти сволочи! Эти подонки, пославшие его и многих других на верную смерть! Грязь! Подлость! Низость! Везде и повсюду. Подлость и смерть царствуют над миром. Они правят всем – в том числе и добром, светом, они определяют пределы их бытия. Ах, как подло устроен весь этот мир! Иван не хотел погибать. И вместе с тем он уже не мог и не хотел терпеть нечеловеческих мучений. Душа его раздваивалась, рвалась из тела наружу, рвалась… Но куда?! Нет! Это воплощение! Это они так делают! Они вытягивают его душу, прежде чем умертвить его тело! Нет!!!

– Не-е-е-ет!!! – завопил он, чувствуя, как живая мерзкая масса, достигшая его подбородка, затекает в рот, грозит удушьем, погибелью. Авваро-о-он!!! Авва-а-ар-р-р-о-онн!!! Жижа залила его лицо, затмила безумный свет. И лишь пузыри вырвались из его рта. Убивающий взгляд рыбины исчез. Но почти сразу в мозгу прозвучало глухо и картаво: «Ты и вправду хочешь, чтобы я спас тебя?» Иван не думал долго, сейчас надо выкарабкаться, всё остальное потом «Да! Да!! Да!!!» – мысленно подтвердил он. «И ты готов отдать мне то, что я просил?!» – последовал второй вопрос. «Да, готов! Я всё отдам, что хочешь, я продам тебе душу!!!»

– Иван задыхался, он уже терял сознание. А перед глазами в кровавом мареве стояло прекрасное лицо любимой. В мозгу кололо что-то глубокое, стародавнее: опомнись! что ты делаешь! ты, посланец светлых сил! нет той цены, нет тех благ во всем Мироздании, за которые можно было бы отдать свою душу! безумец! благословившие тебя, проклянут тебя!!! ты потеряешь всё и ничего не получишь взамен! Крест Господень осиял тебя на последних шагах твоих, а ты отрекаешься от него?! вспомни, всё вспомни! И две белые фигуры, корчившиеся в огне неземном, встали перед глазами. И далеким золотым сиянием полыхнуло…

– Я отдам всё!!! – закричал Иван.

И мерзкая жижа потекла в его разинутый рот, в горло, убивая его, заполняя шевелящейся, копошащейся смертью. Во мрак погрузилось сознание его.

Но прогремело в ушах напоследок:

– От слов своих отречься ты не сможешь, Иван! И будешь рабом моим во веки веков! Готов ли ты к этому?

– Да… – выдавил умирающий, – Так войди же в Чертоги Избранных!

Разом отпустило сердце. В лёгкие хлынул воздух. Кровь заструилась по жилам. Иван ощутил, как медленно, еле-еле начинает брезжить где-то на самой околице сознания краешек зари. Он возвращался к жизни. Он начинал чувствовать своё уже утраченное было тело. А в ушах его гремел картавый гнусный голос:

– Ты в сердцевине сердцевин, Иван! Ты там, куда рвался все эти последние годы…

– Годы? – переспросил Иван ошалело.

– Да, ты пребываешь в этом мире годы, скоро минет десятилетие, как ты вынырнул из внепространственных ходов возле Пристанища, ты потерял чувство времени. Но если ты взглянешь на себя со стороны… – Иван посреди кромешного мрака – вдруг увидал длинноволосого и долгобородого человека с измождённым чёрным лицом и горящими глазами. Он был весь седой, он был почти старик… да что там почти, старик, седоволосый, седобородый старик сорока шести, нет, двухсот семидесяти лет… нет, запутался, совсем запутался, он не мог уже определить, сколько ему лет. Видение исчезло.

– Ты в начале начал, Иван! Чертоги приняли тебя!

И вот тогда Иван обрел зрение. Он словно бы очнулся.

Это было нелепо и жутко.

Смолянистый, густой мрак поглощал всё вокруг. Но во мраке было видно.

Мозг отказывался понимать, но глаз воспринимал. Омрачающий Свет. И Тьма – видимая.

Но не это было главным.

Пристанище!

Сердцевина!

Начало начал!

Иван стоял в страшном живом месиве. Миллионы, миллиарды скользких, холодных, извивающихся тел заполняли всё вокруг. Это было месиво состоящее из неисчислимого множества змей, червей, каракатиц, слизней, копошащихся в густой маслянистой жиже, свивающихся друг с другом, переплетенных, скользящих друг по другу, уходящих в глубины, и выползающих на поверхность.

Это было непостижимо гадостно.

Иван брезгливо поднял руки над собой. С них свисали змеи и черви.

Соскальзывали вниз, извивались, тянули свои острые морды к его лицу.

– Теперь ты мой, Иван! – просипело в ушах.

Иван промолчал. Он жив. Но где он? Что всё это значит?!

Он не успел додумать. Некая мощная сила подавила его сознание, отрешила его от видимого, от всего окружающего. И повлекла неведомо куда.

Иван бред, раздвигая шевелящиеся тела, давя их, разбрасывая, рассекая будто это шёл не человек, а ледокол во льдах.

– Стой! – пронзало острой иглой затылок. Но он шёл, не обращая внимания на боль, и ни одна морщинка не обозначалась на его застывшем лице.

– Стой?! – прожигало мозг.

Иван ни на йоту не замедлил шага. Это был робот. Автомат.

Его мышцы не ощущали ни боли, ни усталости. Его вела она – всемогущая и неистребимая Программа. Программа, заключенная в его мозгу, в черных потаенных закоулках сверхсознания.

– Стой!

Ни одно живое или неживое существо Вселенной не могло остановить его.

Можно было убить, разорвать, растерзать. Но остановить робота-зомби было невозможно.

Живое копошащееся и смердящее болото было бесконечным. Только на седьмой версте пути оно стало пожиже – скользкие гады выползали на изрытые оспинами и шрамами шероховатые стены, замирали на них, словно греясь в лучах чёрного света. Их спины и бока сыро поблескивали прозеленью, просинью, отвратительной крапчатой желтизной. Тучи жирных жужжащих насекомых облепляли эти тела, падали вниз, в жижу, скреблись, скрежетали, зудели.

Иван ничего не замечал. Он расшвыривал, распихивал всю эту мерзость голыми руками, раздвигал грудью… и шёл вперёд, только вперёд! На девятой версте начало пробуждаться сознание. Медленно, будто просыпаясь после тягостного похмельного сна. Где он? Что это?! Чертоги?! Сердцевина Пристанища?! Мысли копошились в голове словно черви в гнусном болоте.

Противиться Программе не было ни сил, ни желания. Где Авварон?! Где этот подлый негодяй, воспользовавшийся его слабостью, его отчаянным положением?; Где он?! Выходит, этот гнусный колдун-крысеныш бессилен против Программы, выходит, он не может ей противопоставить нечто более мощное, сильное? Или он просто боится разрушить мозг Ивана и тем самым стереть заключенную в ней информацию?! Авварон, где ты?! Отзовись, ведь ты способен улавливать мысли на любых расстояниях! Предатель! Подлец! Нет, он не предатель. Кого он предал? Он всегда был врагом. А предать может только друг. Ах, Программа, Программа! Иван задыхался от горечи. Уж лучше идти, не ощущая ничего, идти полутрупом-зомби! И зачем к нему вернулось сознание?!

Чтобы продлить муки его?! Но это ещё не самое худшее… память подсказывала: самое худшее впереди. Но что?! Ивана передёрнуло – а если это вступила в действие не Программа, а Сверхпрограмма, если адский механизм пришёл в движение, что тогда?! Он идёт к собственной гибели, к лютой, жуткой смерти! И никто, ничто не остановит его, никто и ничто не пересилит Сверхпрограммы! Стоило ли выкарабкиваться из живой трясины, продавать душу этому дьяволу Авварону Зурр бан-Тургу в Шестом Воплощении Ога Семирожденного?! Алена? Разве он спас этим Алену?! Всё пропало! Всему пришёл конец! Пристанище червей, ужей, гадюк, мурен, слизней и скорпионов!

Начало начал! Но кого он должен уничтожить? И почему ему не дали прямого задания, не растолковали по-честному, по-доброму, по-хорошему, мол, надо убрать такого-то, надо очистить Мироздание от его чёрного дыхания, надо убить Зло! Нет, его обманули, его не посчитали за личность, за человека, способного сознательно идти на смерть. Его – десантника-смертника! А может, они много раз пробовали, и люди гибли, гибли при любых обстоятельствах?

Чёрт возьми этих экспериментаторов. Что ж это за цели такие, ради которых можно людей одного за другим бросать в ад на погибель?! Нет, прав был батюшка, прав – Космос не для людей! Космос – убийца всего живого! Человечество свершило неискупимые грехи! За них оно и расплачивается своими сынами – самыми честными, добрыми, умными, смелыми! А мразь приспосабливается! Да, она приспосабливается и живет, и жирует, как живут и жируют во мраке эти черви и змеи. О, Господи! Ивана передёрнуло. После того, как он продал свой мозг, свою душу посланцу Тьмы, он не имеет права упоминать Господа. Он изгой, предатель, он сам стал носителем Зла! Конец!

Всему конец! Иди, и да будь благословен! Всё, благословение истаяло. Он не сумел его пронести в душе до цели, до победы. Чернота впереди. Тьма и мрак!

Иван неожиданно оступился, упал лицом в жижу, в живое месиво. Его тут же вывернуло наизнанку желудок изверг лишь соки и желчь, в нём давно не было ничего более весомого.

– Это я, Иван! – прогнусавило в уши. – Я перекрыл Программу. Понял?!

– Ни хрена я не понял! – огрызнулся Иван.

– Ты мой раб! – прогнусавило сильней. – Или ты забыл?!

Словно плетьми Ивана ожгло изнутри. Авварон возымел над ним огромную власть. Он заменил Программу собой. Из огня да в полымя!

– Нет! Программа ещё в тебе, – пояснил Авварон, свободно читавший мысли Ивана, – я не могу её убрать полностью. Можно повредить нужный нам участок!

– Нам? – переспросил Иван.

– Хе-хе, конечно, нам. Я думаю, если ты будешь мне сознательно помогать, Ванюша, мы быстрее достигнем цели. И я тебя отпущу! Ты мой раб. Я смог бы тебя сразу убить после разблокировки… Но я тебя отпущу на волю.

Не спрашивай почему. Просто мне так хочется.

Иван горько усмехнулся.

– Я могу выбраться из этой дряни или нет, – спросил он ни к селу, ни к городу.

– Ты по уши в дерьме, Иван! Ты сам забрался в него. Это лишь отражение сущностей, понял? Пристанище сложный мир, он для каждого свой…

– Не ври, погань!

Судорогой передёрнуло Ивана, перекосило, волосы дыбом встали.

– А ты не забывайся, – мягко, вкрадчиво напомнил Авварон.

– Ладно, – Иван скрестил руки на груди, – что я должен делать, говори!

Довольный утробный смех прокатился под маслянистыми сырыми сводами.

Туча крылатых скорпионов вспорхнула, пронеслась над головою и исчезла в видимом мраке.

– Я откровенен с тобой, Иван! Я много раз спасал тебя. Я шёл одной дорогой с тобой. И я привел тебя…

– Я пришёл сам! – не вытерпел Иван. – Ты лишь сбивал меня с пути, кружил, крутил. Ты – бес! Это бесы в ночи и непогоде кружат путника и сбивают его с пути. Ты самый настоящий бес!

– Пусть будет так, – согласился Авварон с ехидным причмокиванием, прихихикиванием, всхлипами и сопением. – Главное, мы у цели. И никто нам не помешает, ни Программа, ни твое дурацкое упрямство, Иван, ни все эти выродки, заполонившие Пристанище…

– А рыбина?

– Что ещё за рыбина?

– С кровавыми глазами. Рыбина с Гиргеи?! Авварон недовольно закряхтел.

И выступил из мрака.

Его немощная горбатая фигура в балахоне обрисовалась внезапно, будто во тьме включили свет.

– Ты, Иван, слишком любопытный, – прогнусавил он прямо в лицо, – такие плохо кончают.

– Не хочешь отвечать.

– Есть вещи, которые не должны нас касаться, философически изрек Авварон.

– Чёрт с тобой! – согласился Иван. – Но есть ещё одна вещь… Короче, я сдохну, но не сдвинусь с места, пока не узнаю, что с Аленой!

– Ну, а если я не знаю этого, тогда что? – вопросил Авварон самым наивным образом.

– Врешь!

– Обязательно тебе надо нагрубить, Иван. Ты, небось, забыл, что я твой полновластный хозяин?

– Помню! Но не во всем, колдун! Ты забыл, что в любой миг я могу убить себя, уничтожить свой мозг. Ты не успеешь считать нужной тебе информации, понял?

Авварон засопел, отвернулся. Он стоял на выступе и время от времени отпихивал от себя клюкою наползавших жирных червей и мокрых змей. Крылатые скорпионы, тарантулы и сороконожки пугливо облетали его.

– Угрозы. Опять угрозы! Как с тобой непросто, Иван! Если бы ты побывал на моем месте! И далась тебе эта спящая красавица, эта живая нежить, Замолчи!

– Ну, хорошо. Смотри!

Вспыхнуло слабое зелёное свечение. Иван отбил от лица выскочившую из живого болота скользкую и отвратительно пахнущую мурену, сделал попытку вскарабкаться на уступ. Но оскользнулся. Упал.

Свечение усилилось. Он почти явственно увидал каменную стену, решетки ржавые и изъеденные временем, тусклое свечение полупогасшего факела, отвратительно-жестокую застывшую рожу идола… и её. Прекрасную Алену, прикованную к стене, в изодранном платье-тунике, несчастную, страдающую, плачущую.

– Казнь состоится на закате Чёрного Солнца, Иван, – пояснил колдун, если ты будешь умным и проворным, ты успеешь взглянуть на неё в последний раз. Понимаешь?!

Иван всё понимал. Карлик-крысеныш мог врать. А мог и не врать. Сейчас он был в полной его власти. И иного выхода не предвиделось.

– Говори, что надо делать – выкрикнул он, не отрывая глаз, от растворяющегося во мраке видения.

– Вот так бы сразу! Ты молодец, Иван, мне будет тяжело с тобой расставаться. Мне будет так не хватать тебя! – Авварон притворно всхлипнул, шмыгнул носом.

– Кончай болтать! Ты и так вволю поиздевался надо мною! – взбеленился Иван.

Авварон вдруг исчез. Но тень его, непомерно большая и угловатая, осталась на чёрной стене.

– Нам надо сделать последние шаги. Здесь важно не ошибиться, Иван! – голос Авварона теперь звучал только в мозгу. – Тебе предстоит повидаться с одним… с одной тварью, и узнать кое-что. После этого инструктажа, по всей видимости, включится Сверхпрограмма…

– Вот как?! – взъярился Иван.

– Нам не обойти её! Всякая программа должна исчерпать себя. Тогда произойдет полная разблокировка. Я уже сотни раз, пока ты спал или бодрствовал, бредил или теребил память, пытался проникнуть в чёрный сектор твоего мозга. Безуспешно, Иван! Ты и сам догадываешься, я не стал бы церемониться. Но здесь работали спецы. Они всё отладили чётко, и я могу только поклониться им, позавидовать их умению. И всё же мы перехитрим их!

Сверхпрограмма должна быть выполнена во что бы то ни стало, понял меня?! Но твой Мозг не должен при этом погибнуть или воплотиться в кого-то. Ты видишь меня?

Иван узрел вдруг скользкого голого червя-паразита с прозрачной головой и крохотными красными глазами, который выскочил из жижи, из кошмарного Сплетения змеиных тел, вполз на выступ, прижался к тени… И на месте этой расплывчатой тени возник сам Авварон, не такой уж и маленький. Он был ростом почти с Ивана. Но при этом невероятно согнут, горбат. Капюшон открывал обвисшую слюнявую губу, бородавчатый подбородок и конец сизого вислого носа!

– Повторяй за мной! Программа должна сработать…

– Программа должна сработать.

– Заложенная в ней мина должна взорваться…

– должна взорваться! – машинально повторял Иван.

– Но она не должна причинить вреда ни тому, для кого предназначена, Ни тебе!

– …ни тому… ни мне, – слепо вторил Иван.

– Мы обманем её!

– Обманем её! Авварон рассмеялся.

– Ну, а теперь вперёд, Иван! Ты был законченным дураком. Но теперь ты совсем не глуп, совсем! Иди! Мне нельзя там показываться. Иди, но помни ты мой раб! Помни – что я твой благодетель и спаситель. Помни – ты без меня ничто! Но я для тебя – всё. Ступай!

У Ивана в мозгу будто эхом прозвучало двойственное: белое – «Иди, и да будь благословен!», и чёрное – «Иди, но помни – ты мой раб!» Он ощупал грудь – креста на ней не было. Он находился в полной власти сил Тьмы.

Первые шаги давались ему огромным трудом. Тело отказывалось ледоколом рассекать змеиное болото Чертогов. И вообще, что же это за Чертоги?! Иван совсем не так представлял себе логово властелинов Пристанища, сердцевину многопространственного мира. Или прав Авварон – Чертоги даны каждому свои?

Для праведников – они райски хороши, для грешников – страшны и мерзки?

Глупости! Он просто не может постичь здешних законов, и всё! Ничего больше!

Нет никаких отражений, никаких сущностных проявлений. Ничего этого нет!

Просто в этом чудовищном мире избранные – это копошащиеся вокруг отвратительные змеи, голые слизистые черви и мокрицы. Это мир иных ценностей! И нечего приноравливать; себя к нему. Сейчас задача должна быть одна – как можно быстрее выполнить всё, что заложено в него Программой, выполнить то, чего добивается этот колдун, выполнить всё, чего не миновать, и к ней! к ней!! к Алене!!! Это самое важное! Он обязан её спасти. Пусть погибнет весь этот мир. Пусть погибнет Земля. Но её он спасет! На Ивана разом обрушилась память. Система. Хархан. Вторжение, которое готовится, которое уничтожит всё. Звездные армады в Невидимом спектре. Несокрушимая, недоступная даже для восприятия землян сверхмощная звездная сила.

Чудовищно! Огонь, пожирающий Землю. Миллиарды смертей! Крушение цивилизации! Уничтожение всех земных колонии по всему Мирозданию! Рабство!

И всё же он отмел страхи – всё потом, всё после, всё только после того, как он увидит её!

Вперед!

Иван рванулся изо всех сил, отшвыривая гадин, разбрызгивая смолянистую жижу. Он рвался вперёд. И теперешний каждый его шаг стоил многого.

Белый холм открылся взору внезапно. Что это? Иван прищурил глаза.

Черепа! Сотни, тысячи, десятки тысяч черепов, сваленных грудой. Целая гора человеческих черепов!

Он почувствовал, как мелеет змеиное болото. Это опять были фокусы многопространственного мира. Ведь он уже почти не двигался, но его несло вперёд, подымало, влекло. И наконец его просто выбросило на этот жуткий берег. Черепа хрустнули под его большим телом, два или три покатились в болото. Туда же сползли несколько червей и змей, зацепившихся было за одежду Ивана, сползли, оставляя на белых черепах чёрные сырые следы, капли поблёскивающей жижи.

В голове прозвучало голосом Авварона: «Ты должен ползти вверх. Не останавливайся; Это Узловая Точка. Там шлюз. Там… ты сам увидишь его. Ты должен говорить с ним. Говори дольше, больше. Не бойся, здесь времени нет, ты не опоздаешь. Но вот если ты не узнаешь всего, что нам нужно позарез, ты никогда не выберешься. Иди, он скажет это только тебе. Помни, Иван, ты на пороге Большой Тайны. Здесь нужны не кулаки, не мечи и лучемёты. Тут нужна голова, память, выдержка, спокойствие… Помни, я с тобой! Ну, давай – вперёд!»

Иван послушно пополз на гору. Черепа катились вниз, трещали, лопались, некоторые, наверное, особо старые осыпались трухой. Ползти по ним было неприятно. Иван не мог вот так запросто ползти по тем, кто когда-то был таким же как и он, по останкам людей. Но ползти было надо. Авварон знал нечто большее. Авварон мог заставить его идти не только по костям, но и по трупам, по тем, кого надо было убивать, убивать, сметать с пути…

Авварон?! Иван окончательно запутался. Узловая Точка? Ну и что?!

Он не увидел шлюза-переходника. Но он вдруг ощутил, что его переносит куда-то вместе со всей этой жуткой горой. Тихо. Очень тихо! Подступает тошнота. Резь в глазах, водоворот пространств, целые пласты пространств, свёрнутых чудовищно тугими переплетающимися спиралями. Всё!

Иван машинально прихлопнул крылатого скорпиона. Раздавил его о чей-то пожелтевший череп. Наверное, эту гадину он прихватил случайно с собой во время перехода. Плевать! Что здесь?

Иван приподнял голову. Черепа. Черепа. Черепа. Груды! Россыпи!

Развалы! Низкие своды. Грязь, сочащаяся сверху. Узловая Точка. Безвременье.

– Что вы так смотрите, – прозвучало неожиданно из полумрака, – да, это черепа тех, кто работал на Полигоне. Они все здесь… И там – в Чертогах.

Впрочем, это одно и то же, разница в два мегапарсека, но Узел один. Они давно бы обратились в пыль. Но здесь нет времени. Не тревожьте их зря!

Иван привстал и, шатаясь, побрел на голос. Силуэт он различил почти сразу. Но детали смог рассмотреть, когда приблизился почти вплотную.

– Полигон? – тупо переспросил он.

– Вот именно. Полигон, – подтвердило странное существо и качнуло гребнистой головой с невероятно уродливым и невероятно морщинистым лбом.

Существо сидело на черепах. И держало в руке череп. Было оно не менее четырёх метров ростом, двуногое, двурукое, покрытое, высохшей морщинистой кожей. Было оно очень старо – это сразу бросалось в глаза, ему было не менее тысячелетия по земным меркам, ему было…

– Больше, значительно больше, молодой человек! – просипело существо. Вам трудно даже представить себе эти числа, эти цифры. Да, вы видите перед собою одного из создателей Полигона. Эти… всякая мелочь, ползающая там, иногда называют нас Первозургами, может, слыхали? Нет, неважно, всё это ерунда. Ведь вы человек, да? Я спрашиваю – вы человек?

– Да, я наверное ещё могу иногда называть себя человеком, – пробормотал Иван. Он вдруг сразу охладел ко всему. Он не верил, что этот дряхлый, наверняка находящийся в полумаразме монстр, похожий на огромную ящерицу с человечьей мордой, сможет чём-то помочь ему.

Существо с невыразимой тоской глядело на череп, по дряблым желтым щекам катились мутные жёлтые слезинки. «Бедный Йорик!» – невольно пришло Ивану на ум. Всё то же, только спустя тысячелетия.

– Здесь покоятся останки не только первостроителей, созидателей Полигона, – проговорила существо, – почти треть груды – это черепа тех, кто приходил сюда подобно вам, молодой человек. Ни один из них не вернулся назад. Увы, Полигон – замкнутый мир. В него есть только вход!

– Слыхали, – грубовато заметил Иван. И повторил то, что уже говаривал неоднократно: – Где есть вход, там всегда есть и выход.

– Вы плохо знакомы с многомерными системами, – печально просипело существо. – Выход – дело непростое. Это, знаете, как в ад – попасть легко, во выбраться практически невозможно. Или вы не согласны со мною?

– Согласен, – сказал Иван. – Но мне необходимо выбраться отсюда. Я пришёл с Земли. Я должен помочь тем несчастным, что томятся здесь, выручить их, спасти, по крайней мере, разузнать о них всё. И поэтому я обязан выбраться. Если можете помочь – помогите. Нет – я уйду, не буду тревожить вашего покоя.

«Не груби, Иван, и не спеши! – прозвучало в мозгу голосом Авварона. Ты можешь всё испортить. Надо осторожненько, тихохонько выведать все пути-дороженьки, разузнать толком обстановку, а потом – вперёд!»

Существо поглядело на Ивана уныло и просипело:

– Так или почти так говорили все эти, – мутный взгляд скользнул по черепам. – И что же? Где они? Где их добрые намерения и чистые помыслы? Всё тлен, молодой человек. И Земли никакой уже давным-давно нет.

– Как это нет? – удивился Иван.

– А вот так, нету. Сорок миллионов лет Пристанище блуждало в иных вселенных. Ни одна цивилизация не способна просуществовать столь долго. И потому – нет никакой Земли. И пришли вы, молодой человек, не с Земли. Вы пришли с нижних уровней, вы вылупились из ячейки, которая хранила вас и берегла весь этот долгий срок. И, разумеется, время коснулось вашего мозга – вам представляется, что вы пришли с Земли, что она есть, что всё живущее в вашей памяти существует. Но это миражи, иллюзии. Всё тлен!

Иван ущипнул себя за ногу. Нет, он вовсе не спал.

– Я пришёл с Земли! – упрямо повторил он. – И вы – моя последняя надежда. Я начинаю догадываться – вы ведь тоже землянин?

Существо выронило череп. Уставилось на Ивана. Муть схлынула с жёлтых глаз, даже морщины на лбу немного расправились.

– Вот это интересно, – произнесло существо не столь уныло как прежде, почему вы так решили?

– Я вижу это! – заявил Иван. – Вас ведь воплотили? Вы землянин. Но вы обретаетесь в чужом теле, так?!

– Проницательность хорошая черта, молодой человек.

Вы правы – то, что вы видите, всего лишь одно из сотен тысяч тел, которые я сменил, чтобы не уйти в ничто, чтобы выжить и поведать когда-нибудь и кому-нибудь правду о Полигоне…

– Этот час пришёл! – несколько самоуверенно произнес Иван. – Мое сознание и моё подсознание открыты для вас. Загляните в них, и вы увидите, что я не из ячейки, что я на самом деле пришёл с Земли. Смею вас заверить, Первозург. Земля существует!

Существо привалилось к чёрной стене, закинуло голову вверх так, что открылась невероятно дряблая, старческая шея.

– А вы не боитесь? – спросило оно вдруг.

– Чего?

– Вы всё прекрасно понимаете! Я ведь могу воплотиться в вас, покинуть это дряхлое тело, войти в ваш мозг. Представьте себе – уже не это чудище, – существо ткнуло себя пальцем в грудь, – будет сидеть на груде черепов и предаваться воспоминаниям и философствованиям, а вы, Да-да, именно вы!

Ивана невольно передёрнуло. Но ответил он прямо:

– Есть тела получше и подолговечнее. Но не в этом дело. Я обязан вас предупредить, что в закрытом секторе моего мозга заложена программа, которая уничтожит того, кто попытается воплотить моё «я» в себя… нет, я не пугаю вас, даже не предостерегаю, я просто хочу, чтобы вы знали об этом.

Существо медленно встало, подошло к Ивану, положило ему на плечо морщинистую, дряблую руку, которую скорее можно было бы назвать лапой. Да, это была именно лапа – четырехпалая, с пятисуставчатыми кривыми пальцами, чёрными коготками, покрытыми трещинами и коростой.

Иван не пошевельнулся, хотя лапа была тяжела.

– Именно этого признания я и ждал от вас, – сказало существо. – Всё, что хранится в вашем сознании, подсознании и сверхсознании, за исключением крохотного Темного участочка, мне известно. Я проник в ваш мозг раньше, чем вы появились здесь. Но это вовсе не означает, что я всему и сразу поверил.

Любую память, любые самые объёмные и подробные детали быта, истории, цивилизации можно смоделировать, воплотить, заложить в мозг и другие хранилища. Для меня это не доказательства существования вас, как личности, явившейся с Земли, и самой старушки Земли. Это может быть лишь свидетельством достаточно развитой фантазии и отменных способностей создателей программ. Там, внизу, кое-что научились делать. Но ваше признание мне пришлось по душе, молодой человек. И я не прочь побеседовать с вами. Можете задать мне несколько вопросов.

«Иван! Соберись! Только главное…» – вклинился в мозг Ивана Авварон.

– Мы обойдемся без советников и посредников, хорошо? – предложил Первозург, опережая Ивана.

– Разумеется, – согласился тот. Он уже знал, с чего начнет. Аленка!

Умница Аленка! И как он мог ей не верить, как он мог сомневаться в её словах. Эх, вернуть бы время вспять! Но теперь нечего горевать по волосам, срезанным вместе с головой. Теперь надо наверстывать! И Иван с ходу задал вопрос: – Когда прекратилась связь Полигона с внешним миром?

– Вам нужен год, век, тысячелетие?

– Год.

– Три тысячи восемьдесят девятый год от Рождества Христова, 14 июля, это был понедельник, чёрный понедельник.

Значит, правда! Иван даже оторопел. Он не ожидал, что всё разрешится столь просто.

– Тридцать первый век? – тупо переспросил он.

– Вот именно, тридцать первый век.

– Что такое Полигон, – задал вопрос Иван. – Пристанище, планета Навей, Полигон – это одно и то же?

– Не совсем, молодой человек. Давайте-ка с вами поменяемся местами. Давайте я вам задам вопрос. Ответьте, каким вам видится этот мир? Чей он? Откуда взялся? Где находится?

Иван призадумался. Готового ответа у него не было.

– С иными цивилизациями всегда сложно разобраться, – начал он. – Чужой мир – потемки! Мне известно одно – планета Навей вынырнула в нашей Вселенной из чужого пространства. Это неземной мир! Но…

– Всё дело в этом вашем «но», – прервало Ивана существо. – В голове вашей нелепая мешанина из пространств, леших, уровней, чуждых цивилизаций, инопланетных телепатов, чудищ, призраков, шлюзов-переходников, воплощений. Вам никогда не разобраться самому. И поэтому я больше не буду отвечать на ваши вопросы, молодой человек! – Первозург вновь отошел к стене, привалился к ней спиной, неторопливо опустился на корточки. – Я вам сам всё расскажу. Слушайте!

Иван словно зачарованный присел на черепа в четырёх метрах от старца.

Для него не существовало ничего внешнего, кроме этого огромного морщинистого лба, кроме жёлтых, проясняющихся глаз, кроме приглушенного дрожащего голоса.

– Здесь нет чужого, чуждого, инопланетного, Иван! Этот мир создан землянами. Молчите! Он создан ими от начала до конца. Планета Навей – это часть Пристанища. Пристанище – часть планеты Навей. И всё вместе – это и есть тот самый Полигон. По крайней мере так было до того, как Пристанище замкнулось. Но ничего, – Первозург раздельно и внятно повторил, – ни-че-го не изменилось! Вы понимаете? Полигон создавался четыре десятилетия. Да, это был закрытый проект. О нем почти никто не знал. Воплощение несуществующего!

Это был сверхпроект. Вы только представьте себе: за тысячелетия существования земными цивилизациями были созданы миллионы мыслеобразов, мыслеграмм, проще говоря, параллельно с обычным реальным земным миром на Земле существовал мир мифический, мир богов, демонов, призраков, навей, леших, упырей, вурдалаков, оборотней, колдунов, ведьм, мир потусторонний, страшный, чудесный, загадочный. Этот мир существовал в головах миллиардов людей, а это означало, что он просто существовал, что от него нельзя было откреститься, объявить его несуществующим. Этот мир был значительно богаче реального мира, жил он по более сложным законам, чем реальный мир. Да, мир преданий, легенд, сказаний, мифов, заклинаний, колдовства, ведовства, перевоплощений, мир чудес, мир, созданный человеческой фантазией на протяжении многих веков, рано или поздно он должен был материализоваться, стать миром подлинным. И мы решили ускорить этот процесс. Вы представляете себе энергетический, научный, технический потенциал тридцать первого века?

Да, нам было доступно почти всё. То, что вам представляется планетой Навей, на самом деле вовсе не планета. Высшим Советом после очень долгих колебаний, размышлений и согласований под наш проект был выделен периферийный участок в квазиядре одной из галактик, которая по прогнозам астрономов должна была погибнуть в сверхновом взрыве. Катаклизм предотвратили. Свыше полутора миллионов созвездий свернули в систему взаимосвязанных пространств, создали цепи гирлянд-лабораторий, перебросили в центры оборудование, материалы, биорезервы, специалистов, исполнителей… и дело пошло. Детали я опускаю, они вам будут непонятны.

– Вот это всё создано землянами? – не выдержал Иван.

– Именно так! Над проектом работали без сна и отдыха. Это было настоящее чудо даже для тридцать первого века. Все последние разработки, сверхсекретные подпроекты, всё самое лучшее и новейшее воплощалось здесь.

– И никто не знал об этом?

– Почти никто! Любые эксперименты над разумной биоматерией находились под запретом ещё с ваших времен, даже более ранних. Но что такое запрет для настоящих ученых! Это просто-напросто планка, которую надо суметь преодолеть – и всё! Не было никаких монстров-ученых, нелюдей-исследователей, которым неведомы человеколюбие и прочие вещи. Были обычные, нормальные, добрые люди… но они не могли стоять на месте, понимаете?! Это всё равно что умирающему от жажды видеть перед собой стакан чистой прохладной воды и не выпить его. То же происходило с Советом. Он знал лучше всех прочих, что биоразработки недопустимы. Но он знал и другое – развитие науки невозможно остановить. Если бы сведения о проекте стали известны всем, проект бы тут же закрыли, понимаете?! Нужен был умный ход. И его нашли.

– Прикрытие? – вклинился Иван.

– Да, именно прикрытие. Официально было объявлено, что в районе метагалактики Сиреневый Октаподус-IV закладывается один из Волшебных Миров. Так назывались увеселительные зоны, которые принимали на отдых и детей, и взрослых, и любителей острых ощущений. Нечто наподобие Страшных Полей двадцать седьмого века – миры развлечений, забавных путешествий и приключений. Началось всё это в незапамятные времена со сказочных детских площадок самого дикого и примитивного уровня – вы слыхали, наверное, про первобытные диснейленды и прочие забавы наших далёких предков?

– Диснейленды? Площадки для забавы?! Игра! – Ивана перевернуло. Было! Ведь это всё уже было с ним! Где? Да там же, в Системе, где он сам был игрушкой, где с ним забавлялись, водили его за нос. Нет! Это невозможно! Это хуже кошмара!

– Это возможно. Причем очень даже возможно. Мы неоднократно убеждались, что слаборазвитые цивилизации, попадая в искусственные миры, созданные для отдыха и развлечений, принимали всё за чистую монету, пытались устанавливать контакты с биороботами и запрограммированными биокадаврами. Разубедить инопланетян было невозможно, ибо всё в этих мирах абсолютно реально, там нет муляжей и восковых фигур, понимаете?! Так вот, прикрытие получилось великолепное. Под это прикрытие Совет выделил нам дополнительные средства и энергетику. И работа пошла. Для всех мы делали лишь одну из зон отдыха, а для избранных – мы воплощали несуществующее, мы создавали потусторонний мир. Разумеется, все входы-выходы в замкнутую систему пространств были перекрыты…

– Так значит, никакой мистики? – поинтересовался совершенно ошалевший Иван. – Никаких призраков? Никакого колдовства? Только биороботы, биокадавры?

Он не верил. Не верил очевидному. Он настолько уже свыкся со сказочностью, заколдованностью этого нелепого мира, что не мог, не хотел, не желал верить в реальность, более того, в его искусственное, земное происхождение. Нет, просто он опять сходит с ума, опять на него наваливаются нелепые наваждения, миражи. Это бред!

– Это не бред, – твёрдо произнес Первозург, – это всё обыденная, заурядная реальность. Одного вы не поняли. Биороботы были в зонах отдыха, в Волшебных Мирах. На Полигоне биороботы использовались только в качестве обслуживающего персонала… правда, потом многие разбежались, заплутали в лабиринтах Пристанища. Но это всё не то. Мы воплощали невоплотившееся на высшем уровне, мы выращивали не просто разумных и сверхразумных существ потустороннего мира, мы наделяли их теми сверхвозможностями, сверхспособностями, которыми они должны были владеть. Это не роботы! Это не кадавры! Если мы выращивали лешего – он становился лешим, понимаете, молодой человек?! Джинн обладал всеми сказочными способностями джинна. Вы ещё не видели этого мира, вы прошли его вскользь, по самому краешку, вы познали лишь малую толику огромнейшего свёрнутого Сверхмироздания, саморазвивающегося и самоусложняющегося беспредельно. Ад, Рай и Чистилище, вместе взятые, это лишь жалкие копии одной из миллиардов рабочих лабораторий Пристанища, лабораторий, которые сами превратились в саморазвивающиеся миры с непредсказуемым ходом развития. Каждое существо этого мира столь же реально, как и мы с вами. Более того, многие из них обладают способностью к сверхреальному воплощению в реальных мирах, понимаете?

– Не совсем, – признался Иван. У него опять начинала кружиться голова.

– Эти твари, – попросту объяснил Первозург, – могут одновременно пребывать в нескольких пространствах и при всем при том быть одним целым. На самом первом этапе мы наплодили столь много оборотней-вурдалаков и прочей нежити, что их с лихвой бы хватило на тысячи таких планет как Земля. Но не в этом была наша ошибка…

– Ошибка? – Иван переспросил, догадавшись, что они подбираются к главному, что совсем скоро всё объяснится, он узнает наконец тайну, покрывающую Пристанище.

– Именно ошибка! Мы в этом фантастическом мире неограниченных возможностей, мире, напичканном до предела такими штуковинами, которых не сыщешь по всей Вселенной, выпустили из под контроля существ высшего порядка, существ, обладавших сверхразумом. Простота, Иван, она хуже воровства! Неподконтрольность саморегулирующихся и саморазвивающихся систем привела к первичному свертыванию Пристанища. Это был бунт вурдалаков! Не приведи, Господи, видеть всё это собственными глазами! Всего сорок лет понадобилось для того, чтобы они ощутили себя выше нас, людей! Семьдесят тысяч исследователей, наблюдателей, членов их семей были блокированы, частично превращены в саморазвивающуюся биомассу, частично законсервированы, частично сохранены в биоячейках в режиме квазилетаргии. Мало того, они вобрали в себя прикрытие, эту безобидную зону отдыха, трансформировали её, окружили защитными слоями. Это была трагедия! Земля могла бы в течение суток-двух спасти оставшихся людей. Но связь перекрыли.

Сверхсекретность проекта сыграла на руку вурдалакам. А ещё через сутки, понимая, что Земля доберется до них непременно, что замкнутые пространства разблокируют, что им в той или иной мере придётся держать ответ, они увели Полигон в Подпространство. А потом в иные вселенные! Вы слышали, какие они сложили мифы о своих странствиях. Да-да, у них появилась своя религия, свои предания и легенды, своя история. Они – это раса богочеловеков, созданных Первотворцами… И они же зверски уничтожили этих творцов! Все прочие – нелюди-недочеловеки… но ведь эти нелюди создали их! Нет! Я не верю, что мы… что Полигон, вновь вынырнул в нашей Вселенной. Этого не может быть. Это ложная информация, вставленная в ваш мозг!

– Значит, никакой нечистой силы нет?! – снова спросил Иван.

– Нет и никогда не было. Всё, что вы видели и чего ещё не успели повидать, творение человека, сначала выдуманное им за тысячелетия бытия на грешной Земле, а затем воплощенное нами, учеными-прикладниками тридцать первого века. Время от времени вурдалаки, чтобы поддержать свои устои – вы не удивляйтесь, у них есть и свои устои, и свои традиции – так вот, они вынимают из биоячеек спящих на грани смерти людей, растормаживают их… и устраивают дичайшие, великолепно организованные и необычайно зрелищные жертвоприношения. Они верят в свою особую Миссию во вселенных. Они жаждут вернуться и стать полновластными хозяевами своей Прародины и нашей с вами Вселенной. Они просто горят жаждой её Великого Переустройства, истребления и порабощения всех разумных и неразумных существ. Им нужны миллионы тонн биомассы. Им нужны, попросту говоря, миллионы тонн мозгов! В них изначально заложен жесточайший инстинкт самосохранения, они проливают водопады крови, при этом никого не убивая, а лишь перевоплощая из тела в тело… они принесут свои законы, свой образ жизни на Землю. Принесут, если смогут добраться до неё. Но они… – Первозург тяжко вздохнул, смежил набрякшие морщинистые веки, – они никогда не смогут выбраться из тех адовых пропастей, в которые они нырнули, избегая возмездия землян. Теперь они бесконечно сильны. Они могли бы стереть Землю с лика Мироздания. Но они никогда её не найдут!

– Да, но у них есть вся информация о Земле, – выкрикнул Иван. – Я это давно понял.

– Вся, да не вся! – двусмысленно изрек Первозург.

Иван призадумался. Он даже не мог предположить, что следует делать, куда бежать, с кем сражаться, кого спасать. Всё стало ещё хуже, ещё гадостнее. Почему это, собственно говоря, он обязан расплачиваться за грехи кучки землян, решивших поиграть в чёрную рулетку с Господом Богом, осмелившихся помериться силами с самим Творцом Вседержителем?! Проклятье!

– Не спешите с выводами, молодой человек! Земля за эти века, если она выжила, тоже, наверное, кое-чему обучилась! Она сумеет за себя постоять! – просипел Первозург, отворачиваясь от Ивана.

Тот чуть не закричал в голос. До него наконец-то дошла вся чудовищность события.

– Постоять?! Вы создали это Пристанище в тридцать первом веке. Оно совершенствовалось и развивалось сорок миллионов лет в иных мирах, да, всё так! Но ведь оно вынырнуло в нашей Вселенной, совершив обратный бросок во времени! Вы понимаете, что это означает или нет?!

– Я всё понимаю. Но я этому не верю!

– Это так! Мы сейчас в двадцать пятом веке! Здесь никто не знает, как бороться с призраками, вурдалаками, зургами и прочей нечистью. Здесь от неё нет защиты!

Первозург понурил голову.

– Если это так, то вы обречены, – сказал он буднично и тихо. – Я не завидую вам.

– И это всё?

– А что же ещё?!

– Вы обещали помочь мне!

– Ничего я вам не обещал. Но помочь, по всей видимости, смогу. Ведь ваша скрытая мина страшна для того, кто захочет воплотить вас в себя, верно?

– Так говорят, – подтвердил Иван.

– Вот здесь и может быть найден выход!

– Выход из замкнутой системы?

– Не будем спешить. Не будем играть на руку нашим врагам.

Иван растерялся.

– Ну и что же мне теперь делать? – вопросил он.

– А то, что вы и собирались делать – спасать Алену.

– А других?

– С другими у вас ничего не получится, и не пытайтесь. Большая часть тех несчастных, кого вам удалось углядеть в этом мире, лишены разума, это только плоть…

У Ивана перед глазами встала картина: откушенная женская голова, кровь на плитах, стук, хруст костей.

– Это только тела. Не больше! Из них высосали мозговую ткань тысячелетия назад.

– А как же Алена?

– Она лежала в биоячейке. Это был жертвенный резерв. Она чудом ускользнула от них. Но они всё видели, они просто дали ей немного порезвиться, они продлили игру.

Иван встал. Тряхнул головой.

– Кто это – они? Это те самые, что стояли у своего сатанинского храма на балконах, да?

– И они тоже, хотя они составляют исключительно первый слой нелюдей, простейшие ипостаси упырей, бесов… за ними много иных, ступень за ступенью.

– Человек-осьминог?

– Он всего лишь жрец низшей ступени. В последующих вам бы никто не дал побывать. Но они не подавляют даже самых низших, ибо их принцип – власть Пристанища в каждом его обитателе, каждый найдет своё место в будущей покоренной Вселенной. Всё это очень сложно, вы даже не представляете, молодой человек.

– Но почему вы сами, Первозург, не препятствовали этой вакханалии, этому кровавому пиршеству? Ведь невозможно быть немым и безвольным свидетелем вам, одному из творцов-создателей этого мира. Вы всё знаете здесь, вы могли бы отключить энергетику, вы могли бы блокировать часть, хотя бы часть систем…

– Да, мог бы. Но тогда, сорок миллионов лет назад! Чуть позже, когда они свернули Полигон, я уже ничего не мог, кроме как самоизолироваться в Чертогах, обеспечив себя на вечность вперёд. Меня спас случай. Я заметил опасность, я просто вовремя обернулся, чего не сделали другие. И теперь я для них одновременно и живой бог, которого боятся, почитают, которым пугают вновь воплощенных, и напоминание той эпохи, узник, враг. Вековечный враг, готовый выйти из заключения, как только объявится слабое место в Пристанище, и сокрушить это Пристанище. Теперь вы понимаете, для чего я так долго живу!

– Вы ждете момента?!

– Да! И они это прекрасно знают. И они знают, что такой момент рано или поздно придёт, и только я смогу уничтожить их мир, сокрушить Пристанище!

– Но ведь они…

– Они многое бы отдали для того, чтобы меня убить. Очень многое, они бы пожертвовали половиной Пристанища, больше! Но им это не под силу. Убивая меня, они нажмут кнопку самоуничтожения – здесь сложный, взаимоувязанный механизм. Но они могут убрать меня руками пришельца извне. Понимаете?

– Моими руками?! – Иван не верил ушам своим.

– Да.

– И эта бомба в моем мозгу предназначена вам?

– Да, это моя смерть.

– Тогда я ничего не понимаю! – воскликнул Иван. – Для чего им было сводить меня с вами? Устраивать эту встречу? Ведь проще… Я не могу постигнуть этой логики!

– И не постигните, – Первозург поглядел на Ивана печально, с прищуром тяжёлых век, из-под которых тысячелетней мудростью светились совершенно ясные, чистые глаза. – Я сам многого не могу постигнуть. Но я догадываюсь кое о чём…

– О чем же?

– Здесь действует какая-то третья сила. И она необычайно могущественна. Мне даже не представляются зримо рамки её могущества. Может, вам, Иван, удастся выяснить что-то. Может, только вам… Я почти поверил в Землю. В ожившую для меня Землю. И я бы хотел её увидеть своими глазами.

– Но ведь из Пристанища нет выхода?! – съехидничал-таки Иван…

– Можно выйти через вход, через стену, через крышу, можно, в конце концов, выброситься в окно, если дверь на запоре. А можно вместе с дымом просочиться в трубу. Те, кто прислал вас сюда посланцем смерти, могут очень и очень просчитаться. Но не будем спешить.

Иван тяжело вздохнул. Он начинал кое-что понимать. И теперь, когда столь могущественное существо предлагало ему союз, было особенно горько, обидно признаваться в своей собственной слабости.

– Я раб, – выдавил Иван. – Я продал самого себя, и теперь я во многом зависим от чужой воли.

– Это бред! Вы просто больны. Вы переутомились.

– Нет, это правда.

Иван неудачно повернулся, и три черепа с треском и скрежетом покатились вниз, в темноту. Чёрные своды стали ещё ниже. Что теперь говорить Авварону? Как оправдываться перед ним? Старец-монстр, Первозург не раскрыл ему никаких таких секретов, которые помогли бы разблокировать закрытый сектор. Воплощать Ивана он не собирается, понимая, что это смерть, та самая – единственная. Смерть Извне! И что дальше? Авварон в мозгу молчал или связь потерял, или боялся Первозурга, не нуждавшегося в советниках и посредниках.

– Как мне добраться до Алены? – неожиданно спросил Иван.

– Этому горю мы поможем, – ответил Первозург, – смотри!

– Куда?

– Не спрашивай ни о чём. Смотри.

Перед Иваном неожиданно возник небольшой кусок почти прозрачного «хрустального» пола. От него веяло холодом.

– Становись! Иван медлил.

– Не надо бояться. Это всего-навсего колодец. Он ведет к Д-статору, модель старая, вам знакомая. Ну, а дальше – сами знаете.

Иван встал на хрустальный пол. Тело прожгло ледяным покалывающим огнём. Он не хотел уходить отсюда, но идти было надо. Холод. Лютый холод!

– А кто такой этот грозный Балор со своими бойцами, – почему-то спросил он напоследок.

– А-а! Эка невидаль, – отмахнулся Первозург, – обычные биороботы из зоны отдыха или из Волшебных Миров, как вам больше нравится, там много всяких забав. Всё перепуталось, всё перемешалось.

– Но они ведь могли убить меня?:

– Нет! Это игра. Всё игра, поиски острых ощущений!

– Я не искал острых ощущений, – заметил Иван. И, чуть помолчав, добавил: – Я увижу вас ещё раз?

– Кто знает, – просипел еле слышно Первозург. – Идите, вам надо с ней повидаться… напоследок.

«Иван! Не уходи! Ещё рано, – прогремело гнусаво и картаво в голове, он обманул тебя, не показал входов-выходов. Не уходи! Ты должен с ним разобраться до конца!»

– Д-статор – это вход, и выход, – ответил Иван вслух.

– До встречи, – прошелестело в голове голосом Первозурга. Морщинистые губы старца были плотно сжаты.

Иван ничего не ответил. Он чувствовал, как погружается в колодец.

Хрустальный холод. Белое безмолвие, тишина, успокоение. Где он сейчас, за сколько верст и парсеков от Чертогов? Кто ответит… «Вы прошли через два подпространства и сейчас скользите по сфере-вертену вдоль направляющей оси третьего псевдопространства-уровня, молодой человек, не думайте ни о чём, не забивайте себе голову!» – скороговоркой, невероятно быстро прозвучало в мозгу. Иван всё сразу понял. Да, он многого не договорил, многого не разузнал, он не получил от Хранителя памяти ни волшебного клубка, ни ариадниной нити. Но тот будет рядом с ним, он укажет ему путь… «Да, я буду рядом… – пришло мысленное подтверждение, – но не всегда. Надейтесь прежде всего на себя!»

Ивана тряхануло так, что зубы клацнули, едва не прикусив языка. Он не удержался на ногах, повалился в пыль, паутину. Чулан, старый, грязный, пыльный, заброшенный чулан! Вставая, Иван ударился головой о что-то невидимое – искры посыпались из глаз. Он ощупал верх руками – камень, шероховатый камень. Вот подбородок, нос, губы, глаза, а вот… Иван вспомнил пустыню, неприступные горы, идолов с секретом. Всё очень просто, предельно просто! Эта часть Пристанища – зона отдыха, Волшебные Миры!

Здесь всё продумано: гуляй, развлекайся, щекочи нервишки, а надоело любой удобный миг – прыг в идола, который вовсе и не идол, а простейший, испытанный веками перебросчик Д-статор, и ты уже дома, на родной Земле, или ещё где-нибудь.

Иван вскарабкался на идола. Сдавил Контакты. Его втянуло внутрь, в ещё больший мрак. Вот теперь бы сигануть в Солнечную систему, мелькнула мысль, а почему бы и нет, чем чёрт не шутит, а вдруг Пристанище не настолько и замкнуто? Нет! Алена! Он сосредоточился, представил себе то подземелье, цепи, плиты, лик каменного жестокого бога… деталь! Позарез нужна была реальная деталь обстановки. Вот! Глаз! Халцедоновый глаз бога, чёрная щербина на зрачке, две трещины на веке – профессиональная зрительная память выручила Ивана. В голове помутилось. Кольнуло. И опять он упал, грохнулся на плиты с высоты метра в три, не меньше. Дьявол! Эти статоры совсем разболтались. Так они его и в лепешку могут расшибить при перебросе – о полы, об стены…

– Иван!

У него всё перевернулось внутри от этого родного, милого голоса. Она! Алена! Он ничего пока не видел. Приходил в себя. Но она звала его.

– Иван!

Он побрел на звуки её голоса, на звяканье железа. И он почти тут же увидел её. О, это было печальное зрелище. У Ивана перехватило сердце.

Обнаженное женское тело, беззащитное в своей наготе, светящееся во мраке, измученное, истерзанное, но несмотря ни на что бесконечно прекрасное, висело на двухметровой высоте распятое, растянутое двумя здоровенными цепями, прикованными к рукам, ноги были прижаты к стене большими ржавыми скобами. С подбородка, по груди, животу, бедрам скользила полоска… застывшая полоска потемневшей, засохшей крови. Светлые длинные волосы закрывали лицо.

– Ива-ан!

Он приблизился. И понял – она в забытьи, в обмороке, она бессознательно повторяет его имя… значит, в последние минуты, когда она осознавала себя, она звала его, надеялась на него, молила… У Ивана больно резануло по сердцу, сжало горло.

Прекрасная Алена!

Он ухватился за скобу, дёрнул. Потом ещё раз – с хрустом и хряском проржавевшего железа, выдираемого из камня, скоба полетела вниз, на плиты.

Иван коснулся ладонью её ноги – нога была холодной, но всё же не мертвенно ледяной, жизнь теплилась ещё в этом белом светящемся теле. Он припал к ноге губами. И чуть не зарыдал. Слеза, выкатившись из глаза, скользнула по щеке, упала на железо.

– Сволочи!

Иван рывком выдрал вторую скобу, отбросил её далеко – она с лязгом и грохотом покатилась по камню. Иван сейчас никого не боялся. Он готов был сразиться со всеми упырями и сверхупырями этого проклятущего Пристанища нежити. Он подпрыгнул и ухватился за тяжёлую толстую цепь, на которой висела Алена.

И в тот же момент он почувствовал, как под лопатку уперлось что-то острое и холодное. Пришли!

Он разжал руку, извернулся, обрушил кулак на чью-то уродливую голову, вырвал из лап двуручный меч и, не разбирая – кто, зачем, как – вонзил его в котлообразную грудь. Не давая противнику опомниться он каблуком перешиб ему шейные позвонки, развернул – и сломал хребет. Только так можно было общаться с этими живучими тварями. Меч пригодился. Ещё двоим, выступившим из тьмы, Иван одним замахом снес головы. Теперь он не шутил. Не играл. Не испытывал своей богатырской силушки. Теперь он крушил их, убивал, теперь он был машиной смерти – сама жизнь, сами обстоятельства заставили его отбросить все запреты и уже не давать противнику поблажек, возможности отступить или увернуться. Они хотят этого? Они получат это! Четвёртого Иван встретил рукоятью меча – раздробленная челюсть хрустнула глиняным горшком.

Следующий удар вышиб мозги из затылка, разбрызгал их по стене. С переломленным хребтом туша сползла на плиты.

– Есть кто ещё? – ледяным голосом поинтересовался Иван.

Никого не было.

– А вы кстати пришли, ребятки. – проговорил он тихо, зло, – очень даже пригодитесь.

Он перебросил трупы к стене, взобрался на них. Теперь лицо Алены было вровень с его глазами. Он откинул волосы… безжизненные полуприкрытые веки, царапина на щеке, бледные, застывшие губы. Она так и не пришла в себя.

– Аленушка-а-а!!!

Иван припал к её губам. Он целовал их долго, согревая, передавай ей свой жар, свою силу, своё тепло. И она открыла глаза.

– Иван?

– Это я, Алена! Что с тобой? Что они сделали с тобой, говори?!

– Где ты был, Иван?

– Сейчас, погоди! Погоди малость!

Он ухватился за цепь, выдрал её с корнем, с обломками цемента и кладки. Рванул другую – с ней пришлось повозиться подольше. Но и она полетела вниз. Теперь ему приходилось держать эти проклятые цепи, чтобы они не оторвали ей рук, таких нежных, слабых.

– Потерпи немного!

Он спустил её вниз. Подобрал меч, просунул лезвие рядом с её рукой в железное кольцо, надавил.

Из её глаз брызнули слезы. На губе выступила кровинка.

– Терпи Он содрал кольцо. Потом другое. Обмотал запястья разодранным краем рубахи. Обнял её, прижал к себе.

– Они скоро придут, – шепнула Алена в ухо, – тебе нельзя здесь оставаться, уходи! Меня ничто не спасет!

– Это мы ещё поглядим!

Иван осмотрелся – никого в подземелье не было. Он взял её на руки и пошёл к огромному идолу с каменно застывшим лицом и длинным понурым носом.

Это был Д-статор. Теперь Иван мог отличить перебросчики от всяких иных творений странного мира.

– Ещё немного – совсем немного, – шептал он ей. – Всё будет хорошо, всё будет прекрасно, мы вернемся на Землю, а этот мрак забудется, мы будем сидеть с тобой у камина и смеяться над прошлым, над нашими злоключениями, а скорее всего, мы и не будем вспоминать про них. Ну их к черту, к лешему! У нас будет куча детишек и свой дом – большой деревянный дом на берегу озера, среди сосен. И никто нам не будет нужен, Алена. Только ты! И только я! Ты веришь?!

Она кивнула и прижалась мокрой щекой к нему. Она верила. Она очень хотела верить.

– Сейчас вот…

Он взял её руки в свои, надавил на контактные точки за ушами идола… Мрак! Его бросило в мрак. Он сидел внутри Д-статора.

Сидел один. Но где же она? Где Алена?! «Отбой! Назад!» – приказал Иван.

Мыслеуловитель сработал.

Его снова бросило на плиты.

Она лежала возле идола, дрожала – мелко-мелко. Она была на грани обморока.

– Ты опять бросил меня.

– Да нет же, Аленка! Давай ещё раз, ну, вставай! Он поднял её, снова взобрался наверх. Контакт! Мрак! Всё повторилось. Здесь не могло быть ошибки – Д-статор её не принимал, значит, в ней было уже утрачено что-то земное, машина не воспринимала её как человека. Но почему?! Бред!

Сумасшествие! Идиотизм чистейшей воды!

Иван выбросился из статора на плиты. Обнял её, прижал к груди. Зарыдал вместе с ней. Он был в отчаянии.

– Отсюда нет выхода, – дрожащим голосом проговорила она, – для меня нет выхода отсюда. Уходи один, Иван. Уходи! Бессмысленно погибать вдвоем!.

Ты выживешь, ты вернешься на Землю, я знаю, я чувствую это… но мне нет выхода, мне и ещё…

Иван осыпал её лицо, тело поцелуями, сжимал плечи. Нет, он не собирался поддаваться судьбе-злодейке, он ещё мог постоять за себя, за них обоих! Он не отдаст её никому. Он не оставит, её здесь! Он разнесет к чертовой матери всё это поганое Пристанище! Он не оставит от него даже камня!

– Уходи! Мы останемся здесь.

– Кто это мы? – переспросил Иван. Он ничего не понимал.

– Я и твой ребенок во мне. Твой сын, Иван! Уходи! Ты ничем не сможешь помочь. Это мир обречённых. Мы обречены самой судьбой!

Иван взревел буйволом. – …

– Нет! Этого не может быть! Ты обманываешь меня! Он не хотел верить, что она была беременна, только не это, только не это! Не здесь! Не сейчас!

Потом, там, на Земле! Только не здесь!

– Возьми меч и убей нас! – попросила Алена. – Я хочу, чтобы ты жил.

Нам не выбраться, Иван. Убей, убей меня!

«Убей! Скорее убей её! – прогрохотало в мозгу. Авварон почти не картавил, не было гнусавости и сопенья в его голосе. – Убей! Ты этим спасешь её и своего сына от чудовищных, нечеловеческих мук. Через три часа наступит Чёрный Закат. С первыми лучами западающего из Тьмы ночного антисветила её начнут предавать в жертву Вель-Ваал-иехава-Зоргу Великому Всеубийце и Всеуничтожителю, Разрушителю Миров и Поглотителю Света! Нет ничего страшнее этой растянутой на всю ночь казни! Иван, пожалей её, убей!»

– Нет!!! – закричал Иван совершенно осатанев.

– Не-е-е-е-е-еттт!!! – прокатилось громовое эхо под сводами подземелья – Не-е-е-е-е-е-ет!!!

«Я тебе приказываю, раб, убей её! Убей эту падаль, не стоящую моего внимания!» Адская боль пронзила Ивану затылок. Молнией прожгло всё тело. Он выронил Алену, упал рядом, забился в конвульсиях.

Алена подползла к нему, приподняла голову, положила на свои колени. Её лёгкая, тёплая рука прикоснулась к мокрому лбу.

– Иван, что с тобой, что-о?! – слов почти нельзя было разобрать, её тоже трясло, она была на грани.

– Ничего! Всё нормально! – Иван высвободился и стал медленно приподниматься.

Он уже встал на колени, упираясь руками в плиты, когда новая, ещё более острая волна боли накатилась на него, опрокинула, распластала.

– Ива-а-ан!!! – закричала Алена срывающимся голосом.

– Ничего, ничего, Аленка, – пролепетал он еле слышно… Это был тот час, когда надо было или умереть или вытерпеть. Иван не мог, не желал более оставаться рабом этого негодяя, этого лживого колдуна, убийцы. Или сейчас, или никогда. Или они уйдут отсюда вдвоем, или они останутся здесь.

Останутся мертвыми!

– Господи! Спаси и укрепи, не дай пасть духом изменившему Тебе! Прости несчастного, слепого, отринувшего Тебя, – бормотал Иван себе под нос, укрепи и спаси!!!

– Что ты городишь! Что с тобой?! – Алена была в полуистерике, ей казалось, что милый, любимый сошёл сума, что его терзает легион бесов. Для неё это было страшнее собственной смерти. – Ива-ан! Опомнись! Приди в себя!

«Встань! И убей эту тварь! Убей эту мертвечину, вылупившуюся из ячейки через миллионы лет! Убей – и ты воскреснешь! Обретешь всё! Встань! Убей»

Медленно, словно голем, словно зомби, заговоренным трупом вставал Иван. Незрячие глаза его блуждали взглядом по стенам и плитам. Отыскивая что-то. Неуклюже, будто преодолевая сопротивление собственного тела, он нагнулся за мечом, поднял его, воздел над собой. Повернулся к Алене.

«Убей её! – вонзалось тысячами шипов в мозг. – Убей!!!»

– Иван! – она припала к его ногам. – Убей меня; И спасись сам!

Его руки налились звериной силой, хрустнула рукоять, накренилось хищное лезвие. Вот, вот она нежная тонкая шея, вот белая открытая грудь, сейчас острое жало пронзит её… Замах был небольшим, но его должно было хватить, чтобы лишить её жизни, чтобы навсегда повергнуть эту прекрасную плоть во мрак. Меч стал опускаться…

«Убей!!!»

…В последнюю секунду Иван чудовищным, нечеловеческим напряжением воли вывернул кисти рук немного влево – меч вонзился в плиту. Задрожал крупно, угрожающе, загудел. Иван рухнул наземь. Он был без сознания, невыносимая боль выбросила его из мира яви.

– Он больше не властен над тобою, – прозвучало в голове. Это был находящийся за сотни парсеков отсюда Первозург. Его голос привел Ивана в себя, оживил.

– Кто он? – машинально переспросил Иван, еле шевеля разбитыми губами.

Его голова лежала на коленях у Алены, прекрасная женщина уже не плакала, она только смотрела на него в упор, не отрываясь, почти не моргая, она хотела насмотреться на него – кто знает, что их ожидало дальше. Она не слышала внутренних голосов.

– Я не знаю, кто, как его зовут, какое место он занимает в Пристанище или вне Его, – пояснил Первозург, – но я предполагаю, что это и есть та самая третья сила, которая везде вмешивается и хочет непонятно чего. Пока непонятно.

– Ясно, – пробормотал Иван, – всё ясно! – И добавил, ни к кому из присутствующих и отсутствующих не обращаясь: – Господи! Это ты спас меня.

Спасибо Тебе!

Он отходил после неимоверных болей, приходил в себя.

– Скоро они явятся, – тихо сказала Алена, – и уведут меня.

– Пусть только попробуют, – простонал Иван.

– Ты слаб, они смогут убить и тебя. Надо было уходить раньше… До Чёрного Заката осталось совсем немного. Нам надо попрощаться, Иван! И зачем мы только дали жизнь ему?!

– Не хорони никого раньше времени, – сказал Иван, приподнимаясь на локте. И тут же провалился в забытье.


Он очнулся в кромешной тьме, на каких-то острых осколках, камнях. Всё тело болело. Но он не чувствовал слабости. И снова его воскресил внутренний голос – голос Первозурга.

– Иван, тебе надо уходить! Нам надо уходить!

– Нам?! – переспросил Иван.

– Да, нам. Я тебе всё потом объясню!

– Без Алены я никуда не пойду. Я сдохну здесь, не сделаю и шага!

На некоторое время голос пропал. Но Первозург, видно, решил довести всё до конца.

– Она спасла тебя, Иван, – сказал он, – это она, из последних сил переволокла тебя сюда – в угол тьмы, здесь скрещиваются телепатоволны, это незримый для нечисти угол, они тебя не смогли заметить, прошли мимо, понимаешь?

Значит, она стала разбираться в этом мире. Алена, Алена… И всё же надо уходить!

Иван встал, расправил плечи. На ощупь он пошёл вдоль стены, опираясь о неё, натыкаясь на валуны, выступы. Через две минуты он прибрел к идолу, к Д-статору. Но он даже не взглянул на машину. Он нагнулся, поднял меч, потом другой, развёл руки и с силой ударил одно лезвие о другое посыпались искры. Мечи выдержали.

– Я не уйду без неё! – сказал он громко, вслух, никого не боясь.

– Хорошо! – в голосе Первозурга звучало сомнение, внутренняя борьба, – Хорошо, Иван! Чем смогу, я помогу тебе! Но ты должен знать правду.

Согласен ли ты её знать? Не боишься ли ты её – это страшная правда, некрасивая правда!

– Я согласен, – сказал Иван, – правда – она всегда правда, к ней можно не прибавлять эпитетов. Говори!

– Ты никогда не выведешь отсюда Алену. Это говорю тебе я, создатель этого мира. Она никогда не выйдет отсюда, она обречёна жить и умереть здесь, понял?! Ты можешь остаться с ней, разделить её судьбу. Но выйти ты сможешь только один… И ты знаешь, тебе надо выбраться отсюда. Земля в опасности! Ты один сможешь предупредить человечество о грозящей ему катастрофе… Если оно ещё существует, конечно! Ты забыл об этом? Что для тебя важнее?! Отсюда выйдешь только ты и… Алене выход закрыт, это правда.

– Это ложь!!! – закричал Иван.

– Это правда, – тихо повторил Первозург.

– Я погибну вместе с ней! Я не уйду отсюда!

– Погоди, – ещё тише начал Первозург, – погоди, Иван. Есть одно промежуточное решение. Слушай. Я не верю, что тебе удастся вырвать её из клещей жрецов, ты можешь вообще испортить всё дело. Но знай. Алену можно спасти одним – её надо вернуть в её прежнее состояние спящей красавицы.

– Я не понимаю тебя, – Иван ещё раз опробовал мечи, взметнув их вверх, поймав, выписав в воздухе тройной веер Чёрного бога Кришны – запредельной сложности мечевой приём.

– Поймешь! Её надо снова поместить в биоячейку. Усыпить. Если ты сумеешь выкрасть её и донести до Межузлового Яруса через три шлюза-переходника, если ты сможешь открыть ячейку – она спасена. Она будет спать столько, сколько надо – ты вернешься сюда через десять, двенадцать, тысячу лет, но она не изменится, она будет такой же молодой и прекрасной.

Это не чудеса, Иван, это техника тридцать первого века. Решайся! Или мы уходим… или ты уходишь или ты идешь за ней. Нельзя жить в вечном раздвоении, Иван, нельзя!

– Я готов! – тут же ответил Иван. И горькая усмешка скривила его губы.

– Но кто помешает им уничтожить ячейку?

– Это моё дело, Иван! Никто лучше меня не знает Пристанища. Биоячейка будет самая скрытная. Кроме того, я её заблокирую на уровне Чертогов.

Поверь, это коды, недоступные даже сверхразумным обитателям Пристанища, они тысячелетиями будут ходить совсем рядом, вокруг да около, но не смогут отыскать этого места. А если отыщут, они никогда не разомкнут кодовых межпространственных замков. Кроме того, ячейка обладает способностью ускользать в иные уровни и ярусы по сложнейшим заданным орбитам, понял? Или ты забыл, как программировал свою капсулу, перед посадкой на эту «планету»?

– Помню, – ответил Иван.

– Твои коды – это лепет младенца-грудничка в сравнении с кодами ячеек.

Ну, решайся!

Сноп искр снова вылетел из-под лезвий мечей.

– Я верю тебе, Первозург, – мрачно ответил Иван, – я готов на всё. И я вернусь за ней.

– Вернешься. Коли сам не погибнешь, её не погубишь, и…

– И – что ещё?

– А вот это ты узнаешь позже. Игра пока не окончена. И третья сила, та, что владела тобою, не отступилась, знай это.

Перед глазами у Ивана встала злобно-поганая рожа подлеца Авварона, этого гнусного колдуна-крысеныша, горбуна-телепата, темного порождения Пристанища. Иван знал – этот не отступится. Он вывернет его наизнанку, выпотрошит, выведает всё, а потом погубит. Но ещё не вечер! Поглядим, кто кого!

– Я готов! – твёрдо произнес Иван. – Подскажи мне путь!

– Смотри. Смотри перед собой! Только перед собой!

Иван скрестил руки на груди, не выпуская мечей.

Хрустальный лед появился будто по мановению ока. Колодец. Надо погрузиться в него. Первозург выведет его. Вперед.

Иван ступил в холод, ледяную прозрачную ясность, тишину. И его сразу же понесло вниз.

Чёрный Закат.

Это было необычное зрелище.

Иван чуть не ослеп от чёрного света. Он и прежде сталкивался в Пристанище с подобным явлением. Но сейчас… накал чёрного света превышал всё возможное. Прозрачный Мрак! Ослепляющая Чернота! Непостижимая Тьма! Всё видно – видно даже лучше, чем при свете солнца или самых мощных ослепительных приборов. И всё же он не мог раскрыть глаза, он щурил их, прикрывал локтем. Он даже на миг не решался выпустить из рук мечи.

– …и вот эта минута пришла, о, богочеловеки, избранные Всевышним Всеразрушителем! Мы возносим нашему Покровителю одну из последних жертв и говорим, о Властелин Мироздания, скоро дети Твои станут хозяевами пастбищ Твоих по всем вселенным, и источник Белого Зла – обитель недолюдей, предчеловеков сокрушена будет, обращена в пыль, и кровью её обитателей обагрим мы твои губы и щеки. Великое Предначертание Извне исполнилось…

Иван видел тысячи невообразимых чудовищ – медузообразных и вместе с тем волосатых, шестипалых, вытянутых, дрожащих, сотрясающихся. И у каждого из этих чудищ был разверзнут череп. И выглядывал из него, покачиваясь на длинном скользком полупрозрачном теле червь-паразит с кроваво-красными глазенками и отвратно-желтым клубком мозга. И покачивались эти черви в одном ритме.

Огромный, невообразимо гигантский амфитеатр возвышался со всех сторон.

Кольцами стояли и сидели чудовища, не было им ни счета, ни краю. Посреди амфитеатра на круглой площадке из чёрной дыры торчали сотни острейших игл.

А рядом ползал двуглавый червь с мохнатыми рыбьими плавниками, Он-то и вещал, не открывая клювообразного рта.

– Нет! Это всё не то! – мысленно закричал Иван. – Я не туда попал! Ты не туда привел меня, Первозург! Там всё другое!

– Молчи! – отозвался тут же Первозург. – Молчи! Ты попал туда, куда надо. Это просто иная ступень. Эти твари присутствуют одновременно везде, ты поймешь ещё это. Они растекаются по пространствам и измерениям. Но это именно они. В каждом пространстве они выглядят иначе. Но жертву убивают на всех тридцати трёх ступенях. Казнь-жертвоприношение длится всю Черную Ночь.

Жертва испытывает мучения каждой ступени. Это страшно, Иван. Но это так.

Гляди, не пропусти мига. Здесь может решить дело одна секунда!

Черви-паразиты дрожали всё сильней, их уже начинало бить в судорогах.

Но ритм ускорялся. Иглы очень медленно выступали из площадки с дырой. А сверху… сверху, ничем и никем не поддерживаемая, спускалась она, ещё тише, чем выползали иглы, словно в страшном замедленном сне.

– Сейчас ты в невидимой и неосязаемой капсуле, Иван, понял? Но стоит тебе сделать движение, капсула лопнет. И всё будет зависеть только от тебя.

Гляди, Иван!

– Я всё понял! – Иван был готов к смерти. Он был готов умереть на каждой из тридцати трёх ступеней по тридцать три раза. И ничто его не могло остановить.

– …Священные Острия пронзят жертву, и каждая кровинка её омоет Черную Душу Вель-Ваал-иехава-Зорга Всеуничтожителя и Переустроителя Мироздания. Это ещё один шаг, это один из последних шагов. Всеобщее Воплощение станет общим законом всех и каждого во всех мирах и пространствах. И воплощаемы будут низшие в высших, служа питательным слоем для Избранных Всетворцом-Разрушителем. И придёт время наше, и Чёрное Благо разольется повсюду, и воцарится Чёрный Свет…

– Не воцарится! – закричал во всю глотку Иван. Он рванулся вперёд. И ощутил, как лопнула капсула, как стал он открыт для всех, как разом повернулись в его сторону тысячи прозрачных червей-паразитов, тысячи просвечивающих голов с огненными глазами. И ощутил он чудовищный гнет психополя, гнев, грозящий сокрушить его, смять. Щиты! Щиты Вритры!

Алена застыла над остриями игл. Ещё мгновение… Но Иван уже мчался к ней. Он на бегу ссекал прозрачные головы, он ступал на разверстые черепа медузообразных чудищ, отталкивался, перепрыгивал через них. Он достиг площадки раньше, чем из прохода выступил отряд одетых в чёрное двуногих страшиле гребнями на головах и трезубцами в каждой из шести лап.

– Получай, гадина! – одним ударом Иван ссек обе головы жирного червя-жреца, смахнул останки в чёрную дыру.

– Алена!

Он подхватил её, вырывая из щупальцев незримого поля, тащившего её к погибели, к пытке, к мукам.

– Иван! – она прильнула к нему на мгновение, но тут же отодвинулась, понимая, что может отвлечь его, погубить. Она была в полном сознании, она всё видела, всё понимала… но она была отрешена, она уже приготовилась умереть, ведь ничто не могло её спасти. И вдруг…

– Молчи! – Иван поглядел на неё, останавливая взглядом, придавая ей сил и надежды. – Иди всё время за мной.

Он на миг застыл, потом превратился в смерч, в живой водоворот. Алена никогда не видела ничего подобного. Ей показалось, что она уже умерла и ей мерещится это.

Мечей не было видно. Они растворились в воздухе. Зато было видно, как разлетаются по сторонам гребнистые головы – они уносились по незримой спирали и вслед им летели обрубки лап с трезубцами. Иван вошёл в состояние «машины смерти», и теперь его могла остановить только сама смерть. Фонтаны зеленой и желтой крови вздымались к черному небу, под Чёрное потустороннее светило. Одна за другой исчезали в черепах чудовищ головы червей-паразитов.

А меж тем Иван – человек-смерч – сметая всё на своем пути, превращая в кровавое месиво любую плоть, попадавшую под мечи, быстро продвигался вперёд… По колено в зелено-желтой жиже вслед за ним, словно зачарованная брела Алена. Она ещё не могла поверить в возможность спасения. Но она шла! Шла за ним – своим единственным, своим любимым, отцом её будущего сына. И теперь она верила, что он её спасет, что он вытащит её из этого гнусного логова червей, возомнивших себя богами. Бой, смертный бой! И ничего иного! И один в поле воин!

Иван сам не знал, куда он идёт. Теперь его вела интуиция. Лед, хрустальный лед, как бы он мог выручить их обоих. Но, судя по всему, Первозург сейчас ничем не мог помочь. Сколько он ещё продержится? Надолго ли хватит его сил? Не думать. Не думать об этом! Прочь сомнения! Иван крушил нечисть безжалостно и жестоко, он прокладывал себе дорогу в живой стене – трещали кости, хрустели хрящи, рвалось и лопалось мясо, свисали жилы, падали отсеченные головы. Он шёл вперёд!

– Иван, хватит! Остановись! – молила его Алена. И еле поспевала за ним. Её выворачивало ото всей этой гадости. Ей уже было жалко своих мучителей, этих жаждавших её крови чудовищ.

Но Иван не слышал её. Он знал одно, остановишься – смерть! И он прокладывал просеку, прорубал дорогу в гадком, отвратительном живом лесу.

Он не боялся чёрной работы.

Когда они взошли на самый верх, достигли края чаши амфитеатра, Алена была без сил, она падала, она не могла сделать ни шага. Иван оглянулся, подхватил её на руки, не выпуская мечей. В голове у него еле слышно прозвучал голос Первозурга: «Скорее! Скорей! Я не могу их долго удерживать!» Иван представил, как сотни тысяч оцепеневших гадин, мерно раскачивающихся, жмущихся друг к другу, бросятся на него, парализуют его волю. Это конец! Он не сможет противостоять им.

Иван увернулся от трёх коротких копий-гарпунов, брошенных в него одновременно с трёх сторон. Опустил Алену. И тремя точными ударами обезглавив невесть откуда вынырнувших черных стражников. Четвёртому он двинул в челюсть, да так, что тот перелетел через край чаши… и внезапно пропал.

– Иван, бежим туда! Алена тянула его за руку.

– Ты что, там высота безумная, там обрыв!

– Да нет же! Скорей!; Она первой шагнула через край. И… растворилась в молочной белизне.

Но Иван держал её руку в своей, он чувствовал её тепло. Прежде, чем шагнуть в белизну, он отбросил один меч, а другим рассек надвое ещё одного гребнистого – тот развалился молча, не успев даже раскрыть своей клювастой пасти.

– Прощайте, богочеловеки! – крикнул Иван напоследок.

И последовал за Аленой.

Белизна была всего-навсего плёнкой. А за ней стоял шар.

Шар-переходник, шар-шлюз. Иван сразу узнал его. Таких в Системе было пруд-пруди. Откуда он здесь? Не время заниматься расследованиями, не время!

– Осторожно, Иван!

Из-за молочной плёнки высунулась огромная шестипалая лохмато-когтистая лапа, потянулась к Алене… Но тут же безвольно обвисла, а в следующий миг полетела куда-то вниз – Иван поглядел на лезвие меча, на нем не успело задержаться ни кровинки, удар получился отменный.

– Быстрей! – торопила Алена.

У шара не было дверей. Надо пробовать! Иван ткнулся в него, отскочил, зашел с другого бока – опять неудачно. И уже две лапищи выскользнули из-за перепонки, следом показалась чудовищно-страшная голова с тремя глазищами и жвалами вместо подбородка. Интересно, а это с какой ещё ступени? – подумал Иван. И проткнул средний глаз. Ударила струя фиолетовой пены. Голова поникла. Но руки шарили, искали жертву.

– Получай, тварь! – Иван ссек поганые лапы. И запрыгнул на шар.

– А я?! – жалобно спросила Алена.

– Погоди!

Иван пробовал поверхность шара руками, головой, он наваливался на неё грудью. Наконец, он встал, подпрыгнул… и провалился в шар. Уже на лету он расставил руки, еле успел удержаться.

– Алена!

Иван свесился вниз, подхватил её, подтянул. И в тоже время мохнатая лапища ухватила её за лодыжку, потянула. Меч! Где меч?! Иван на миг растерялся, ведь меч был в шаре, в шлюзе-переходнике! Он ребром ладони, чуть не вываливаясь наружу, ударил по лапе – кость хрустнула, переломилась, но когтистые страшные пальцы не разжались.

– Ах, ты, нечисть поганая! – Иван ударил ещё раз, ещё. Уже не менее двух десятков лап тянулись к ним. Оставались считанные мгновения. Меч! Где меч?!

– Иван! Держи!

Каким-то чудом она смогла зацепить рукоятку, вытащить меч из шара.

Ивану хватило доли секунды, что бы перерубить ближайшие лапы, отсечь их.

Только после этого он ударил по той, что сжимала ногу Алены.

Они так и ввалились в шар, с мохнатым придатком. В полумраке переходного шлюза Алена прижалась к нему. Впилась губами в его сухие и пылающие губы.

– Я знала, что ты придешь за мной, – шептала она, обдавая горячим дыханием, – я верила!

– Нам нельзя останавливаться. Пойдем!

Пойти не удалось. В шаре было тесно. Надо было ползти. И они поползли.

Теперь Ивана нисколечко не удивляло, что внутри небольшого шара, имевшего в поперечнике не более трёх метров, заключались длиннющие ходы-лабиринты, ответвления, колодцы… свёрнутое пространство, этим всё сказано. Хархан!

Сколько сил он потратил на Хархане, чтобы хоть немного разобраться с этими проклятыми многопространственными мирами. И вот, пригодилось же! Правы были «серьёзные» люди!

Через два десятка метров лаз расширился. Иван уперся лбом в мягкую, шерстистую перегородку. Нажал, и прорвал её. Большая и светлая овальная комната была чиста, безжизненна. Туда ли надо? Иван надавил сильнее, прополз в комнату, втащил Алену.

– Ну и что дальше? – спросила она. Иван молча указал ей на чёрную лапищу, обрубленную почти у кисти, но так и не разжавшую пальцев.

– Ой! – она вздрогнула. – Я и забыла в суете! Боже, страх какой!

Иван осторожно взял её за ногу, чуть ниже колена. Потом попробовал, хватку мертвой лапы. Хватка была железной. Он один за другим, не разогнул, а отломал пальцы, отбросил пакость в угол. Один палец поднёс к глазам. Так и есть. Кость странная, не органика. Это кремниевые соединения. Вот ведь нежить, она и есть нежить! Но мясо, сухожилия, нервы, вены… всё органическое, живое. Не врал Первозург, не обманывал – это искусственные создания. Природа, Господь Бог просто не могли породить таких чудовищ… А почему, собственно, не могли?! Иван окончательно запутался.

– Нет, ты только погляди! – Алена первой замечала всё. У неё было просто-таки нечеловеческое зрение, удивлявшее Ивана – профессионального поисковика и следопыта.

Теперь он видел, что стены комнаты медленно раздвигаются. Вот это да!

Впрочем… ничего особенного, этого и надо – было ожидать. Безжизненная овальная комната была безжизненной, пока в неё не попали люди. Как только датчики их засекли, механизмы «комнаты» пришли в действие. Но что дальше?

Первозург говорил про какие-то три шлюза. Где они? Ладно, первый прошли. Но есть, наверное, ещё два. Иван не знал, что делать, но и голосов он не слышал. Первозург куда-то пропал.

– Иван! – Алена вцепилась ему в руку. – Иван, мы спасены!

– Спасены? – Иван оторопел.

– Да! Спасены! Гляди!

Уже не было никакой комнаты. Освещение ослабло, со всех сторон на них наваливался полумрак, за ним кромешная тьма… Но из этой тьмы высвечивался матовым огромным, исполинским боком шарообразный звездолет. Земной звездолет тридцать первого века! Иван сразу его узнал, – Идем скорей! – спешила Алена. Она не могла ещё поверить в спасение.

– Бежим!

Они бросились к звездолету. Иван знал, где примерно должен был неярко вспыхнуть спасительных свет, где должны были выявиться из тьмы и полумрака «падающие снежинки» – вон там, под этим боком, под сферическим выступом!

Ещё немного? Совсем немного, несколько десятков метров, несколько шагов!

– Стоять!

Оглушительный приказ прогрохотал со всех сторон одновременно. Из тьмы выступили высокие неясные тени с множеством шевелящихся конечностей. Иван не сразу понял, что это всадники. Откуда они в Спящем мире?! Демоны!

Безликие и безглазые демоны. Но ведь Утро не наступило! Мир не пробудился!

Почему они здесь?! Десятки вопросов молнией промелькнули в мозгу.

– Иван, я боюсь! – Алену била крупная дрожь. И её состояние было понятно – так влипнуть за несколько шагов до спасения.

Они замерли. Они не могли сделать ни шага вперёд – тысячи каленых тяжёлых стрел смотрели на них из тысячи литых арбалетов.

– Не бойся, Аленушка, – Иван обнял её за плечи, привлек к себе. – Это биороботы, фантомы, это игрушки, заводные игрушки Волшебных Миров. Они не причинят нам зла, они могут напугать, пощекотать нервишки, но… Пойдем!

Он сделал совсем маленький шаг вперёд.

И тут же тяжёлая пятикилограммовая стрела вонзилась в глинистую почву рядом со ступней, натужно загудела, задрожала.

– Это не игрушки, Иван, – прошептала безжизненным голосом Алена. В ней словно оборвалось что-то, связывавшее её с миром, с жизнью.

– Это биороботы! Они не смогут причинить зла человеку! Они запрограммированы на непричинение ему зла. Ты же знаешь, ты была в зонах отдыха и развлечений, Алена! Что ты молчишь?! Ведь это ты из тридцать первого века, а не я!

– Это не игрушки, Иван!

– Испытаем!

Он сделал ещё полшажочка вперёд. И еле успел отдернуть ступню. На этот раз стрела должна была пробить её, спасла только отменная реакция.

– Да, что-то не похоже на игры, – глубокомысленно произнес Иван. – И что теперь?! Они же не подпустят близко, как же нам пройти туда?! – Он кивнул в сторону звездолета.

Кольцо всадников-демонов медленно сжималось. Неумолимая смерть глядела на них со всех сторон из прорезей в железных шлемах. За десять-двенадцать метров от них всадники замерли. Вперед выехал один – на вороном шестиногом чёрном жеребце с огненно-красной развевающейся гривой. В руках у всадника были зажаты два меча с секирообразными лезвиями, в каждом было по три метра длины. Мечи хищно сверкали в полумраке, отливали синими искрящимися отблесками.

– Я убью этого жалкого червя, – проскрежетало из-под шлема, – а жертву мы вернем на оскверненный алтарь! Предначертанное Извне должно свершиться!

– Ты сам жалкий червь! – выкрикнул Иван. Он снова отстранил Алену от себя. Вышел вперёд. Плевать, биороботы это, нет, черти рогатые, вурдалаки, оборотни, плевать! Иван начинал костенеть, превращаться в «алмазную палицу Индры». Он готов был в очередной раз пожертвовать пятью, десятью годами жизни, но не отступать. Клок волос упал ему на глаза – седые, совсем седые, ни одного русого! Он уже старик! Что же будет дальше! Это выше его сил.

Выше! Но он встанет выше самого себя! Сейчас он уже не человек. Сейчас он бог! Он посланец Бога! Он ощущал, как кожа наливается незримым металлом, как твердеют мышцы, как вырастают над телом поля – хрустальные щиты Вритры, рубиновые панцири Кришны. Господи!

Вседержитель! Спаси и сохрани! Иван приложил руку к груди – вот его главный щит и панцирь – крест, Святой Православный Крест! Он сам изгнал из себя нечистую силу, зло, подлость, тщету, гордыню… Он чист теперь перед Богом.

И Бог не оставит его!

– Сгинь, поганое отродье!!! – Иван трижды перекрестил мрак.

Огромный венец вороньих перьев дрогнул на шлеме демона, искры посыпались с доспехов, пугая вороного жеребца. Вздыбился он, чуть не сбросив всадника… но пошёл вперёд, на Ивана.

Мечи сверкнули над головой, взвизгнула сталь. Две сотни тяжеленных стрел скользнули по незримой преграде, защищающей кожу. Отлетели, калеча лошадей, пробивая панцири.

Иван стоял, не шелохнувшись. Неистребим рос-вед в минуты наивысшего своего взлета. Неистребим и неуничтожаем! Единицы из десятков тысяч учеников доходили до вершин мастерства. Но совсем немногие, избранные, опирающиеся на плечи великих предков поднимались выше вершин, воспаряли.

Иван ещё сам не знал своих сил и способностей, он не испытывал судьбы. Но чувствовал в себе ту силу, что вывела человечество из зверино-первобытного существования, вывела и повела к Богу. Эта сила переполняла его. Может, именно благодаря ей он был одним из немногих неистребимых десантников-смертников, сверхлюдей, обречённых на погибель рано или поздно.

Он выходил живым из заварух, в которых никто не смог бы выжить. И он, всё помня, всё понимая, не тешил себя иллюзиями, он знал – за ним стоят Силы Добра и Созидания, Они его ведут и хранят. Им он обязан всем! «Иди и да будь благословен!»

Он не стал выжидать. Ещё сотня каленых стрел отлетела, скользнув по непробиваемой коже. Выпал из руки демона сверкающий меч, отлетел далеко в сторону, пронзил грудь шестиногой пепельной кобылы – рухнула она, роняя всадника.

Но Иван не видел этого. Он медленно шёл вперёд.

Второй меч он выбил из рук демона, резко выбросив вверх кулак – удар пришелся в голомень, меч переломился на две части. И тогда Иван, втянув голову в плечи, прыгнул вперёд, под грудь шестиногого жеребца. Он не дал сатанинскому животному опомниться.

Ухватив его за передние ноги пониже торчащих молотами суставов, Иван разорвал жеребца чуть не надвое – из разверзнутой груди, сквозь решетку перекореженных ребер вывалились наземь потроха – мерзкие, вонючие, дымящиеся. Следующим движением Иван завалил жеребца набок вместе с всадником. С этим было покончено.

Остальные сжимали кольцо. Перевес был явно на их стороне.

Иван еле успевал уворачиваться от стрел. Те, что попадали в него, не пробивали «алмазной» кожи, но они причиняли сильную боль. Да и, в конце концов, одна из них могла нащупать уязвимое место в «алмазной броне».

Иван видел ясно – он продержится от силы полчаса. Его всё равно сомнут, раздавят. А после этого возьмут её, Аленку… Надо не дергаться зря, надо целенаправленно пробиваться к выступу, к спасительной «дверце».

– Иван! Стой!

Алена подбежала к нему, прижалась к спине. Горячо задышала в ухо.

– Есть выход! Продержись ещё немного! Мне надо нащупать код. Звездолет может управляться извне, Иван, В тех случаях, когда люди, вышедшие из него, терпят бедствие, когда они в опасности. Понимаешь? Но надо знать код. Я перепробовала всё… Он откликнулся. Он уже почти подчиняется мне! – Иван отбил рукой двухпудовое копье. Потер локоть. Он всё же шёл к входу. И медленно, сантиметр за сантиметром, вершок за вершком тащил её. Он сейчас надеялся только на себя. У них был примерно один шанс из ста тысяч.

Но он не мог упустить этого шанса.

– Иван! – радостно закричала Алена. – Он отозвался. Он подчинился мне.

Это спасение!

Два копья одновременно вонзились у её ног в глину. Третье просвистело над головой, рухнуло метрах в пяти.

– Жечь! Жечь их! – кричала она во всё горло. – Жечь!!! Иван глазам собственным не поверил, когда серая, матовая махина, когда эта висящая над землей исполинская шарообразная пирамида Хеопса сдвинулась с места и тихо, плавно поплыла к ним. Он не видел, как разверзлись люки и клапаны, он видел только острые стрелы голубого пламени и красные вспышки, в которых один за другим погибали всадники-демоны.

– Жечь!!!

Алена истерически хохотала. Всё накопившееся напряжение вырвалось наружу сразу. И она не могла совладать с собой.

Иван подхватил её на руки, понес к выступу. Ему было сто раз наплевать на то, что творилось вокруг. Его слух не отвлекало бешеное ржание сатанинских лошадей, лязг металла, вопли, стоны, хрипы, сипы. Вокруг шла бойня – демонов истребляли безжалостно и методично, без напряжения. Для боевого комплекса звездолета это было не самой сложной работенкой.

Прежде, чем они подошли к сферическому выступу, прежде, чем высветился круг и посыпались сверху лёгкие, неосязаемые снежинки, с демонами было покончено – посреди мрака Спящего Мира лежали груды расплавленного железа, трупы черных и пепельно-серых лошадей с острыми, раздваивающимися копытами… и всё – бестелесные демоны не оставили после себя ничего.

Иван не заметил, как оказался в зале, как прошествовал с Аленой к стене, как та приняла его и повела по светлому коридору. Он уже летел, летел приближаясь к центру управления, к рубке звездолета. И Алена летела за ним, придерживаясь за его руку. Земля! Иван, что было мочи, воображения и памяти, представлял Землю – её горы, океаны, леса… её Золотые Купола. И он уже видел, как из мрака и пустоты приближается к ним крохотная голубая точка. Это она! Это Земля!

– Иван, где мы? Я ничего не понимаю, я ничего не вижу! Тьма! Почему я не вижу ничего?!

Иван обернулся к Алене. Глаза её – серые, прекрасные, чуть влажные были широко раскрыты. На лице застыло удивление и боль.

– Аленка! Это Земля! Мы летим к ней! Мы вырвались из адского плена. Мы спасены!

Она замотала головой, волосы закрыли её лицо.

– Я ничего не вижу, Иван! Но почему?! За что?! Иван недоуменно уставился на неё.

– Почему он отвергает меня?! – кричала Алена. – Я не хочу! Я не хочу больше страха, болей, горя! Я хочу на Землю!

– Ты видишь меня? – спросил Иван.

– Нет!

– Ну вот же я! – Иван взял её руку и ладонью провёл по своему лицу. – Вот же я!

Она зарыдала, сотрясаясь всем телом. Слезы покатились из-под век, плечи затряслись, руки впились в Ивановы плечи. Ей было плохо, совсем плохо!

– Что с тобой? Что с тобой, Аленка?! – волновался Иван.

А Земля приближалась. Она становилась всё больше. Уже были видны крупные города-музеи, белые нити, пена океанского прибоя, облака, ползущие над озерами…

– Иван! Он не принимает меня! Он не доставит меня на Землю. Понимаешь?

– Кто – он?

– Звездолет!

– Но почему?!

Алена зарыдала ещё горше. Лицо её перекосилось, губы посинели.

– Значит, они вживили в меня что-то, понимаешь?! Он подчинился мне, когда я была снаружи, защитил. Но здесь, внутри он прощупал и тебя и меня, он прозондировал, просканировал нас обоих – так и должно быть, звездолет может подчиняться только людям, только землянам, понимаешь. Тебе он показал маршрут, твой же маршрут, который ты наметил, по которому надо было переместиться в осевом или который надо было пронырнуть в подпространстве. А мне нет… Он счел меня чужой. Это неспроста! – Она всхлипывала, глотала окончания слов, размазывала слезы по щекам. – Со мной что-то случилось во время сна. Ведь я спала в биоячейке, да? Ты ведь узнал об этом?!

– Да, ты спала! – ответил Иван.

– Или я стала чужой?! Помнишь, Иван, – глаза её незрячие широко раскрылись, зрачки стали чёрными, огромными, – помнишь этот колдун называл меня мертвой?! Это, наверное, правда?! О-о, я боюсь, Иван, мне страшно.

Спаси меня, Иван!

– Но я вижу Землю! Вот она! Я обниму тебя крепко-крепко, и мы полетим туда, к морям, к облакам, к Куполам! Она стихла внезапно. Застыла в его объятиях. – Нет, Иван! Он возьмет только тебя! Меня он оставит!

– Неправда!

– Правда!

В глазах у Ивана сверкнули Золотые Купола. Он проплывал над Россией.

Над Великой и Святой Россией – Обителью земной Вседержителя и Пресвятой Богородицы.

Родная земля была рядом – казалось, протяни руку, вот она, вот она, земелюшка, Русь, Родина, спасение… ему оставалось одно: мысленно включить двигатели звездолета, перетерпеть несколько неприятных минут, секунд, и очутиться там, на Святой Руси! Как же это страшно! Как это тяжко! Иван готов был умереть, но вернуть её туда. Но не мог! Он не мог спасти ни её, ни своего будущего сына. Он скрежетал зубами, мотал головой из стороны в сторону и длинные седые пряди снежным ореолом бились вкруг его лица.

Господи, за что?! За что же муки такие?! За что испытания?! Погуби меня! Но спаси её. Вот Земля! Вот!!!

Он почувствовал, как её рука ускользает, как она отплывает по тягучему мягкому воздуху от него, уплывает, растворяется… Нет! Только не это!

– Нет!!! – закричал Иван во всё горло. – Наза-а-ад!!! Он явственно представил светлый зал. Закрыл лицо руками. Когда он убрал руки, они сидели посреди зала. Алена молчала. Лицо её было печальное, но светлое, и оттого ещё более прекрасное.

– Не печалься, любимая, – прошептал ей Иван.

– Из Пристанища нет выхода, – проговорила она не своим голосом. – Для меня…

– Выход есть! – закричал на неё Иван. – Вставай!

– Зачем?

– Пора идти!

– Мы погибнем, если выйдем наружу. Там смерть! Там повсюду смерть!

Иван обхватил голову руками. Надо было искать выход. Искать во что бы то ни стало. Где же Первозург? Где Программа, дьявол её побери!

– Здесь есть анабиокамера?

– Нет! – отрешенно ответила Алена.

– А биоячейки?

– Нет! Это простой звездолет! Биоячейки там, за бортом. Но ты их никогда не найдешь, для этого надо знать биогенику…

– Мае поможет Первозург! – уверенно сказал Иван.

– Кто?

– Неважно. Это один из создателей Полигона. Он случайно уцелел. Он жив, и он мне помогает!

Алена улыбнулась, тихо и отрешенно.

– Значит, это всё-таки Полигон, я не ошиблась.

– Ты не ошиблась, – Иван придвинулся к ней ближе. – Сиди здесь. Я пойду.

– Куда?

– Туда. В Пристанище. Надо искать выход!

– Ты погибнешь!

– Пока ты жива, я не имею права погибать!

– Ты никогда и ничего не найдешь! – Алена выговорила это очень тихо, но Иван понял – это правда, он никогда и ничего не найдет.

– Что же делать?

– Не знаю.

«Иван! – раздалось вдруг в мозгу картаво и гнусаво, с прихлюпом и сипом, – ты про меня, гляжу, совсем забыл?»

– Сгинь, нечисть! – закричал Иван. – Я не звал тебя! «А наш договор!

За тобой должок! Я хочу его получить, пришёл мой час, Иван!»

– Я убью и её и себя, прямо сейчас. Но ты никогда больше не обретешь власть надо мною! – Иван был вне себя от ярости.

– С кем ты говоришь всё время, – спросила Алена, – это опять колдун?

– Да! – коротко бросил Иван. – Это он!

«Иван! Ты можешь убить себя, отключить свой мозг, отключить вместе с нужным мне участком, разрушить его… Но ты не имеешь права убивать её. И того, кого она носит под своим сердцем. Ты не убьешь их! И потому ты должен отдать мне должок. А я опять, как лучшему другу и брату, помогу тебе, Иван. Ну, решайся!»

– Как ты можешь помочь мне?

– Ты отключаешь барьеры, понял? – прозвучало от дальней стены. Иван поглядел и увидел на ней чёрную горбатую тень. – Я вхожу в твой мозг.

– Нет!

– Выслушай сначала! Я вхожу в твой мозг… А взамен я даю тебе биоячейку. Ты её устанавливаешь прямо здесь, это самое безопасное место в Пристанище. Звездолет способен уничтожить любую нелюдь, приблизившуюся к нему.

«Соглашайся! – прозвучало в мозгу голосом Первозурга. – Это спасение! Потом всё выправится. А сейчас, Иван, соглашайся!»

– Нет! Ты снова солжешь! Ты обманешь меня! – ответил Иван Авварону.

– Хорошо. Я дам тебе ячейку. После этого ты выйдешь из звездолета и пойдешь со мной.

Лечь и умереть проще, чем решиться на что-то! Иван знал, что проклятому колдуну ни в чём верить нельзя. Но если он протащит сюда биоячейку, Алена спасена. Она будет спать столько, сколько надо. А потом он вернётся за ней! Вернётся?! Ивана прожгла насквозь внезапна мысль, острое воспоминание перевернуло всё внутри – Лана!

Он обещал вернуться за ней в Систему. Вернулся? Нет! А когда вернётся? Он не знает, он ничего не знает! Жива она там или нет? Но он поклялся ей! Иван стиснул зубы. Проще умереть!

– Я согласен! – сказал он неожиданно. – Где твоя ячейка?!

– Тебе надо выйти за ней, – приглушенно прокартавила тень.

– Что?! – Иван вздрогнул.

– Надо выйти из звездолета! – повторил Авварон.

– Ты здесь?

– Нет, я далеко отсюда. В звездолете мой фантом, Иван! Ты видишь, я откровенен с тобою. Не бойся, я не убью тебя, пока не узнаю нужного мне, можешь быть уверен в этом.

– Я уверен в этом! Пошли!

– Я боюсь оставаться одна, – простонала Алена. Ей было плохо. Слабость навалилась на неё неожиданно, но властно.

– Приляг! – сказал Иван, целуя её. – Я скоро приду. Ты обязательно вернешься на Землю. Не грусти, Аленка!

За бортом звездолета была ночь. Холодная, ветреная, тоскливая ночь.

Когда снежинки растаяли и пропали, Иван пошёл вперёд, куда глаза глядят.

Он знал, что Авварон подскажет путь.

Груды расплавленного металла и лошадиные туши заносило листвой. Откуда она бралась непонятно.

В прошлый раз, когда он был здесь, звездолет исчез. Не повторится ли это и сейчас. Иван не на шутку встревожился.

«Никуда он не денется, – заверил голос Авварона. – Иди к развалинам замка!»

Иван поглядел в чёрное беззвездное небо. Но вспомнилось ему совсем другое – земное, с наплывающими белыми облаками. Вспомнился голос батюшки, его порывистый и вместе с тем мягкий голос. Космос не место для человека.

Да, Иван теперь был согласен с ним – эта чёрная пропасть Смерти, эта бездонная пропасть, в которую падают умирающие на лету, в падении миры, не место для человека. Надо сидеть на своих теплых планетках, ничего не видеть, кроме высокого неба, облаков, колышашейся травы и ряби на водной глади милого озерца. Ничего? Ибо всё увиденное тобою – мираж, отражение былого – свет звёзд идёт до глаза твоего миллионы, миллиарды лет. И нет тех светил, что блестят на ночном небе. Они давно уже сгорели в бесконечном падении, сгорели, не достигнув дна Вселенской Пропасти. Так зачем же всё это! Нет, человеку нельзя уходить с Земли. Он нигде и никому не нужен! Его никто не ждёт! Не надо уходить, тогда и не придётся ломать голову – как вернуться, как отыскать выход. Горе! Горе землянам, покинувшим свою обитель. В Космосе много пристанищ. Но в нём нет пристанища для человека.

Иван пробрался в разрушенные ворота, замка, поднялся по лестнице на второй этаж, подошёл к провалу – никакого ветра не было, ничто не дуло извне, из вечной ночи спящего мира.

Авварон сидел на куче тряпья, той самой, из-под которой его когда-то вытащил Иван. Неужели и впрямь прошло десять лет? Не может быть!

– Где ячейка? – в лоб спросил Иван.

– Сделка должна быть честной, – прокартавил карлик. Из-под капюшона на Ивана глядели огромные, выпученные глазища-сливы. На огромном вислом носу болталась мутная капля. Нижняя губа была чёрной и почти сухой.

– Где ячейка? – повторил Иван вопрос.

– Я должен войти в твой мозг, – произнес Авварон Зурр бан-Тург в Шестом Воплощении Ога Семирожденного. Подбородок у него дрожал, седая редкая щетина казалась птичьим пухом. Никогда ещё горбун не выглядел столь мерзостно.

– Где ячейка?!

– Вот она!

Скрюченная чёрная лапа с нестриженными чёрными ногтями выскользнула из чёрного грязного, засаленного рукава, перевернулась, разжалась – на заскорузлой старушечьей ладони лежал прозрачный отсвечивающий голубизной Шарик.

– Это она и есть? – спросил Иван. Он никогда не видел биоячеек, даже не представлял, как они выглядят. Надо было спросить у самой Алены, у Первозурга; знать бы, где упасть!

– Она самая, – заверил Авварон, – в свёрнутом виде. Твоя подруга знает, что надо с ней делать. Иван, я жду!

– Ты опять обманешь меня!

– Но почему я должен верить тебе, Иван?! Ты возьмешь ячейку, пойдешь на борт… и всё! Мой фантом сможет с тобой вести долгие и приятные беседы.

Это огромное удовольствие. Но я не получу того, что мне надо! Я ведь не кривлю душой, мне доступ на борт этой махины закрыт. Я бессилен на ней!

– Ты не веришь мне, Авварон, а я не верю тебе, – отрезал Иван. – И тебе не удастся провести меня в очередной раз!

Колдун поглядел на него как-то странно, будто косил, будто глядел одновременно и в лицо и немного в сторону.

– Я могу ждать бесконечно долго, Иван, – сказал он тихо, почти не картавя. – А ты? Ты можешь ждать бесконечно долго?

Перед глазами у Ивана встало бледное лицо Алены. Это она не могла ждать долго!

– Твоя взяла, Авварон! – проговорил он, отрывая взгляд от колдуна. Сейчас! Я снимаю барьеры… Но помни, в любой миг я могу разрушить закрытый сектор, уничтожить его вместе с тем, что тебе нужно. Входи!

Чудовищная полуулыбка-полугримаса скривила темное лицо Авварона.

Ноздри хищно расширились, принялись шумно втягивать воздух, с нижней губы потекла слюна.

– Я уже в тебе, Иван! – ударило в уши. «Я в твоем мозгу!» – прозвучало в голове.

– Давай ячейку!

«Неужели ты столь наивен, Иван? – ехидно отозвалось внутри. – Ты думаешь, я буду тратить время на всю эту ерунду? И когда?! Тогда, когда стал твоим хозяином? Ты не выдержал, Иван! Ты проиграл! И не спеши себя убивать, не спеши! Это уже не поможет».

Иван оцепенел. Он был готов к такому исходу. Его тысячи раз обманывали, обводили вокруг пальца… и всё же он шёл своим путем. Но сейчас – так?! Что означало для Колдуна эта биоячейка, этот шарик? Ничто!

Аленка! Милая Аленка!

Иван смотрел на кучу тряпья – никого на ней не было. Колдун как в воздухе растворился. Голубой шарик лежал на старой плюшевой портьере, чуть светился. Надо его взять, нагнуться… Иван протянул руку, осторожно коснулся шарика пальцами – тот был тёплым, колючим. Он поднял его, поднёс к глазам.

Ослепительная голубая вспышка озарила полумрак.

Стены пропали. Исчезло всё – замок, листья, тряпье, ночь. Всё!

Иван стоял на холодном хрустальном полу. Стоял босиком. Его вывернутые за спину руки удерживали два уродливых существа. Они не производили впечатления обладателей огромной силы, напротив, были хилыми, измождёнными.

Но они удерживали Ивана с легкостью. Он не мог и шевельнуть руками.

Зал был огромен. Его высоченные стены терялись в молочном тумане, только темнеющие ниши выдавали их присутствие. Зал был освещен, свет лился отовсюду, юн отражался от стен и пола. Но с потолка изливался мрак. Чёрный Свет. И из прозрачного пола исходил мрак. Это чудовищное сочетание давило на психику, ошеломляло.

Метрах в двадцати на небольшом возвышении, к которому вели шесть плоских длинных ступеней, в огромном кресле покоилось нечто серое бесформенное. Иван сначала принял это за изваяние, за что-то неживое: серая огромная сутана-балахон, свисающие полы, складки, складки… Нехорошее предчувствие коснулось сердца.

«Ты проиграл, Иван!» – прогрохотало в мозгу.

Из-под сутаны снизу медленно выдвинулись вперёд большие, даже гигантские птичьи лапы, морщинистые, когтистые. Обозначились среди складок рукава, и вылезли из них руки зверя – уродливые, жуткие, чёрные. Огромный капюшон, скрывавший прежде кого-то, медленно сдвинулся назад – и из-под него на Ивана уставилось невероятно большое, не меньше трёх метров в ширину лицо. Нет, это было не лицо. Это была морда получеловека-полузверя! Это была непомерная, искаженная звериными, дьявольскими чертами рожа…

Авварона Зурр бан-Турга в Шестом Воплощении Ога Семирожденного. Да, это был именно он, колдун. Но не карлик, а гигант, колосс.

Вислые сырые губы раздвинулись, обнажая гнилые чёрные клыки. Выпуклые базедовые глазища размером с хороший арбуз каждый выкатились ещё больше.

Жесткие старческие складки пролегли у рта.

– Ты проиграл, Иван! Но не спеши себя убивать, не спеши.

Иван смотрел на колдуна исподлобья. Он уже осознал, что проиграл, что погубил не только себя, но и Аленку, что погубил свою и её души. Что же, надо уметь проигрывать. Он молчал.

– Ты узнаешь меня? – поинтересовался огромный Авварон. Подождал немного и продолжил: – Ты не желаешь со мной разговаривать, Иван?! Ну что же, ты мне не очень-то и нужен. Гляди!

Авварон высоко вздел свою огромную ручищу, В черных когтистых пальцах сверкнул Кристалл. Но сверкнул не красным, а желтым потусторонним огнём.

– Здесь весь твой мозг, Иван! Я вошёл в него. Я сканировал его. Я записал его на Кристалл! Вместе с программами и сверхпрограммами, вместе со всей информацией – той, что нужна мне, и с той, на которую мне сто раз плевать. Теперь это всё моё, Иван. Я просто хотел, чтобы ты узнал об этом, хе-хе! – Авварон зашелся в скрипучем оглушающем хохоте. – Ну как, станешь ты теперь убивать себя?

– Да нет уж, – прохрипел Иван. – Что теперь толку-то!

– Вот-вот, Ванюша! Рано или поздно это должно было случиться. Я расшифрую всё, что в Кристалле, не сомневайся. Но ты ещё должен сослужить мне службу, понял?!

Иван промолчал. Он тупо смотрел в прозрачный пол. Там, на глубине двух или трёх метров, страшной пастью вверх, плавала клыкастая гиргейская рыбина с кровавыми глазами. Везде они! Везде! Ивану сразу вспомнилось всё: колодцы, хрустальные льды, аквариумы, полы… на Земле, в Пристанище, в преддвериях, на борту – наваждение, бред!

– Теперь ты пойдешь и убьешь Первозурга, Иван.

– Нет!

Адская боль прожгла мозг.

– Нет!

Иван в корчах упал на пол. Он ничего не видел, ничего не слышал.

Стояло над ним высокое русское небо, шелестел ветер в листве. Плыли облака.

И говорил, говорил без умолку старик-священник. А облака сплетались в сложные сплетения, образовывали что-то знакомое, какие-то белые фигурки корчились, но не могли освободиться. Отчаянье и страх в глазах Ланы.

Бледное лицо Аленки. И Купола, Золотые Купола. Иди, и да будь благословен!

– Нет!

– Хорошо, – прогремел Авварон, – мне не хочется тебя принуждать, Иван, мы же старые, хе-хе, друзья. Я тебе расскажу кое-что! И ты сам поймешь. Ты поймешь, кто правит в этом чёрном мире. Поймешь, кому надо подчиняться и кого надо уважать, Иван. Ты всю жизнь бродишь в потемках, не видишь подлинного расклада. Это глупо, Иван. Ты самый настоящий дурак, Иван! Не обижайся на старого друга, хе-хе. Эй, подымите его!

Шипастые, колючие твари, охранники-слуги, чёрт их знает кто, вскинули Ивана на ноги. И он вспомнил, что уже стоял вот так перед всемогущим владыкой. Но тогда, в Системе, у него был выход. Из Пристанища выхода нет!

– Да, ты погибнешь вместе с ним. Он воплотит тебя – и Сверхпрограмма сработает, мина войдет в его мозг, точнее, в систему его мозгов, рассеянную по разным уровням и пространствам. Это хуже вируса, который попадает в мега-компьютеры, Иван. Эта мина не взрывается, она разлагает, она уничтожает всё и повсюду. Для неё нет преград, против неё нет оружия. И ты умрешь вместе с ним, вместе с нею.

– Первозург не такой болван, чтобы воплощать меня, зная о Сверхпрограмме, – выдавил Иван. – Это дохлая затея, Авварон. Ты хоть и стал в тысячу раз больше, а остался таким же карликом!

Громовый хохот опять потряс своды зала. Казалось, Чёрный Свет заструился сильнее, потек вниз водопадом. Но Иван не видел ничего, перед глазами стояло красное марево. Боль! Жуткая боль, он не перенесет её больше!

– Нет, Иван! Он давно мешает нам стать подлинными и полными хозяевами Пристанища, а значит, и всех вселенных. И мы уберем его. Твое дело простое, не ломай голову. И не думай, что ты убьешь хорошего и доброго человека. Это он и ещё десяток таких же умников-землян породили изначальное Пристанище.

О-о, по-настоящему нам бы следовало поставить ему самый большой памятник в Мироздании. Но мы не будем этого делать. Благодарность, Иван, это не наш стиль! Они создали ад, Иван, не подозревая, что ад подлинный давно искал выхода в ваш мир, ему был нужен всего лишь канал, дверца, люк. Первозурги сделали этот канал, они прорубили двери, понимаешь?

– Это всё бред! – прошипел Иван. – Пристанище – это малая часть Земли, созданная землянами. Здесь всё земное, здесь всё сделанное руками людей! И не морочь мне голову. Мы усмирим вас, взбесившихся вурдалаков-нелюдей. За мной придут другие, понял?!

– Гордыня – это слабость, Иван, – прогремел огромный Авварон. Его страшный лик был черен и непостоянен, это было лицо подлого негодяя, карлика Авварона, и одновременно нечто неизмеримо более страшное, невозможное. Иван не выдерживал этого взгляда, отворачивался. Но от голоса, гремевшего в ушах и в мозгу, он не мог отвернуться. – Слушай! Он тебе многое рассказал. Но он не всё знает. Да, Пристанище-Полигон создали земляне. Они вложили в эти свёрнутые пространства столько, что людишкам хватило бы на сто тысяч лет безбедного существования. Они создали развивающиеся системы – это давало бессмертие Пристанищу и вселенскую бесконечность. Но создавая потусторонний мир, ваши мудрецы свято верили, что его не было до них, что его нет, что они воплощают фантазии и сказки, мифы и легенды, что они моделируют и создают нечистую силу, населяют ею Полигон-преисподнюю… Но они из-за своей тупой ограниченности, Иван, не знали, что нечистая сила есть, что она существует помимо их желаний и хотений. Они не знали, что Чёрный Мир блокирован Творцом, что лишь отражения из него попадают на Землю и в иные миры, отражения рождают мифы и религии, всё прочее, приписываемое фантазии вашего человечества. Они не понимали, Иван, к чему прикоснулись. Нам нужна была дверца, да что там щелочка, крошечная, микроскопическая щелочка. И мы вошли в Пристанище. Вошли из Преисподней! Из обители Вечной Смерти! Мы не проникли в ваш мир только потому, что Полигон был замкнут, он был нашей клеткой, Иван. Все выходы были не просто блокированы. Они были заговорены!

Мы бились в этой клетке, как сорок тысяч тигров не могли биться в железных сорока тысячах клеток. Это мы влили в сверхсуществ Пристанища энергию Чёрного Блага. Это мы взбунтовали их, Иван. Это мы увели их в Иной мир.

– Ложь! – выдавил Иван. – Всё ложь! Полигон сделан землянами. И ничего иного здесь нет!

– Давно ли ты стал так думать?

Иван вспомнил – ещё совсем недавно ему казалось, что это всё бред, чары, колдовство, что он ушёл из реальной вселенской действительности и попал в запредельную, потустороннюю. И всё же он не желал принимать неприёмлемого.

– Да, Пристанище жило своей жизнью. Мы никогда не мешали им развиваться. Приумножение Зла – это Чёрное Благо, к торжеству которого мы стремимся, Иван! Мы искали выхода в ваш мир вместе с ними, искусственно созданными вурдалаками и упырями, бесами и ведьмами, лешими и чудовищами.

Мы подбирались совсем близко, мы дышали вам в лицо… но всегда нас разделяла пленочка, тонкая, непреодолимая плёнка свёрнутых пространств.

Теперь всё в этих руках, Иван, – чёрная лапища снова вздела вверх Кристалл. – Это Сквозной Канал, Иван. Ты нам дал его. Это прямой выход в Систему! А оттуда мы придем на Землю… Ты очень помог нам, Иван! И я бы с удовольствием сохранил тебе жизнь, но… ты должен устранить помеху!

– Я не верю ни одному из твоих слов! – упрямо твердил Иван.

– Зря! Зря ты не веришь. Ведь я не часто бываю столь откровенен, Иван.

Ты вспомни хорошенько, наши отражения всегда жили на Земле – колдуны, ведьмы, оборотни, чернокнижники. Ты думаешь, это всё домыслы? Они были, Иван. Они рождались среди вас, Иван! Но они были нашими. Нет, не нами, но уже нашими. Они были слугами дьявола. И, поверь, ваши попы совсем не зря их жгли на кострах, топили, вешали, пытали – это были наши резиденты, Иван. И имя им – легион! Они и сейчас среди вас. Они правят вами. И распознать их вы не умеете.

– Ты обезумел, Авварон! Ты спятил в своем Пристанище! – оборвал его Иван. – Я не хочу слушать подобную бредятину! Можешь посылать меня куда хочешь, можешь убить, только бы тебя не видеть…

Злобная улыбка вновь высветила чёрные клыки колдуна, исказила его лицо гримасой злорадства.

– Нет уж, Иван, я не доставлю тебе удовольствия не видеть меня. И не надо заниматься самообманом, Ванюша, потусторонний мир есть. Смотри!

Хрустальный пол вспыхнул адским огнём, оранжевым пламенем с синими языками. Ивану показалось, что он падает в тар-тарары. Но это было не так.

Просто пол стал вдруг прозрачен… а что творилось под ним! Тысячи демонов самого ужасающего вида бесновались в дьявольском пламени. Иван словно обрел способность видеть на километры в глубину, он пронизывал взглядом непомерные толщи: но везде было одно – изменяющиеся, расплывчатые, ускользающие жуткие демоны терзали людей, обнаженных, измученных, молча разевающих рты в невыносимых страданиях. Преисподняя! Да, Иван понял, это была та самая преисподняя, про которую каждый из землян был наслышан с самого детства, но в которую ни один из них до конца не верил. Нет, не может быть! Это мираж! Это искусственно наведённая галлюцинация!

– Не уговаривай себя, Иван! Это не миражи, это всё есть в нашем мире. Но он не здесь, не под ногами у тебя, надеюсь, ты понимаешь. Это всё в иных измерениях. Но это зло есть! Смерть в вашем мире – только переход в другой мир, в наш.

– Не только в ваш! – зло выкрикнул Иван. Он не отрывал глаз от преисподней. Он пытался понять, что же это за существа, что за демоны, но не мог. Как ни всматривался, он не видел ничего постоянного: вот только что застыло почти под ногами огромное двуногое, двурукое, хвостатое чудище с четырьмя рогами на голом черепе, но тут же очертания его изменились зелёная змея извивалась на его месте, огромная змея, с когтистыми лапами-плавниками, пастью дракона и тремя глазами-щелками, но и она истаяла, обрела новые формы – крылатого червя с конечностями-щупальцами… опять стала чудищем, но уже с шестью рогами. Всё мельтешило, извивалось, наползало друг на друга. Ивану поневоле вспомнились Чертоги с их змеиным болотом. Только люди оставались неизменными – их рвали в клочья, жгли, терзали, рубили на части. Но тут же раны зарастали новой плотью, конечности приставали к телам, и всё начиналось с начала. Иван не выдержал, поднял голову.

– Ну как, впечатляет? – поинтересовался Авварон. Иван промолчал. Он вспомнил тех несчастных, бестелесных, с глазами, полными отчаяния, что попадались ему не раз в Пристанище. Кто они? Нет ли тут связи? Почему столько муки было в их глазах?

– Ты верно мыслишь, Иван! Временами мы выпускаем души или фантомы наших гостей, хе-хе, сюда в Пристанище, иногда в Осевое измерение, а иногда в вашу Вселенную. Но не думай о них!

В голове сверкнуло: как это не думай?! а Света?! ведь она в Осевом, он видел её там, и ничто не смогло вытравить из его памяти встречу с ней, это было ужасно, жутко, невообразимо жутко. Но это было.

– Да, Иван. Так уж устроено Мироздание. Ваши приходят к нам. А наши бывают у вас. Это началось давно, когда Силы Созидания, не зная и не ведая, что творят, пробудили душу и мозг в одном из земных животных. Разделение пошло почти сразу. Одни ринулись по пути, который им указал тот, кого принято называть Творцом, другие вняли нашим голосам. Их мозг стал обретать новые формы, не доступные землянам, это была новая раса – раса дьяволочеловеческая! Ваши врачи и ученые называли этих новых существ по-всякому – психически больными, дегенератами, вырожденцами, патологическими типами. А ещё раньше инквизиторы выжигали их с тела Земли каленым железом.

Но нуги дьявола неисповедимы, остановить его трудно, Иван! Церковь и инквизиция ничего не смогли сделать. Новых людей с каждым годом становилось всё больше и больше, они проникали повсюду, они занимали ведущие места во всех областях и отраслях. И даже самые честные и совестливые ваши врачи, психиатры боялись сказать правду – что эти люди по вашим меркам больны, что они выродки-дегенераты, что они маньяки и патологические безумцы. Ты должен знать, наша власть воцарилась на Земле, когда раса дьяволочеловеческая сокрушила оплот веры в Творца, когда она пришла к власти в твоей России, когда её поддержали дьяволочеловеки всего мира! Это был первый этап нашей победы. Нет, Иван! Победили ещё не мы! Нам самим не было доступа в ваш мир.

И нет его сейчас. Пока нет. Но победили наши создания, наши выкормыши. И это многого стоит!

– А они сами знают, кто они? – спросил Иван.

– Знают только единицы, в подавляющее большинство просто заложен код саморазрушения и разрушения всего вокруг. Разрушения, растления, развращения, разгрома, раздела, всяких революций, переустройств и перестроек. Мы властвуем в вашем мире руками и мозгами этих людей, хе-хе!

Но это уже не люди, Иван! Когда придем мы – мы сами! – им не останется места в вашей Вселенной. И вам там места не останется! Наш мир старше, сложнее, сильнее. Он имеет все права на существование. Сильнейший пожирает слабейшего. Наш мир пожрет низшие миры, в том числе и ваш, Иван.

– Это мы ещё поглядим, – вставил Иван, не очень уверенно. Он знал, что обречён, что спасения не будет, но он не собирался вымаливать жизнь.

Ему только было до нестерпимой боли жалко Аленку, жалко их неродившегося сына, жалко землян, которые ничего не знали, и, самое главное, ничего не хотели знать!

– Вот тут ты прав, Иван! – Колдун опять ощерился в улыбке. – Ваши земляне попросту недочеловеки, они не хотят знать ничего, они погрязли в собственной гордыне, они возомнили себя всемогущими… черви! Даже если я явлюсь на Землю, они не поверят мне, как не верил ты, Иван! Но ты избранный – ты узнал то, чего не знает никто в вашем мире. Очень многие бы отдали и жизнь и душу, чтобы узнать открывшееся тебе. Даже нашим верным слугам не дано знать этого. Но, как ты догадываешься, за всё надо платить, Иван! Час расплаты пришёл.

– Погоди! – Ивану хотелось хоть перед смертью выведать кое-что, разобраться во всей этой чертовщине. – Погоди! Значит, существует три основных мира-пространства, если я тебя понял. Наша Вселенная, Пристанище и ваша Преисподняя, так? А всё остальное – это подпространства, ярусы, уровни, миры-гирлянды, сферы-веретена, слои и так далее, это всё элементы трёх основных миров, так?

– В бескрайнем Мироздании, Иван, всё, что ты назвал, выглядит простенькой, сколоченной ремесленником трехъярусной этажеркой. Но Мироздания тебе не дано понять, так же как и самой этажерки, ибо ты не видишь сокрытого. Не морочь себе голову! Можно знать устройство Мироздания, но не знать, где расположена крохотная дверца. И тут могут сравняться ничтожный червь, ползущий по плоскости, такой, как ты, и могущественный властелин, которому открыты тайны миров…

– Такой, как ты? – вставил Иван.

– Да, такой, как я! Мы находим дверцы Мироздания. И мы нашли ещё одну, Иван. Ты помог нам. Мы войдем на Землю через Систему. Когда ты перечислял известные тебе миры, ты почему-то позабыл про неё. Или ты умолчал умышленно? Сейчас это безразлично, Иван. Система – это четвёртый мир. Мы многое знаем о нем. Но и туда доступ для нас был закрыт. Ну хватит… тебе пора!

Иван попробовал вырваться. Охранники удержали его. Хрустальный пол постепенно утратил прозрачность, снова стал чёрным, скрывающим потаенные глубины.

– Ещё один вопрос! – выкрикнул Иван. – Ведь для тебя время ничего не значит. Ты сам говорил, что можешь ждать вечно.

– Хорошо, Спрашивай!

– Полигон проектировали и создавали ваши?

– Да, именно поэтому обитатели Пристанища и зовут их Первозургами.

Полигон выносили и воплотили именно те, кого у вас тайно, скрытно называют выродками-дегенератами, представители расы дьяволочеловеков. Они не знали, для чего они это делали. Им казалось, что лишь жажда новых знаний движет ими, научное любопытство… но это мы вели их по пути, проложенному нами!

– А как же тот, кого вы собираетесь убрать?

– Исключения бывают везде. Но и он ведь, когда создавал Полигон, работал на нас. Он чудом ушёл от нас. Но его время закончилось, Иван.

– Значит, и Сверхпрограмма по его уничтожению создавалась и закладывалась вами?

– Слишком много вопросов! – судороги недовольства тронули чудовищный лик.

– И последнее! Секретные работы по спецпроекту в потусторонних мирах, ты должен знать о них, что это?

– Хе-хе-хе!!! – Авварон рассмеялся. – Я должен сказать тебе, Иван, то, что там, на Земле, замышляют против нас, оригинально! Тебе это знать не нужно. Одно скажу, больше половины ваших секретчиков уже работают на нас, Иван. Когда же ты поймешь, что с нами нельзя тягаться? Когда ты поймешь, что разрушение – это основной закон Мироздания?! Всё, что было когда-то создано, будет и разрушено, Иван! Мы – это не просто нечистая сила, потусторонние миры. Мы – это разрушение миров созданных, мы – это дегенерация, вырождение, распад, тление, уничтожение. Если исходить из привычной для тебя логики, Силы Света – это жизнь, здоровье, созидание это Бог! А Силы Тьмы – это смерть, болезнь, разрушение – то есть дьявол! Но мы смотрим иначе. Вы созданы для того, и только для того, чтобы мы могли вас сокрушить, разрушить, уничтожить! Хотите вы этого или нет, но рано или поздно победим мы! Всё, Иван. Прощай!

С последним словом Авварон Зурр бан-Тург в Шестом Воплощении Ога Семирожденного поднял над головой Кристалл и жутко осклабился. И именно сейчас Иван понял – всё, что говорил этот посланец Тьмы, правда. И именно поэтому тратятся триллионы на закрытый проект, именно поэтому человечество никак не может наладить свою жизнь и, несмотря на то, что у него есть всё, чтобы процветать, чтобы всем жить в счастье, просвещении, достатке, на Земле и в Федерации по-прежнему льется кровь, творится насилие, царят ложь, обман, подлость, безверие, дьявольщина. Раса! Раса дьяволочеловеков, ведущая Землю по пути в Преисподнюю! Да, это так, это именно так!

Первозург наивный материалист, ему бы жить в наивном двадцатом веке! Тьма, дотоле заключенная где-то в полуреальной преисподней, доселе переполнявшая лишь мозги и души выродков-дегенератов, сатанистов, ведьм и колдунов, вот-вот выплеснет чёрным водопадом на Землю. И всё! И больше не будет ничего: ни улыбок, ни цветов, ни долгой беседы по вечерам, ни лёгких облаков в бездонном небе… ничего. Иван не думал о том, что он скоро умрет, что в этом идиотском Пристанище, где никто никогда не умирает, а только воплощается в кого-то или перевоплощается, он станет первой воистину смертной жертвой. Нет, он не думал об этом, хота любил жизнь и был готов цепляться за неё до последнего глотка воздуха; Он думал, что станет не просто жертвой, а первой жертвой, первым звеном в страшной кровавой цепи, которой Смерть захлестнет земную цивилизацию. И в предчувствии этого запредельного вселенского Апокалипсиса его «я» превращалось в бесконечно малую величину.

И всё же Иван решил держаться до конца.

Иди, и да будь благословен!

Нет, не быть ему благословенным, ибо презрел он предначертание, нарушил заветы, стал исполнителем воли Темных Сил. Да, пусть вольно, пусть невольно, но он им помог. Чёрное Благо?! У него осталось совсем мало времени, чтобы искупить свою вину. У него почти не осталось для того возможностей, «…да не придёт он в этот мир мстителем… или я прокляну его…» Как понимать эти слова?! Почему от него отказались те, кто должен был вести его во тьме, указывать дорогу и хранить его? Потому и отказались, что отрекся от них – отрекся не словом, а делом.

Иван почувствовал, как стальными обручами сдавили его предплечья костлявые лапы охранников. Но он ещё стоял перед огромным ухмыляющимся Аввароном. Он смотрел прямо в чёрные страшные глаза, в которых не было зрачков, но была зато тьма, ужас, безумие. И он знал – это последний шанс.

Если у него ничего не выйдет, он погубит себя, Первозурга, Аленку с их сыном, всех заложников в Пристанище, Землю, Земную Федерацию, а заодно с ней и все иные цивилизации Вселенной. Он не имел права на ошибку. Боль в предплечьях усиливалась. Он уже был не просто Иваном, он был седым высохшим стариком, отдавшим последние годы жизни, но превратившим себя в алмазную палицу Индры. И потому охранники, шипастые, гребнеголовые, оскаленные, клацающие чёрными зубами, не могли его сдвинуть с места. Он был сильнее их!

Боковым зрением он видел, как огромные сморщенные лапы Авварона с сатанинской силой сжимали костяные подлокотники кресла, как царапали мраморный пол его птичьи когтистые лапы. Но смотрел только в глаза только в эту тьму, ужас и безумие. Он отделялся от собственного тела, покидал его – и входил в чёрного колдуна, в его непостижимый мозг, в его сознание, рассеянное по нескольким измерениям, он погружался в этот дьявольский мрак, переполненный злобой, ненавистью, манией разрушения, нечеловеческим коварством. Он превращался во внепространственную, сверхреальную иглу чёрного бога первославян-ариев Кришны. И препятствовать движению этой иглы не мог ни Белый Свет, ни Чёрный Мир. Теперь Иван был вне времени, вне мировой всё же на кончике иглы Кришны он нес всего себя со своими собственными сознанием, подсознанием и сверхсознанием, с программами и сверхпрограммами, с памятью и забытьем. Его душа леденела от чудовищного погружения в потусторонний мрак, она была готова сорваться с кончика иглы и уйти в пропасть, кануть в вечную пустоту.

Но Иван держал её. Его окостеневшее тело оставалось в зале, оно было недвижным несмотря на отчаянные усилия уже не двух, а шести стражников, тело было заговоренным, и нечисть ничего не могла поделать с ним. Но глаза всё передавали в мозг, сосредоточенный на кончике иглы Кришны. Иван видел, как искажается гримасами боли, страха и непонимания искореженная морда демона Авварона, как ломают подлокотники его лапы, как течёт чёрная слюна с вислого подбородка на сутану-балахон, как пузырится пена в уголках бескровных жёлтых губ. Он входил всё глубже и глубже. Он уже был не тем Иваном, что стоял в зале, он был сверхчеловеком, почти божеством, он был орудием в руках Бога… И потому, когда отголоски первой программы пробудились в нём, заставляя замереть, прекратить движение, когда адская боль пронзила его сверхчувственное «я», Иван даже не приостановил своего погружения, он лишь усилием воли навсегда добил программу, задавил её, растоптал и выбросил из своего сверхсознания – он боролся с ней столько времени, что стал сильнее её, и она не выдержала на последнем этапе борьбы, да, они просчитались, они не знали, с кем имеют дело! Сейчас его окружало столь жуткое и чуждое, что все видимые, реально живущие по разным уголкам Вселенной чудища казались в сравнении божьими коровками и мотыльками. Он не ожидал встретить в мозгу демона такую Тьму! Он знал, что ещё немного – и он никогда не вырвется из Её плена. И потому, достигнув ядра, изливавшего Чёрный Свет, он полностью блокировал своё сверхсознание, за исключением крохотного участочка, он спустил с цепи Сверхпрограмму, он рисковал, он мог ошибиться, разрушить себя самого. Но он чувствовал, что некая Сила помогает ему! И это окрыляло! – Это давало второе, третье, четвёртое дыхание. Да, он смог, он сумел – Сверхпрограмма цепным псом сорвалась с привязи, обожгла покидаемый мозг своей скрытой силой, яростью, убийственностью – и нырнула во Тьму.

Иван чувствовал, что нет никакой мочи ждать, что надо выходить немедленно! срочно! во что бы то ни стало! Он был в упадке, на грани… и всё же он пробивался к Свету. Периферийными рецепторами он ощущал, как Сверхпрограмма въедается в Черноту, как она разгрызает мозг демона-колдуна.

Глаза открывали ему извне картину: усыхает, съеживается гигантское тело, пропадает в складках непомерного балахона-сутаны. Уже не видно лица, рук, птичьих лап…

Иван вырвался в Свет. Вернулся в своё тело. И упал – никто его не поддерживал. Охранников не было – то ли они разбежались при виде смерти своего хозяина, то ли их вообще уже не было, ведь они могли составлять с демоном Аввароном одна целое, быть его внешними ипостасями. Иван рухнул понимая, что он победил Авварона. Впервые победил этого духа зла и подлости, коварства и ненависти, за все годы, что он провёл в Пристанище, что был с ним в одних мирах.

Он лежал, уткнувшись головой в нижнюю ступеньку – и прямо перед его почти незрячими глазами лежала его же седая, уже с желтизной, большая прядь, она выпала от старости, от невероятной дряхлости. А ещё рядом лежала его же рука – но это была рука скелета, рука мумии. Он выжал из себя всё!

Он отдал всё! Теперь он мог умереть. Складки тяжеленного балахона-сутаны сползли вниз. И из-под них выпало что-то маленькое, похожее одновременно на чёрную куклу и трупик крохотной обезьянки. Иван пригляделся – это был сморщенный, совершенно голый и мёртвый Авварон Зурр бан-Тург в Шестом Воплощении Ога Семирожденного. Это было всё, что осталось от посланца потустороннего мира в Пристанище. Нет…

с другого конца ступенек, из-под балахона вдруг выскользнул голый розовый червь с прозрачной головой и горящими красными глазками. Червь был еле живой, он изворачивался, свивался в кольца, но двигался еле-еле, Иван хотел встать, чтобы раздавить червя. Но не смог. И тот скрылся в молочной белизне, у далёких и в то же время близких стен с чёрными нишами.

Он не ощущал себя победителем. Он умирал. Опять над его запрокинутым лицом плыло бездонное небо, опять дул ветер и шумел в вышине листвою, опять батюшка, старик-священник вел с ним долгую, бесконечную беседу, а облака сплетались в фигуры и с неба звучало попеременно: «…будь благословен… прокляну его… будь благословен… прокляну!» Сердце билось с перебоями, надолго замирая, умолкая. Да, он прожил отмеренное ему, он выжал себя до капельки, и нет больше сил даже встать на колени, перевернуться, поднять руку. А батюшка упрямо твердил: «Иван, идущий в Космос, отдает свою душу в лапы сил неведомых и страшных, он выходит из-под покровительства Церкви, он выходит из-под крыла Господня, и судьба его пропитана горечью полыни, нет ему отдохновения, нет спокойствия и опоры, он сам вырывает Землю из-под себя, так с кем же его сравнить можно? Идти в неведомое дозволительно, лишь испросив благословения Божьего…» И перекрывал голос батюшки благовест, разлетался окоемным звоном в неведомые дали, и звучало торжественно и тихо: «Иди! И да будь благословен!» Иван вспомнил всё. Его благословил на подвиг Первосвященник Земли Русской, Патриарх Всея Руси. Как давно это было. Разве он не утратил ещё того благословения?! Или он уже отвергнут, проклят? Он провёл высохшей легкой ладонью по груди – крест теплился на ней. Это маленькое чудо! Это сейчас главное! Ибо не отвергли и не прокляли несмотря на всю кровь, которую он пролил, несмотря на все предательства, которые он совершил, несмотря на слабость его и гордыню, тщету и бездушие, уныние и безумную ярость. Он ещё жив. Это хорошо… Иван снова бросил взгляд на трупик Авварона. Тот стал совсем чёрным, будто обугленным, и маленьким, скрюченным, жалким. Сверхпрограмма уничтожила демона-колдуна. Так может быть, это и входило в задачи «серьёзных» людей? Может, они спасали человечество?! Пусть его, Ивановой жизнью, но всё же человечество, все сорок восемь миллиардов?! Тогда их трудно обвинить в чём-то. Если это так… можно умереть! И всё же сомнение мешало Ивану смежить глаза. Нет!

Что-то здесь нечисто!

– Будьте вы прокляты! – выдавил он, внезапно осознав, что всё не так, что всё значительно страшнее, хуже, подлее. – Ничего не выйдет у вас!

Из последних сил он взобрался на ступень, потом на другую… Здесь!

Должно быть здесь! Он долго рылся в складках тяжёлой сутаны. Изнемогал.

Падал в неё лицом, задыхался, терял сознание… Но он нашёл то, что искал.

Кристалл! Надо его уничтожить! Но как?! Иван сунул жёлтый кристалл за пазуху. Он не должен никому достаться! Никогда! Ни при каких обстоятельствах! Сознание покинуло его.


«…Иван! …Иван! …очнись!» – стучал тихий голос в виске. Невозможно было понять, что это за голос. Сон? Наваждение?

Иван застонал.

«Потерпи! Сейчас будет легче!».

Иван открыл глаза. Шевельнул рукой. Нет, он не умер, рука слушается его. Он приподнялся на локтях, сел, огляделся – пустынный зал, чёрная кукла под ступенями, серый тяжёлый балахон. Да, это всё не сон. Это было!

Он встал да ноги.

«Иван! Я с тобой! Я в тебе! – в голове звучал голос Первозурга. Иван! У нас слишком мало времени! Надо спешить!»

– Куда? – вслух спросил Иван.

«На Землю!»

– Из Пристанища нет выхода! – изрек Иван мрачно. И прижал руку к рубахе, под которой лежал кристалл.

«Ты забыл, о чём мы толковали с тобою?!»

– Нет! Я всё помню, – признался Иван, – вы тогда были вежливее, хотя мне и не нравилось это ваше обращение – молодой человек!

«Я в тебе, Иван! Это я даю тебе силы, ты понимаешь?! Я говорил, что мне нет выхода из Пристанища, что с Полигона мне не уйти. Это так. Но я могу его покинуть в чужом мозгу. В твоем мозгу, Иван! Неужели ты не понял тогда намека! Это твой и мой шанс! Но нам надо убираться немедленно, иначе, смерть. Они нас не выпустят. Ты слишком долго был в забытьи, целых три минуты. Теперь у нас осталось не больше пяти. Я знаю все ходы и выходы. Я буду вести тебя. Ну же, Иван, вперёд!».

– Мне надо к Алене! – твёрдо сказал. Иван.

«Твое тело безжизненно! Я вливаю в него силы. Этого надолго не хватит. Надо спешить. Звездолет, Иван! Он спасет нас! Скорее в звездолет! Справа – четвёртая ниша. Бегом к ней».

Иван неторопливо пошёл к нише. Он знал, что Первозург не обманывает.

Но у него было своё мнение.

– Звездолет останется здесь! – сказал он. – Пока жива Алена, он будет её убежищем и крепостью.

«Это глупо, Иван! Она будет в целости и невредимости, ячейка сохранит её! Ты что, забыл, что без меня не сможешь сделать и шага? Вперед!»

Иван остановился.

– Хорошо, я умру здесь, – сказал он.

«Нет! Только не это! – Первозург был явно встревожен. Да и кому, как не ему, было знать обстановку. – Будь по-твоему. Иди в нишу!»

Иван шагнул во тьму. И его понесло куда-то. Это был переходной шлюз, а может, и кое-что похлеще.

«Они уже хватились тебя! Они идут следом! Если они прознают, что я в тебе, Иван, они сделают невозможное, но уничтожат тебя. Понимаешь? Теперь только ты, только ты… Стой! Три шага вперёд. Видишь зеркальную дверь? Открывай. Бери, бери, это твой лучемёт! Он может пригодиться! Вправо! Ещё шесть шагов. Всё, Иван, я перестаю говорить, я беру управление твоим телом в свои руки… иначе смерть!!!»

Иван ощутил, как его повлекло за другую дверь, прозрачную и полую, он бегом пронесся по пустынному залу, заставленному непонятными, во впечатляющими машинами, приборами. И уткнулся в ещё одну Черную нишу.

Здесь! Именно здесь! Он уже знал! Сейф. Три оборота. Движение вверх. Два назад. Влево, вниз. Один. Семь. Червонная луна. Три отпора! Из тьмы шкафчика на него уставился голубой глазок.

– Опять подвох? – спросил вслух Иван, вспоминая «ячейку», которую ему дал Авварон.

Первозург не ответил. Иван сунул шарик в карман. Три шага влево.

Здесь. – Он представил пропасть. Пустоту. И перед ним мгновенно возник кусок «хрустального льда». Вниз! Иван на ходу дал залп из лучемёта что-то огромное и страшное навалилось на дыру сверху, распласталось, потекло вниз жижей. Опоздали! Он прикончил этого монстра! Он успел раньше! «Молодец, Иван! – прогремело в голове. – Не оплошай!»

Его швырнуло обо что-то. В глазах потемнело. Нет, это темень вокруг.

Это Спящий Мир! Вот он – огромный шар. Иван бросился бегом к звездолету. По его пятам уже гнались чёрные тени. Рисковать нельзя. Иван не жалел зарядов.

Лучемёт извергал снопы лучистой энергии. Он уничтожал всё движущееся, дышащее, шевелящееся, быстрей! Ещё быстрей! Свет! Снежинки! Иван дал залп – и по глинистой земле растеклась чёрная туша с шестью длиннющими лапами, когти взрыли глубокие борозды; Монстры! Проклятые вурдалаки. Бессмертные, вечно воплощающиеся и перевоплощающиеся упыри! Снежинки. Свет. Его втянуло в звездолет.

– Алена!

– Иван!!!

Она ждала его. Она стояла и тянула руки к нему. В белом лице не было ни кровинки. И всё же он успел!

– Я люблю тебя, Аленка! Безумно люблю! Иван бросился к ней, обнял её, чуть не задушил.

– И я люблю тебя, Иван, – шептала она. – Но что с тобой? Почему ты так постарел? Где ты был?! Что с тобой делали?! Что?! Отвечай?!

Иван не знал, что и ответить. Не время. Ох, не время!

– Я приду, Алена! Ничего не бойся! Я обязательно приду! И будет откат!

Знаешь, что это такое?

– Нет!

– Я буду молодым… или умру! – Иван путался, сбивался. – Нет! Это глупость! Я выживу и вернусь за тобой. Вот!

– Биоячейка?

– Да, свёрнутая ячейка! Ты поняла меня?

– Прямо сейчас?! – в глазах у Алены застыли страх, отчаяние.

Иван поцеловал её крепко, сильно.

– Именно сейчас. Иначе гибель!

«Остались секунды!!! – прогремело в мозгу. – Они со всех сторон! Даже моего умения не хватит! Иван! Мы вышли из Чертогов! Здесь я не всесилен, понимаешь! Быстрей!»

– Хорошо! Я всё поняла, Иван! Ты придешь за мной. Я буду ждать!

Поцелуй меня ещё раз!

Иван надолго приник к ней – прекрасной Алене, безумно совершенной, лучшей из всех женщин тридцать первого века, да и предыдущих тоже. Ну почему он не может остаться с ней?! Почему?!

– Я приду за вами!

Она улыбнулась ему. Эта улыбка окрылила Ивана. Она не прощалась с ним.

Нет! Они встретятся! Обязательно встретятся!

Алена приложила голубой шарик ко лбу. Застыла.

– Уходи, Иван. И помни – я… нет, мы ждем тебя! По всему её безмерно прекрасному телу разлилось голубое свечение. Полупрозрачная дымка скрыла Алену. И стала медленно поднимать вверх.

Так надо! Так надо! – твердил себе Иван.

«Бежим! Скорей!» – бил в мозгу голос Первозурга.

– Сейчас. Погоди!

Иван дождался, пока голубое объёмное ложе, принявшее в себя его любимую, не застыло на высоте четырёх-пяти метров. Да, она будет лежать в этом вековечном прозрачном гробу. Будет ждать его. А он… А ему, чтобы вернуться, надо уйти!

– До свидания, Аленка! – прошептал он.

И круто развернулся.

Теперь Первозург снова вел его тело. Бегом. Бегом! Край зала. Шар. Ивана бросило на шар. Он распластался на нем. И тут же оказался внутри. «Капсула! – голос проник в глубь сознания. – Представляй капсулу. Я знаю, где она, но надо выйти точно, без промашки!» Это Д-статор! Но Первозург всё перепутал. В капсулу они не попадут. Она заблокирована. Нет! Нужен бот, десантный бот! Иван знал, что делал, когда не подчинился Программе в первый раз, именно ради вот этой минуты он вытерпел тогда адские боли. Бот. Бот! Бот!!!

Его бросило в какие-то колючие заросли так, что рука, сжимавшая лучемёт, чуть не хрустнула. Чёрт побери! Иван вскочил на ноги. Прямо! Надо бежать прямо! Он продирался сквозь живые, шевелящиеся лианы, рвался вперёд… и ощущал, как цепенеет его мозг. Да они не гонятся за ним, вовсе нет! Они прощупывают гипнолокаторами те места, где он должен быть, они давят его волю, его сознание. Это хуже, в сто крат хуже. «Мы погибли! – снова взвыл внутри мозга Первозург. – Это конец!»

– Нет! Это не конец!

Иван вскинул лучемёт – три залпа подряд прожгли насквозь переплетающиеся кроны чудовищных деревьев. Вниз рухнул шестикрылый дракон – рухнул, ломая всё на своем пути, сокрушая деревья, сбивая сучья, разрывая живые лианы.

– Вот он!

Из-за мохнатой трубчатой поверхности высветился серебристый, местами матово-чёрный бок десантного бота – последнего пристанища десантников-смертников.

– Прощай, проклятая планета Навей! – заорал Иван словно безумный. Проща-а-а-ай!!!

Первозург, один из главных создателей чудовищного заколдованного мира, один из Первотворцов Пристанища, провёл его той дорогой, на которую сам Иван мог потратить бы и всю жизнь, и тысячу тысячей жизней…

– Проща-а-а-а-ай!!!

Иван вспрыгнул на рефлектор-приёмник бота. Оглянулся. Отшвырнул от себя лучемёт.

Он не заметил, как что-то маленькое, плотное выскользнуло из-под его разодранной обветшалой маскировочной рубахи и исчезло в густой живой траве.

#### Эпилог. Чёрное заклятье

Чудовища порождают чудовищ. Лишь в романтических сказках в телах монстров живут прекрасные и добрые души. Но жизнь не сказка, в жизни всё проще, страшнее и чернее, ибо огонек свечи на малые крохи раздвигает безграничную тьму, и то, еле заметное, пространство света несопоставимо с океаном мрака.

Мрак порождает чудовищ, во мраке они живут своей непостижимой для человека жизнью, во мраке они пожирают друг друга, во мраке уходят в небытие. Из мрака они выползают на свет, вселяя смертный ужас в сердца тех, кто рожден при свечах, в их непостоянном и таком недолгом свете.

Чёрная бесконечная Пропасть, Вселенский Океан Тьмы, жуткое, непредставимое сплетение миллиардов черных миров и антимиров, пространств и антипространств, Вечное Падение в пасть Смерти. – И крохотный огонек, еле теплящийся в незримой ладони Того, кого человек в своих неуклюжих попытках постичь мир нарек Творцом. Тьма и Свет. Триллионы триллионов в триллионной степени мегатонн свинцовой беспощадной Тьмы – безмерная, всесокрушающая тяжесть Черной Пустоты… И слабенький, нежный, еле пробивающийся из неосязаемой почвы росток. Так почему же он выдерживает адское запредельное давление, которое невозможно даже выразить цифрами и числами?! Почему почти бесплотный язычок пламени раздвигает свинцовую Тьму? Непостижимая загадка! Кто породил Черную Пропасть? Кто породил Свет? Неужели у них один Создатель?! Не дано человеческому уму объять необъятное, постичь непостижимое. И только приходит как сомнение, терзающее, не дающее покоя, приходит догадка – разные силы создали Тьму и Свет. И что было раньше? Кто сможет твёрдо сказать: сначала была Тьма… Никто! Ибо можно сказать и так: сначала был Свет! Но порожденная в нём Тьма, малый очаг Зла, Пустоты, Разрушения, безумия начал разгораться, разрастаться, пожирая Свет, убивая Его, поглощая – и разлилась Тьма по всему Мирозданию. Чудовища, порожденные во Тьме, пожрали Свет. И изрекли: для того и был Свет, чтобы его погасить! Для того и родилось в мире Чёрное Благо, чтобы упрочить власть Тьмы… Горе безумцам, ползущим по грани меж Светом и Тьмою! Нет им спасения ни там, ни здесь. Есть лишь вечные муки, и есть предел, за которым всё та же Тьма.

Тьма, властвующая в Потустороннем Мироздании – Тьма, которая в миллионы крат страшнее и чернее Вселенской Тьмы, чудовищнее Черной Пустоты, Черной Пропасти. Тьма, которая владычествует над самою Смертью… Что знает слабый человек, порожденный при сумеречном свете свечей, о запредельном адском Мраке Преисподней, о Чёрных Силах, обитающих в ней? Ничего! Что может знать его призрачный тленный ум о Глубинах, которые лежат за всеми пространствами и подпространствами, за всеми измерениями и уровнями всех вселенных Мироздания?! Ничего! Но знает рожденный при свете, что есть Тьма, более страшная, чем Тьма Вселенская. И знание это порождает в нём слабость. Да, слаб от рождения человек, всецело зависящий от недолгого тления свечи, слаб сам но себе. И слаб своим знанием… но ползет он в Океан Тьмы, преодолевая Страх и Ужас. Ползет, раздвигая границы Света. И оттого ненавистен он обитателям Чёрного Океана. Он – слабый, немощный, не ведающий Мироздания – ползет встречь полчищам чудовищ, порожденных чудовищами. Ползет, не зная, что Незримые Глубины Преисподней, Чёрного Подмирного Мира, Внепространственной Вселенной Ужаса готовы поглотить всё: и крохотный огонек Света, и Черную бездонную Пропасть со всеми её чудовищами, со всеми мирами, падающими в неё, со всеми Вселенными и Антивселенными, с ним самим, ползущим по неведомой дороге в неведомом направлении неведомо куда.

Не постичь человеку во веки веков, кто создал Свет и Мрак, кто сотворил всё видимое и невидимое во всех мирах и пространствах. Но в высших сферах своего сверхсознания пусть не всё, пусть один из миллиардов, имеющих разум, смутно видят Черту, проведенную Создателем. Черту, ограждающую все миры, существующие и несуществующие, от Чёрного Мира, защищающую от вторжения из него Сил Ужаса. Хранит та Святая Черта слабый огонек Света, ограждает его. Но не в дальних мирах пролегает она, не в иных измерениях и глубинных пространствах, не в запредельных вселенных. Проходит Черта по душам человеческим – бессмертным, но слабым, мятущимся, ищущим, готовящимся к вечности. И не выдерживают Испытания одни – срываются под неё, во Мрак. И воспаряют к Свету иные. Но живущие несут Её. И только в них Она – Охранительница Мира Света и Добра. Только в них!


Иван долго смотрел прямо перед собой, не мигая и не щуря подслеповатых глаз. Наконец сказал:

– Мы предали их!

«Кого?» – поинтересовался Первозург, затаившийся в мозгу старика.

– Заложников, тех, кого эта ублюдочная сволочь называла биомассой, сырьем, консервантами. Мы подло предали их!

Первозург не стал спорить.

«Ты разберешься во всем, когда вернешься сюда, Иван», – еле слышно прошептал он.

Иван включил полную прозрачность. И завис над непостижимым колдовским миром. Двести шестьдесят лун просвечивали сквозь восемнадцать пересекающихся, наплывающих друг на друга исполинских колец, охватывающих уродливую планету под всеми углами. Из незримых жерл били вверх и окутывали желтым паром всё системное пространство ядовитые испарения. Он был внутри.

И снаружи. Чудовищное чрево планеты Навей угрожающе лилового цвета, переходящего в мрачную зелень, тянулось к десантному боту, к самому Ивану живыми мохнатыми щупальцами. Было их много, ужасающе много. Они вырывались из дыры-кратера и одновременно плыли меж беснующимися планетарными кольцами. Они ускользали из лап жестокой планеты, которая заключала в себе Дичайшее переплетение свёрнутых пространств и миров.

Шевелящиеся полипы чёрными влажными шарами-зрачками следили за беглецами.

Слепленная из живой пульсирующей плоти колоссальная труба-аорта сопротивлялась их движению, она пыталась заглотнуть бот, переварить его, загнать обратно в мохнатое лиловое чрево… Но ничто во Вселенной не могло остановить эту машину. Они вырывались из проклятого мира, они пробивали зримые и незримые барьеры Пристанища. Но там, внизу и внутри, оставались люди. Там оставалась Алена. И их нерожденный пока сын – он тоже оставался там.

Иван горько усмехнулся – доживет ли он до рождения своего сына?

Доживет ли он… до встречи с капсулой? Без неё, без возвратников не будет отката. – А значит, ничего больше не будет.

«Я вновь увижу Землю! – неожиданно сказал Первозург. – Не верится!

Сорок миллионов лет, о-о, как это много!» – Иван смотрел в край обшивки, который по его мыслеприказу превратился в зеркальную поверхность, и сам себе казался миллионолетним стариком: измождённый, высохший, не человек, а мумия, мутные старческие глаза, дряблая кожа в рыжих пятнах, истрепанная и полувыпавшая, седая как лунь борода, клочь оставшихся длинных волос. Пристанище погубило его. Он прожил в Пристанище всю свою жизнь. И теперь он бежит из него!

Капсула! Где же ты, капсула! Руки планеты Навей, эти разреженные беснующиеся протуберанцы тянулись за ними, хватали их, царапали своими когтями обшивку бота, соскальзывали… нет, взбесившиеся вурдалаки не могли теперь ничегошеньки с ними поделать! Они не имели выхода с Полигона, ставшего Черной Язвой Вселенной. Они были заключены в непостижимой планете Навей как джин в бутылке. И всё Чёрное Зло преисподней не могло им дать сил, ибо законы пространственных связей были сильнее и не открылся ещё Сквозной Канал из мира мертвых в мир живых. Бот стремительно ускользал из смертных Объятий Пристанища.

– Что ты станешь делать, когда мы придем на Землю? – спросил Иван у Первозурга. – Я готов тебе помогать, как ты помогал мне. И всё же…

«И всё же тебе не хотелось бы, чтоб я задерживался в твоем мозгу слишком долго?»

– Да! – упрямо ответил Иван.

Первозург промолчал. Чувствовалось, что ему нелегко в этой новой своей роли. Кто он теперь? Придаток? Ничто в чужой плоти? Вот так запросто превратиться, из властелина половины Пристанища в приживалу. Да, это непросто перенести.

«Я воплощусь в первое же существо, которое мы встретим, Иван», – сказал он после молчания.

– А захочет ли оно этого?

«Мы не будем его спрашивать, Иван!»

– Нет! На Земле другие законы. Ты слишком долго жил в Пристанище.

Ивана клонило в сон. Он был слаб, слишком слаб. Если бы не Первозург, он бы давно умер, ещё там в зале, на ступенях. Старец отдавал ему свои бесконечные силы. Старец умел жить. Он в основном и занимался этим все сорок миллионов лет странствия Пристанища в иных мирах. Он научился выживать в любых обстоятельствах воплощаться, перевоплощаться, выскальзывать из умирающего или уже умершего тела и впиваться в новое, въедаться в него, захватывать его – и жить! жить!! жить!!

«Хорошо, молодой человек! Я и впрямь темного забылся, не надо учить меня человечности. Я вселюсь в первое же тело, которое нельзя будет воскресить. Я вселюсь в труп И оживлю его своим присутствием. Я уйду из тебя. Но мы ведь будем помогать друг другу?»

– Если нам вообще придётся помогать хоть кому-то, – скептически заметил Иван. Он думал о другом, он думал о «серьёзных» людях. Всё зло, вся ненависть к ним перегорели. Доведись ему вот сейчас столкнуться с ними, он прошел бы мимо, даже не повернул бы в их сторону головы. Плевать, на всё плевать! Почему он должен восстанавливать справедливость в этом несправедливом мире?! Почему он должен спасать человечество? Он устал. И ничего уже не хочет. Дряблые старые руки дрожали. Ноги подгибались, он еле вставал из кресла. Есть сильные, молодые, здоровые, не измученные в жутких передрягах… вот и пусть они спасают кого хотят!

«Иван! Гляди!»

Он разлепил сморщенные веки, всмотрелся в густую тьму Космоса. Мрак.

Пустота. Чёрная пропасть. Ледяная безысходность и расстояния, не оставляющие надежды.

«Гляди!!!»

Иван всмотрелся в черноту. Совсем рядом с системной звездою – Черным Карликом, имевшим по классификатору отвратительно-слащавое название Альфы Циклопа, высвечивалась округлым боком и серебристо-тусклыми ажурными фермами-лапами красавица капсула с почти чёрным алмазно-тонким, бритвенным отражателем. Да, это была она – десантно-боевая всепространственная капсула экстра-класса. Вот теперь они спасены! Иван откинулся на спинку кресла.

Сбавил ход.

Десантный бот подплывал к кораблю-матке. И ему не были нужны никакие команды – он возвращался в родное лоно.

Они были уже совсем рядом, когда лиловая вспышка озарила Пространство, пронзила своим мертвенным светом полупрозрачный бот.

– Нечисть!!! – процедил Иван зло.

Изо всех бортовых орудий, не разбираясь, кто, что, откуда, он дал объёмный двухсотимпульсный залп-очередь. Электронный мозг капсулы, отзываясь на его решение, ударил во все стороны залпами в тысячи крат мощнее. Бушующее пламя объяло Вселенную, пламя, выжигающее всё и вся. Лишь два островка безопасных и тихих оставалось в этом пламени – бот и капсула.

Иван не собирался рисковать. Он был готов отбить любую атаку. И он отбивал её. Боевые установки бота и капсулы работали на полную мощность, изливая смерть в пустоту.

Но атаки не было.

Океан пламени.

Океан бушующего, адского пламени.

Именно из него выплыло чудовищное высохшее лицо демона Авварона. Это было лицо высохшей, сожженной мумии. На нем жили одни лишь базедово выпученные огромные чёрные глаза, пронизанные кровавыми прожилками. Безумие стояло в этих глазах. Безумие и Ужас.

Иван отключил прозрачность. Но жуткий лик не пропал. Он висел над Иваном. Молча жег его чёрными глазами.

«Это они! – судорожно ударял в виски голос Первозурга. – Это та самая третья силах про которую я тебе говорил, Иван! Надо что-то делать, они погубят нас. Они не дадут нам вырваться! Я не могу им противиться! Они требуют вернуться в Пристанище! Это невозможно, Иван!»

– Да, ты должен вернуться! – прогрохотало в мозгу Ивана голосом Авварона Зурр бан-Турга в Шестом Воплощении Ога Семирожденного, голосом демона Зла.

– Нет! – сказал Иван. – Я не вернусь! И ты можешь не гипнотизировать меня. Ты не справишься со мною, Авварон! Не справишься, потому что тебя нет! Ты внизу, Авварон, ты в Пристанище, ты в Преисподней, Авварон! Там ты всесильный властелин! А здесь лишь твой фантом. И плевать я на него хотел!

– Ты должен вернуться! Ты не выполнил своего обещания! Ты обманул меня! Ты убил моё тело! Ты убил мой мозг в Пристанище! Ты должен вернуться… Ты уже возвращаешься. Повторяй за мной: Пристанище – это всё! Это Вселенная вселенных! Земля – это часть Пристанища! возвращаясь в Него, ты возвращаешься на Землю! ты возвращаешься на Землю! ты возвращаешься на Землю!

– …я возвращаюсь на Землю. Земля – часть Пристанища, – Иван еле шевелил языком. Он ощущал, что всё больше и больше поддается чарам колдуна.

Но не мог пересилить себя.

Он уже терял сознание. И готов был отдать команду о возврате, о спуске на планету Навей, о погружении в её лиловые мохнатые утробы, о возвращении, когда Большой мозг капсулы взял команду на себя.

Всё произошло мгновенно. Десантный бот, приостановившийся под серебристым боком капсулы, нырнул в неё; Чёрное пламя отражателя погасило остатки беснующегося багряного огня… и пропало. Капсула канула в подпространственные структуры. Вместе с ботом, Иваном, пребывающим в забытьи, и Первозургом, приготовившимся к окончательной, последней смерти.


Пробуждение было болезненным. Иван невольно поднёс руку к горлу – ему казалось, что кто-то жестокий и неумолимый душит его, душит безжалостно, на совесть.

Перед глазами почему-то проплыла гиргейская клыкастая рыбина с красными глазами. Проплыла, плотоядно облизнулась мясистым языком, заглянула Ивану в душу. И пропала.

Он лежал в приёмном отсеке на гравиподушке – капсула позаботилась о нем. На серой стене расплывалась мутная серая тень.

Иван протер глаза.

– Ты умрешь лютой, ужасающей смертью! – процедил скрипучий старушечий голос не в уши, и не в мозг, а казалось, прямо в сердце.

– Нет, – машинально ответил Иван. Он ещё не совсем понимал, о чём речь. Но уже чётко знал – уходить нельзя! ни в коем случае нельзя! если капсула и на самом деле вынырнет у Земли – ему смерть! он просто скончается от невероятной дряхлости! он рассыпется в прах! никто ему не поможет, даже Первозург! назад! срочно назад! Прожигающие злобой, налитые кровью глаза старухи-призрака смотрели на него из-под чёрного низко опущенного капюшона. Высохшее тело фурии тряслось, чёрные одежды развевались на ней, хотя в отсеке не было ни дуновения ветерка.

– Ты сдохнешь, Иван! Чудовищна будет смерть твоя! И никакая сила не защитит тебя! Смотри! Смотри мне в глаза!!!

Иван невольно уставился в кровавые зрачки. Он знал, что нельзя этого делать. Но он не мог противостоять напору, этой волне ненависти и злобы, потусторонней злобы. Верхняя губа, растрескавшаяся, покрытая редким рыжим пухом, дрожала, обнажая жёлтые поблёскивающие нечеловеческие зубы. Они клацали в такт каждому слову. Высохшая морщинистая рука с чёрными когтями сжимала деревянную клюку с уродливым надглавием-набалдашником.

– Убирайся! – простонал Иван, пересиливая себя. Он не мог ничего передать Большому мозгу, его сознание цепенело. Он был уже почти за гранью жизни.

– Чёрное заклятье лежит на тебе, Иван! И никогда тебе не вырваться из пут Преисподней! – оглушительный Истерический вой-хохот пронзил уши, кровь потекла по щекам.

Но Иван не останавливался. Он полз в рубку. Проклятия сыпались вслед. Они перемежались с хохотом, безумным воем, сатанинскими сладострастными стонами… и новыми, ещё более страшными проклятиями.

Он полз уже во тьме, ничего не видя.

Когда он перевалился через барьер-порожек рубки, в мозг вонзилась игла: «Стой! стой!! стой!!! Ты идешь к Земле! Ты вот-вот будешь на ней! Не смей возвращаться!!!» Иван скривил губы. Кто?! Он не знал, кто это! Но возвращаться надо, иначе смерть! Он обязан вернуться именно в то место, откуда он начинал – в то место Вселенной возле сектора смерти, где его выбросило ещё тогда – только оттуда возможен откат. Если он вообще возможен.

Капсула сама вернётся. А ему нужен только откат – Иван мысленно трижды назвал Большому мозгу координаты. Туда! Туда!! Это приказ!!!

Сатанинское рычание громом прогремело в спину:

– Ты ещё вернешься! Ты проклят навеки! Планета Навей никогда не отпустит тебя! Смерть – лютая, страшная смерть… Чёрное заклятье! Во веки веков!!!

Иван ударился головой о переборку.

Всё позади.

Он опередил их всех.

Он выиграл!

И как подтверждение в его воспалённом, усталом мозгу тихо прогудело:

– Откат!

Волна тошноты захлестнула горло. И всё пропало.


Он сидел в мягком уютном кресле. Чёрный столик чуть поблескивал своей матовой поверхностью. Кресло было воздушно-упругим. Иргизейский гранит высвечивался чёрным внутренним огнём. Этот странный неземной огонь разливался по сферическому залу, играл лиловыми бликами под зеркально прозрачным, уходящим глубоко вниз гидрополом.

– Этого не может быть! – воскликнул круглолицый человек с перебитым широким носом. Глаза его были широко раскрыты, и в них легко угадывалось… нет, не страх, не отчаянье, а лишь непонятное помутнение.

– Плюсовой бесфактурный сдвиг, – вяло вырвалось из узких губ старика с ясным взором.

Одутловатый в чёрной шапочке на затылке переглянулся с пижоном в запашном старинном костюме и с алмазной заколкой в чёрной парчовой бабочке.

Оба были явно обескуражены.

– Неудачный пуск?

Иван уставился на вопрошающего. – Нет, – сказал он с расстановкой, – всё прошло как нельзя более удачно!

Он положил обе руки на иргизейский столик. Барьера не было.

Вот и славненько, – подумал Иван. Он глядел на свои руки – они были молоды, сильны, упруги. Он всё помнил! Это были руки десантника-смертника, готовящегося к поиску, отправляющегося на задание. Откат! Он выиграл… на этом этапе! И он не дряхлый старец, чудом вырвавшийся из Пристанища, которое имеет только вход. Он помнил всё!

«Не торопись, Иван, не смей поступать опрометчиво, нельзя…» – бубнил в мозгу Первозург, так и не обретший пока нового тела. «Нет, я не поступлю опрометчиво!» – мысленно ответил Иван. Он широко улыбнулся, пожал плечами, вздохнул.

Следующим движением он резко выбросил вперёд свои сильные молодые руки. Смертный сип вырвался из сдавленного горла круглолицего, хрустнули позвонки, струйка крови вытекла из полуоткрытого рта.

«Тебе нравится это тело?» – мысленно вопросил он Первозурга.

Но того уже не было в его мозгу.

Иван отбросил столик к стене. Встал. Прежде, чем он успел открыть рот, все три кресла с ещё живыми членами тайного совета, обрекшего его на смерть, будто по мановению руки провалились в черноту и прозрачность гидропола, спасая сидевших в них. Этого Иван не ожидал. Ох, как они ценят свои жизни!

Он знал, что через секунду в зал ворвется охрана.

Но его это мало беспокоило.

На Земле были дела и поважнее.

### Наваждение

> Вся эта история – плод больного воображения.

> Автор

Произошло это несколько лет назад, почти в самом начале тех преобразовательных процессов, которые получили звучное название «перестройка». Произошло не где-нибудь в Гонолулу или на Гебридах, не в системе пресловутой Проксимы Центавра и тем более не на одной из планет загадочного Сириуса, а у нас, в Москве, жарким летом, а может быть, и летом дождливым, холодным. Сейчас трудно припомнить в точности те события, трудно перебрать их в уме, не то что осмыслить. Но это было.

В середине рабочего дня в кабинет начальника одного из важнейших отделов мало кому известного, но довольно-таки серьезного научно-исследовательского института ворвался шустрый и хамоватый порученец Сашка и с порога объявил:

– Все!

– Что – все? – поинтересовался начальник отдела – пятидесятилетний здоровяк, которого звали Антон Варфоломеевич Баулин.

– Уходят! – просипел Сашка, падая на стул.

– Кто?

– Да при чем тут кто?! Кого! Иван Иваныча уходят!

Баулин сгреб широченной ладонью лицо, оставив снаружи лишь один темный настороженный глаз. Долго сопел, пыхтел, затем запустил руки в черные с проседью густые волосы и принялся отчаянно скрести пальцами голову, будто у него неожиданно началась чесотка, и наконец с размаху стукнул кулаком по столу и отвернулся от порученца.

Тот не обиделся – дела были неважные, не до обид. Толкового разговора не получилось по той простой причине, что Сашка и не знал ничего толком.

После обеда Антона Варфоломеевича сморил сон. Как человек грузного телосложения да вдобавок ко всему гурман-любитель, он не отказывал себе в часике-другом… Но в этот раз выспаться Антону Варфоломеевичу не пришлось.


Голос секретарши прозвучал будто из-за стены – приглушенно, надтреснуто:

– Антон Варфоломеевич, уважаемый, вас в министерство вызывают!

Баулину почудилась в голосе этом зловещесть и недоброжелательность. И вообще, голос показался совершенно незнакомым, нереальным. Он даже передернулся, по лбу покатились градины пота.

– Срочно! – прогремело из-за стены. – Вы что это рассиживаете?! Вас срочно требуют!

Антон Варфоломеевич подскочил, почти бегом ринулся к двери. Та долго не поддавалась, он даже свернул ручку на сторону, злясь и матерясь про себя. За спиной, откуда-то из угла кабинета, послышался сдавленный ехидный смешок. Но Баулин не рискнул обернуться. Он рванул сильнее.

Коридор был непривычно пустынен – ни курильщиков, ни вечно сплетничающих сотрудниц, ни деловито снующих клерков. Это настораживало.

Начальство Антон Варфоломеевич уважал. А потому на высоком уровне не дерзал показываться без помощника или хотя бы находчивого порученца Сашки, наглеца и ловкача. Но сейчас, как назло, весь отдел будто вымер – опустевшие комнаты встречали начальника гробовым молчанием.

Надо было что-то делать, но что именно, Баулин не знал. Смятение охватило его, парализовало мозг. В руках появилась вдруг непонятная, пугающая дрожь.

– Гражданин Баулин! Срочно!! Министерство!!! – раскатами грома неслось по коридору. Голос был уже грубым, мужским, с хрипотцой и надрывом.

Почему гражданин, невольно подумалось Антону Варфоломеевичу, зачем же так?! По спине пробежал холодок. По размышлять долго не приходилось – начальство не любило опозданий.

И Баулин торопливо, с несвойственной ему поспешностью засеменил вниз по лестнице.

Машины у подъезда почему-то не оказалось. Растерянный, ничего, не понимающий Антон Варфоломеевич втиснулся в безразмерный, до отказа набитый людьми троллейбус. Его толкали локтями, плечами, сумками, дважды обругали за неповоротливость. Какая-то девица с отсутствующим взглядом жевала прямо над его плечом огромное мороженое – белые молочные капли падали на костюм. Девица облизывалась, поправляла ежесекундно очки на носу, доев, скомкала липкую бумагу, сунула ее в свой пакет, но тот оказался дырявым, и рука вместе с комком очутилась в кармане у Баулина. Девица фыркнула брезгливо, вытащила руку, смерила Антона Варфоломеевича презрительным взглядом и отвернулась. Комок, сырой и липкий, остался в кармане. Вынуть его Баулин на людях постеснялся. Но это происшествие немного отвлекло его.

До министерства было восемь остановок, и чем меньше их оставалось, тем сильнее сжимался железный обруч на сердце и нестерпимее ломило в затылке. Наконец, наступая кому-то на ноги, раскачиваясь из стороны в сторону всем своим грузным телом, Баулин пробился к выходу. Дверь открылась, и он оказался перед столь знакомым внушительным зданием из стекла и металла. У парадного крыльца не стояло ни одного автомобиля, не было видно и вечно ожидающих тут кого-то посетителей. Не чувствуя под собою ног, Антон Варфоломеевич сделал первый шаг…

Вахтер долго рассматривал пропуск, вертел его и так и этак, даже зачем-то поднес к носу и старательно обнюхал, затем он подозрительным взглядом уставился на Антона Варфоломеевича, сличая его лик с фотографией на пропуске. При этом на лице вахтера явилось недоверие, брезгливость. Баулин почувствовал, что, если это продлится еще хотя бы с минуту, последние силы покинут его и он рухнет на виду у всех в обморок. Впрочем, на виду ему бы это сделать и не удалось вестибюль министерства, обычно заполненный оживленным людом, на сей раз был пуст.

Наконец пытка закончилась, и вахтер, будто делая над собой невероятное усилие, насупив брови и поджав губы, процедил:

– Проходите, гражданин!

Пропуска он не вернул. Но Антон Варфоломеевич и не заметил этого. Все смешалось в его голове. Не помня себя, он добрался до лифта, машинально нажал нужную кнопку. Сбоку из стены, а точнее динамика, встроенного в нее, металлически проскрипело:

– Петр Петрович уже давно ожидает вас!

И вновь за спиной послышался ехидный приглушенный смешок. Антон Варфоломеевич с недоумением оглядел свои пустые руки папку со всеми выжимками, отчетами, справками он по спешности оставил у себя в кабинете. Но пути назад уже не было.

Лифт остановился, выплюнув Баулина на шестнадцатом этаже. Двери за спиной с лязгом сомкнулись.

Антон Варфоломеевич робко заглянул в приемную, заранее раздвигая свои полные губы в приветливой, подобострастной улыбке. Однако секретарша Валечка даже не взглянула на посетителя и сделала вид, что не расслышала его приветствия.

Антон Варфоломеевич, ничуть не смутившись, принялся рассыпаться в любезностях. Потом намекнул на срочный вызов. И, минуты через четыре, уже впрямую, сетуя мысленно на несообразительность Валечки, попросил доложить начальнику о его приходе. Ответом было ледяное, презрительное молчание.

Баулину ничего не оставалось, как скромно пристроиться в креслице для посетителей и терпеливо ждать, пока о нем вспомнят. Сиделось как-то неудобно, нехорошо. Предчувствия переполняли его, ожидание томило и пугало неопределенностью, безвыходностью.

Через полчаса у него затекли ноги и спина. Через полтора болело все тело – казалось, что оно не свое, холеное и тренированное, а какое-то чужое, взятое напрокат у немощного старца или у забулдыги-алкаша. Кровь отлила от головы, лицо покрылось бледностью, а кончики пальцев и вовсе посинели.

Когда за окном совсем стемнело, секретарша оторвала свое припухшее личико от бумаг и зло уставилась на посетителя. Губки у нее кривились и подергивались, глаза превратились в щелки. Голос Валечкин обрушился на Антона Варфоломеевича будто молот:

– Ну что же вы сидите?!

Баулин вцепился в подлокотники.

– Сидят тут всякие, а Петр Петрович ждать обязан?!

Баулин приподнялся на дрожащих ногах.

– Ни стыда, ни совести у людей! Совсем обнаглели! – обиженно пробурчала Валечка.

Антон Варфоломеевич сделал шаг к двери, осторожненько приоткрыл ее.

В спину ему секретарша прошипела уже с нераскрываемой ненавистью:

– Хоть бы почистился! Что за народ, как в кабак прут! Ну ничего, ничего…

Петр Петрович сидел в глубине огромного кабинета за необъятным резным столом. Он что-то листал, делая пометки на полях, потом комкал просмотренные листы и бросал их в плетеную корзину для бумаг. На Баулина он не смотрел.

Тот деликатно кашлянул, закивал головой.

– Чего тебе? – не поднимая глаз, спросил Петр Петрович.

Баулин смутился на секунду, но тут же вновь нагнал улыбку на лицо.

– Вызывали-с, – неожиданно для себя с излишней услужливостью пролепетал он.

– Ну-ну, – после молчания произнес Петр Петрович, – докладывайте!

Баулин разинул рот от неожиданности. В дверь просунулась головка секретарши. Раздался язвительный голосок:

– Всю приемную затоптал, столько грязи развел. Нету на них управы!

Петр Петрович поморщился, махнул рукою. Дверь захлопнулась.

– Ну, давай, показывай, что там у тебя в кармане.

Антон Варфоломеевич совершенно растерялся. То, что с ним происходило, не вписывалось ни в какие рамки и было чем-то настолько непонятным, что он начинал окончательно терять самообладание.

– Я решительно возражаю, Петр Петрович, да как вы… сказал он невнятно, слабым голоском.

– Давай вынимай! – Петр Петрович вытянул руку ладонью вверх.

Баулин машинально пошарил в кармане костюма, наткнулся на липкий, сыроватый комок, вытащил его нерешительно.

– Давай, давай, – еще требовательнее провозгласил хозяин кабинета. – Теперь поздно, ничего не скроешь!

Он вырвал из руки Баулина скомканную бумажку, развернул ее и стал утюжить, разглаживая ладонью по столу. От этой утюжки на бледно-желтом листе стали вдруг проступать зеленоватые крупные буквы. Баулин вытянул шею и сумел разобрать начальные слова: «Довожу до вашего сведения, что…»

Петр Петрович, совсем согнувшись над столом, заклекотал вдруг каким-то птичьим клекотом, переходящим в мелкий, рассыпчатый смех.

– Доводишь, значит? Ясненько. Не думал на тебя, Варфоломеич, не думал. Вот ты как, значит? Ну-ка выйди, мне кой о чем помозговать надо.

Неизвестно откуда появившаяся секретарша властно, за руку выволокла Баулина из кабинета, толкнула в сторону креслица и уставилась на него сверху вниз, торжествующе.

Баулин сидел и думал, когда же это он успел сойти с ума: у себя в кабинете, днем, или в троллейбусе, или уже здесь в приемной? На этот раз его не стали долго мурыжить, через час Валечка подпихнула его в сторону кабинета, не церемонясь, острым кулачком в спину – не чувствительно, но как-то малоделикатно.

На ходу Антон Варфоломеевич успел подумать, что близорукая девица была наверняка подослана недоброжелателями, что все из-за нее. Ну да ничего, ничего – все поправится, что ж он, мальчишка? – ведь сколько лет уже по приемным и кабинетам, нет, все будет нормальненько.

Петр Петрович по-прежнему рвал и комкал бумаги, предварительно испещряя их пометками. И опять не поднимал головы. Антону Варфоломеевичу было как-то неловко начать первому, и он выждал. Наконец дождался.

– Чего тебе?

Голова у Баулина закружилась, все поплыло.

– Да как же-с, ведь вызывали-с, ведь мы же говорили с вами уже, – лакейски зачастил он, совсем теряя себя.

– Ну-ну, – пробурчал Петр Петрович, – садись.

Но только лишь Антон Варфоломеевич нерешительно присел на краешек стула, как хозяин кабинета оторвал глаза от бумаг. На лице его выразилась целая гамма чувств. Петр Петрович привстал над огромным столом, руки его растопырились и уперлись в каком-то хищном извороте в резную по краям столешницу, лицо сначала побагровело, а затем стало совершенно белым, до синевы снега, зрачки расширились, рот широко раскрылся, обнажая большие желтые, прокуренные зубы.

– Вон! Вон отсюда немедленно!!

Баулин опрометью бросился к выходу. В спину ему неслось:

– Во-о-он!!!


Проснулся Антон Варфоломеевич совершенно обессиленным. Долго блуждал потухшим взором по потолку, будто отыскивая на нем разгадку кошмарному сну. Но, разумеется, ничего он так не нашел. Встал. Погляделся в зеркало – лицо было помятое, но не более, чем всегда по утрам.

Жена хлопотала на кухне. За окном насвистывали птички, ласкалось первыми лучиками ясное солнышко. Постепенно самообладание вернулось к Антону Варфоломеевичу, и он неспешно принялся за свой обычный утренний туалет. Затем с удовольствием откушал приготовленное женой. Еще раз посмотрел на себя – нет, все было в полном ажуре, из зеркала на него смотрело румяное, уверенное лицо.

На работу он все же опоздал на несколько минут, точнее, задержался, как обычно говорят про начальство, что людям такого масштаба в вину никогда не ставится. Да и, собственно, упрекнуть его никто не мог – заместитель директора был приятель, в одной цепочке они, как альпинисты в связке, шли к вершинам науки. А директора недавно проводили с почетом на пенсию, и место его пока что пустовало, искали подходящую кандидатуру.

Порученец уже сидел в кресле в кабинете. При виде начальника он тут же вскочил, расплылся в улыбке.

– Доброе… – начал было он, но Баулин прервал привычное приветствие.

– Доброе-то оно доброе, говори, не тяни резину, что там?

– Две новости, Антон Варфоломеевич, одна хорошая, другая…

– Не, давай с хорошей сначала. – Баулин привычно расположился за своим столом, откинулся на спинку кресла и вытащил из портфеля положенное туда женой яблоко, надкусил, шумно задвигал челюстями.

– А вот слушайте, Иван Иваныч наш, похоже, не сдает позиций, там, – доверенное лицо задрало руку вверх, – его, кажется, поддерживают.

– Похоже, кажется… – снова оборвал подчиненного Антон Варфоломеевич. – Ты толком можешь обстановку доложить?

Порученец развел руками.

– Толком только Господь Бог знает, но есть данные, что Иван Иваныч поста не оставит. Теперь второе…

– Погоди, погоди. – Баулин смаковал услышанное, это меняло все в корне, ведь пока Иван Иваныч был там, на своем месте, ничто на этом суетливом и неверном белом свете не могло поколебать положения самого Антона Варфоломеевича. И он чувствовал, как начинала играть в жилах еще совсем не старческая, горячая кровь, как проясняется голова и свободно, легко, весело бьется сердце в груди.

Но порученец прямо-таки изъерзался от нетерпения, и потому минута блаженства длилась, как ей и положено, минуту.

– Давай свое плохое известие, – махнул рукой Баулин, заранее отметая все эти мелкие передряги.

Доверенное лицо село поближе, склонилось над столом и прошептало, прикрывая рот ладошкой:

– С завтрашнего дня у нас новый директор, сведения абсолютно точные, проверенные.

Антон Варфоломеевич внутренне сжался, но виду не показал.

– Первый, что ли? – сказал он, улыбка тронула уголки губ. – Что мы, директоров не видали? На веку-то на своем? А?

Порученец удрученно кивнул головой.

– Так-то оно так, да вот только слухи про него ходят, как бы это сказать, не совсем, извините, радостные.

– Болтают.

– Да вроде бы нет. Уж больно, говорят, требовательный.

– Так что ж? Хорошая черта, принципиальность, требовательность – сейчас это все на повестке дня остро, – продекламировал Антон Варфоломеевич, забывшись, – с дисциплиной у нас порядок, планы выполняем, сам знаешь, досрочно…

– Это да, – порученец погрустнел, – только вот он не по дисциплине мастак, да и не по планам. Он все больше науку копает.

– Ну, это ты заговорился, Сашенька, – временами Баулин обращался к помощнику подчеркнуто ласково, в тех случаях, когда тот, как казалось Баулину, начинал перегибать палку. Мы, чай, тоже не лыком шиты, да и в науке не на последних местах. Как твоя кандидатская, кстати?

– Вашими молитвами, – ответствовал Сашенька, но, видимо, сейчас ему на эту тему развозить беседу не хотелось. – Правильно вы все подмечаете, Антон Варфоломеич, одного только, извините, не учитываете.

– Ну так образумь, научи! – Баулин начинал сердиться.

– Не ценит, говорят, новый-то уважаемых людей. Странный у него подход, ему, мол, живой товар на стол подавай, а у нас…

– Ты говори, да не заговаривайся! У нас… Чем это мы хуже других?!

Порученец расхрабрился.

– А тем, что за последние четыре года результатов-то ноль!

– Так ищем, в науке всегда так, мне тебя, как студентишку, учить?

– Правда ваша, искать-то ищем, мы-то с вами понимаем, а поймет ли он? Что скажете, Антон Варфоломеич?

Баулин замялся, до него стала доходить вся серьезность положения. Но повода для паникерства он не видел.

– Слушай, – сказал он неожиданно, – а у тебя случайно седуксена нету? Говорят, на ночь хорошо. А то что-то сон неважнецкий стал, старею, наверное.

– Да нет, – сказал опешивший Сашенька, но тут же поправился, – достану, Антон Варфоломеич, к концу дня рабочего будет у вас на столе.

– Ну вот и лады. А конспектик небольшой по нашей тематике ты мне составь, пожалуйста, очень тебя прошу. Да и перечень возможных вопросов к нашему отделу, хорошо? Загрузи там кого надо, потолковее. Да побыстрее постарайся – сам знаешь, месяцочек новый будет в курс входить, а там и к себе может потребовать, надо быть готовым.

Доверенное лицо скорчило гримасу боли и страдания.

– Да если б так, я вас, Антон Варфоломеич, и беспокоить не стал бы. Месяцочек? А завтра или послезавтра не хотите у него на ковре быть, а?! Ведь отдел-то наш первый, с нас и начнет, вот в чем штука.

Баулин помрачнел.

– Нажми, Сашка, – твердо проговорил он, – все задействуй, чтоб коротко, ясно и чтоб за день готово было. Ты понял меня?

– Понял! Все сделаю и про седуксен не забуду!

Сашка вскочил со стула, потер ладони, в глазах его загорелся огонь.

«Этот будет землю рыть, сделает!» – с некоторым облегчением подумал Антон Варфоломеевич.

– Так я пошел? – спросил порученец.

– Погоди, ты закинь удочки нашим в конторе, понял? Они должны знать, с чем едят этого… как его фамилия-то?

– Нестеренко.

– Кто? – Антон Варфоломеевич привстал. – Тот самый, с производства? – так он называл крупнейший опытный центр в стране. – Что ж ты молчал, дружок?!

Сашка виновато ухмыльнулся.

– Сразу-то, как обухом, Антон Варфоломеич, разве можно?

– Иди! – сказал Баулин и погрузился в мрачные думы.

Потянулся нескончаемый, наполненный заботами рабочий день: нужно было сделать десятки, если не сотни, телефонных звонков, напоминая о себе уже хорошо знакомым людям, завязывая новые связи, – срочно нужно было что-то достать, кого-то куда-то устроить, кого-то от чего-то избавить, и так до бесконечности – хлопот хватало. А память у Антона Варфоломеевича была цепкая, необычная для его лет, книжек телефонных он почти не держал – все было в голове: номера, имена, кому что нужно…

В этой мелкой суете забывались большие заботы, тревоги, приходила уверенность в собственном всемогуществе, а стало быть, и незыблемости. Но приближался вечер. Обещанный Сашенькой седуксен уже лежал на столе, а Антон Варфоломеевич, не привыкший «ко всей этой химии», поглядывал на аккуратненькую беленькую коробочку с сомнением. Однако, собираясь домой, он все же сунул ее в боковой карман пиджака.

Валентина Сергеевна перемен в муже, вернувшемся, как и обычно, в половине седьмого, не нашла и заботливо порхала вокруг Баулина. Она по-своему любила его, а уж заботиться о мужнином семейном благополучии считала своим долгом. Несмотря на затянувшийся взрыв эмансипации и свою ученую степень кандидата искусствоведения, Валентина Сергеевна любила домашние хлопоты.

Отужинал Антон Варфоломеевич на этот раз с большим аппетитом, обласкав супругу теплым взглядом; уютно посидел у телевизора, с некоторой заминкой, тайком, проглотил маленькую таблеточку и заснул. Заснул, едва коснувшись головой подушки, как человек, даже и не имеющий понятия о бессоннице и считающий всех страдающих таковой просто-напросто чудаками. И тем не менее…


…очередь в приемной была человек на двадцать пять. Все сидели на своих стульчиках молчком. Дожидались.

Антон Варфоломеевич сидел прямо напротив двери с пугающей табличкой. В голове его никак не укладывалось, зачем он сюда попал, при каких обстоятельствах. Лишь повестка, подрагивающая в его руке, напоминала, что в очереди этой он не случайно.

Все сидели тихо, не поднимая голов. И все же боявшийся повернуться Антон Варфоломеевич краешком глаза успел отметить, что сидели все сплошь знакомые: рядом с ним сгорбился на стуле седовласый красавец профессор Тудомский, следом за ним – двое из ученого совета того же института, где работал и сам Баулин, за ними кое-кто из немаловажных административных работников, в свое время оказавших немалую помощь Антону Варфоломеевичу, и так далее. С другой стороны, отвернувшись от шефа, сидел Сашенька. И снова – все знакомые лица… Сашка, подлец, упорно не смотрел на Баулина, делая вид, будто не знаком с ним. Однако в очереди этой странной он выделялся. Выделялся тем, что между ног у него, под стулом, была зажата солидная крупноячеистая авоська, сплошь набитая бутылками коньяка «KB».

Тишина давила. А заговорить с кем-либо из сидящих Антон Варфоломеевич не смел, даже в глаза заглянуть не решался на этот раз каждый был сам по себе.

Наконец дверь медленно растворилась. И Антон Варфоломеевич увидел на пороге Иван Иваныча. Сердце в груди екнуло, провалилось вниз. Но не сам, изрядно позеленевший, сгорбленный, с руками, сложенными за спиной, Иван Иваныч поразил Баулина, нет. Почему-то больший страх на него навеяли две фигуры в ладно подогнанных костюмчиках, стоящие по бокам от Иван Иваныча. Впрочем, стояли они недолго.

«Увели! – мелькнуло в горячечном мозгу. – Самого Иван Иваныча! Что же?..» – Антон Варфоломеевич не успел додумать, как из-за двери раздался мягкий убаюкивающий тенорок:

– Следующий, проходите, пожалуйста.

Изменник Сашка сорвался с места и вместе со своей авоськой моментально исчез за дверью. Никто даже головы не повернул в его сторону, не проводил взглядом.

Но так же быстро, как вошел, Сашка и вышел обратно. Точнее вылетел, свалившись прямо под ноги Антону Варфоломеевичу. Вослед за ним вылетела авоська, на лету теряя свое содержимое.

Сашка вскочил на ноги, тут же упал вновь, но уже не на спину, а на колени, и принялся с невероятным проворством собирать раскатившиеся под стулья бутылки. Сидевшие брезгливо подбирали ноги, морщились. Но Сашка продолжал суетливо делать свое дело. Когда собрал бутылок пять-шесть, часть из которых уже была распихана по карманам, а другая бережно прижата к груди, Сашка опрометью бросился к двери в другом конце коридора. Через секунду послышались его торопливые удаляющиеся шажки по лестнице, а потом раздались дикий грохот и омерзительный дребезг бьющегося стекла.

Одну из бутылок Сашка все-таки не успел подобрать, и она теперь почивала под стулом у Антона Варфоломеевича. Стараясь делать это незаметно, Баулин пытался ногой откатить ее под стул соседа. Но посудина, видимо пользуясь неровностями пола, упорно возвращалась на свое место.

– Следующий! – вновь пропел упоительный голосок.

Антон Варфоломеевич затаился. Но как раз в это самое время почувствовал внушительный толчок в бок – Тудомский на него не глядел, но выразительно оттопыренный локоть говорил сам за себя.

Баулин привстал, пытаясь унять дрожь в коленях. Огляделся по сторонам, будто ища поддержки. Не нашел – все каменно смотрели в пол.

– Антон Варфоломеевич?! – сидящий обрадовался вошедшему Баулину, будто тот был его лучшим другом. – Проходите, проходите, пожалуйста!

Перед Антоном Варфоломеевичем стоял невысокий, румяный, ладно скроенный человек. Он раздвигал руки в стороны, будто приноравливаясь обнять посетителя, но с места не сходил.

– Не беспокойтесь, любезный Антон Варфоломеич, формальность, чистая формальность. Вы, наверное, притомились, дожидаючись там, в коридоре. Простите уж нас – служба такая.

Человек вздохнул сокрушенно, даже глаза в сторону отвел.

– Да вы присаживайтесь, что ж стоять-то?!

Он уселся сам и достал из стола папку. Углубился в ее содержимое.

Антон Варфоломеевич не знал – радоваться ли ему такому приему, сокрушаться ли – нет ли подвоха? Но он присел на краешек стула, выражая своим видом внимание и готовность отвечать на все вопросы. Отвечать искренне, как на духу.

По мере того как человек изучал документы, лицо его все больше и больше мрачнело. Минут через десять он из радушного хозяина превратился в угрюмо-усталого чиновника, обремененного однообразными и явно приевшимися ему делами.

– Да-а, – протянул он после затянувшегося молчания, – такие блестящие характеристики… и на тебе. Что-то у меня концы с концами не сходятся. – Он исподлобья взглянул на Антона Варфоломеевича и неожиданно резко выпалил: – Иван Иваныча Иванова знаете?

– Нет! – неожиданно для себя ответил Баулин и сжался в комок от накатившего волной страха, и тут же поправился: То есть, извините, пожалуйста, знаю, конечно, знаю, только я никогда с ним…

– Угу, – неопределенно промычал человек, – стало быть, знакомы. А вы знаете, что у упомянутого подследственного загородный домик на шестьсот тысяч потянул?

– Нет! – твердо отрезал Баулин. – Хотя я всегда подозревал, что этот человек, как бы вам сказать, не совсем чист…

– Не надо, – брезгливо сморщился хозяин кабинета, – не надо здесь о чистоте. Кстати, я слышал, у вас неплохая дача в Малаховке, цветочки выращиваете?

– Все на свои трудовые сбережения. – Антон Варфоломеевич побледнел, зашарил по карманам, но ничего там, естественно, не нашел. – Я вам сейчас мигом все документы представлю.

– Не утруждайте себя, любезный Антон Варфоломеич, мы располагаем всеми документами, – человек похлопал по папке, машина на жену, другая на сына, так?

Баулин торопливо затряс головой.

– Вы не волнуйтесь только – это так, формальности. – Человек снова заулыбался. – Это ж надо, а третья-то – на тещу! Сколько ей лет-то?

– Восемьдесят два.

– Да-а, все мы не молодеем, к сожалению. Так говорите, с Иван Иванычем не знакомы?

– Очень, очень дальнее знакомство, шапочное, можно сказать! – Антон Варфоломеевич начинал волноваться. – Я и раньше предполагал, что…

– Человек предполагает!.. Но это все к делу отношения не имеет. Я вот, знаете, антикой увлекаюсь, грешен – люблю! Ценю, как высшее выражение духа, полет его, так сказать. А кстати, – человек сделал паузу, пристально глядя прямо в глаза Баулину, – Антон Варфоломеич, не пригласите ли посмотреть собрание свое, как любителя, значит? Потолкуем, поспорим, знаете ли!

Что-то внутри у Баулина оборвалось, неожиданно для себя он прямо со стула упал на колени.

– Не губите! – Голос его опустился до сипа. – Не губите, ради всего… у меня внук, меня в коллективе ценят!

Человек встал, не обращая ни малейшего внимания на стенания посетителя, и отошел к окну.

Антон Варфоломеевич уткнулся в сиденье стула лицом и судорожно зарыдал. Если бы ему сейчас сказали – отдай все, все, что имеешь, до последней нитки, и можешь идти отсюда на все четыре стороны, он бы, ни минуты не колеблясь, – отдал. Но никто ему этого варианта не предлагал.

А человек, засунув руки в карманы брюк, стоял у распахнутого окна и что-то насвистывал. Антон Варфоломеевич мотива разобрать не смог, но зато разобрал другое – воспользовавшись тем, что человек стоит к нему спиною, он, заглянул в свое дело – на фоне напечатанного на машинке материала там стояла приписка от руки красными чернилами: «В особо крупных размерах». Это окончательно убило Антона Варфоломеевича, и он зарыдал пуще прежнего.

Но вместе с тем все его чувства обострились, он даже расслышал, как человек у окна не насвистывает, а еле слышно напевает:

Всюду деньги, деньги, деньги,
Всюду деньги, господа…

– Пощадите! – вновь взмолился Антон Варфоломеевич, подползая на коленях к стоящему. – Только вы, я знаю, только вы можете!

Человек неожиданно обернулся, в глазах его застыло удивление.

– Антон Варфоломеич, да что с вами, любезнейший?! Вам плохо?

Он бережно приподнял Баулина за плечи, поставил на ноги.

– Выпейте водички, – доброжелательным тоном, с состраданием проговорил он, но ни стакана, ни графина не предложил, даже не указал на них. – Ну будет, будет, с кем не бывает?

По спине Антона Варфоломеевича прокатилась волна дрожи.

– Пойдемте, я провожу вас, – человек вежливо повел Баулина к двери, – и не переживайте, я вас очень прошу.

Тот судорожно кивнул, с мольбою глядя на говорящего.

Хозяин кабинета, не переставая улыбаться и рассыпаясь в деликатностях, подвел Антона Варфоломеевича к двери, распахнул ее услужливо перед самым носом Баулина и неожиданно, сильным ударом колена под зад выставил его вон.


Валентина Сергеевна пробудилась от истошного и какого-то по-бабьи высокого крика и с перепугу закричала тоже. Но уже через секунду смолкла. Пожара вроде не было, да и воров тоже. Рядом лежал тяжело дышащий муж. Лицо у него было все в поту, губы дрожали.

Валентина Сергеевна тихонечко заплакала, размазывая слезы ладонью. Она не могла понять – спит муж или просто лежит с закрытыми глазами. А вдруг спит? Тогда будить не стоит, все пройдет само собой и кошмары эти внезапные кончатся, главное спокойствие.

Но Антон Варфоломеевич не спал.

– Надо прятать, – проговорил он вдруг отчетливо, не открывая глаз, – пока не поздно.

– Что? Что прятать? – удивилась Валентина Сергеевна.

– Все! И скорее! А то поздно будет!

Баулин перевернулся на бок, спустил ноги с кровати, принялся нащупывать шлепанцы.

– Немедленно прятать!

Валентина Сергеевна зарыдала пуще прежнего, вцепилась рукой в край мужниной пижамы.

– Ты куда? Ложись, все пройдет!

– Молчи, дура!

Антон Варфоломеевич поплелся на кухню, мало соображая, что именно и куда надо прятать. Там он из горлышка высосал целый чайник воды и от этого осоловел еще больше. Вернулся в спальню, рухнул на постель и тут же заснул.

Валентина Сергеевна до утра не спала. Приглядывалась к мужу. Но тот посапывал себе потихоньку, был розов и безмятежен. И она успокоилась совершенно.

А между тем безмятежность была мнимой.

Антон Варфоломеевич даже во сне думал о том, что «прятать все же надо» и что «будет поздно». Но просыпаться и вставать ему было лень.

Пробудил его неожиданно громкий звонок в дверь. Он встрепенулся, присел на постели, прислушиваясь. Звонок повторился, причем прозвучал он еще громче прежнего. Осторожно, чтобы не разбудить жену,

Антон Варфоломеевич слез с кровати и босиком, на цыпочках побежал в прихожую.

Звонок опять ударил по ушам. Но Баулин не спешил открывать. Он заглянул в глазок: на лестничной площадке было пусто. «Чертовщина! – мелькнуло в голове. – Или, может, разыгрывает кто?»

Звонок прогремел снова, в дверь забарабанили.

Антон Варфоломеевич оглянулся в надежде на то, что жена проснулась от шума и поможет разобраться что к чему. Но в квартире было тихо. Он снова заглянул в глазок – ни души! Поплелся в спальню. За спиной вновь забарабанили, даже послышались какие-то невнятные ругательства и крики.

Антон Варфоломеевич уже было обернулся к входной двери, но… остолбенел: то, что увидал, сразило его мгновенно, и пришлось закрыть глаза, потереть виски, ущипнуть себя за нос и даже потрясти головой с силой, как это проделывают стряхивающие с себя воду собаки. Но видение не исчезло! Дверь в спальню была опечатана огромной сургучной печатью, наложенной на полоски бумаги с чьими-то подписями. В довершение всего на двери висел огромный амбарный замок, а ниже – табличка с красными неровными буквами: «Не вскрывать!»

Антон Варфоломеевич протянул было руку. Но вновь во всю мощь зазвонил звонок, дверь загудела под ударами. Когда он подбежал к глазку и заглянул в него, вновь ничего и никого не обнаружив за дверью, из туалета послышались звуки спускаемой воды. Причем бурчание сливного бачка повторилось еще и еще раз – с какой-то нервной настойчивостью.

Обозленный всем происходящим, Антон Варфоломеевич направил свои стопы к туалету, смакуя предстоящую расправу с обнаглевшими гостями, проникшими в его квартиру. В силах своих он, будучи в наитяжелейшей весовой категории, ничуть не сомневался.

Но когда он резко толкнул туалетную дверь от себя и она раскрылась, Антон Варфоломеевич не увидал ни сливного бачка, ни унитаза, ни даже стен – перед ним была пугающая бездонная чернота.

Он невольно отшатнулся назад, уперся плечом в стену и снова ущипнул себя за нос.

В эту минуту из темноты выплыли две фигуры: одна в черном расхристанном бушлате, другая в какой-то длиннющей серо-зелено-желтой замызганной окопной шинели, какие Баулин видал лишь в фильмах.

– Гражданин Баулин – кто будет?! – спросил, глядя в пространство, матрос.

– Но позвольте!

– Не позволим! – Окопник пригрозил Баулину скрюченным грязным пальцем.

А матрос, сдвинув гигантскую кобуру назад, порылся в карманах и ткнул прямо в нос Антону Варфоломеевичу лист бумаги. На нем было криво выведено фиолетовыми чернилами: «Мандат».

– А ну, к стенке! Паразит!

Баулин не обиделся на «паразита». Но вот это безапелляционное – «к стенке» повергло его в ужас. Пижама на спине тут же намокла, в груди закололо.

– Ну зачем же так, сразу – к стенке, товарищи?! Заходите, пожалуйста, разберемся. Все мы люди свои, наши, все за одно дело…

– Петлюра тебе товарищ, – проворчал окопник и предложил матросу: – Связать бы паразита?

– Чести много, – отозвался тот, – я его и так шлепну, пусть шелохнется только. – И он выразительно хлопнул по деревянной кобуре ладонью-лопатой. – Иди в залу, а я тут погляжу.

– Но в чем все же дело? – вставил Баулин, начиная понимать, что с ним не шутки шутят.

– Экспроприация экспроприаторов! – сурово выдавил матрос и сдвинул потертую бескозырку на затылок.

Солдат закинул за спину винтовку со штыком, болтавшуюся у него до того на локте, подступил ближе:

– Говори, контра, где оружие и драгоценности прячешь?!

При слове «оружие» Антону Варфоломеевичу стало совсем худо.

– Ничего нет, – пролепетал он.

Окопник ткнул его кулаком в грудь, выматерился и пошел в гостиную, роняя с сапог ошметки чернозема, с вдавленными в них окурками, соломой, семечной шелухой. Матрос, молча и по-прежнему не глядя на хозяина квартиры, принялся сдирать обои – кусок за куском, принюхиваясь к обрывкам и простукивая стену. Вся прихожая и коридор от этого превратились сразу в подобие захламленного сарая.

Баулин сидел на корточках у стены, всхлипывал и подумывал о звонке в милицию. Но предприятие это было довольно-таки рискованным – а вдруг и вправду «шлепнет»?

Матрос явно устал от обдирочно-стучальных работ и ничего, разумеется, не нашел. Он в который уже раз разгладил светлые усы и вытер пот со лба. Потом неторопливо раскурил огромную самокрутку.

– Едрит твою в граммофон! Умеют прятать! – пожаловался он Антону Варфоломеевичу и присел рядом.

Из гостиной доносились стук, скрип, сопенье и мат-перемат. Баулин не хотел даже представлять, что там происходит.

За туалетной дверью вновь заурчало-забулькало, и в коридор ввалился еще один солдат – низенький и злой на вид.

– Здесь, что ли, раскулачивают-то?! – с ходу вопросил он.

– Проходи, браток! – проговорил матрос.

Пришедший сразу подступился к Баулину, не выясняя, виновен тот или нет. Чувствовалась в нем хватка.

– Куда зерно заховал, кулацкая морда?!

Антон Варфоломеевич отвернулся.

А матрос, посдиравший все, что можно содрать, и передохнувший малость, принялся за трубы в ванной – вначале он их хотел отодрать от стены, посбивал весь кафель. Не получилось. Разыскав ножовку, стал пилить, наполняя квартиру диким визгом и скрежетом. Заглянувшему маленькому солдату сказал:

– Золотишко-то у него здесь, нутром чую!

Тот волочил с кухни полиэтиленовый мешок с огурцами и авоську с картошкой.

– Во-о, скрыть хотел, гнида!

Баулин уже ни на что не реагировал. Лишь когда из гостиной стали доноситься совсем какие-то дикие звуки, он осторожненько подполз к дверям, просунул голову. Что там творилось! Окопник, скинувший длиннополую шинель, с каким-то неимоверным остервенением рубил топором паркет прямо посреди комнаты, при этом взухивал, прикрякивал и даже напевал что-то. Щепа летела во все стороны.

– Найдем, все найдем!

Антон Варфоломеевич, не удивляющийся уже ничему, почувствовал коленями сырость, да и ладони стали скользить, расползаться по мокрому паркету – видно, матрос доконал-таки трубы.

Впрочем, к этому моменту все три экспроприатора были в гостиной. И если один был занят важным делом – рубкой баулинского паркета, то двое других подсобляли ему советами и прибаутками. Низенький солдатик пытался даже подковыривать пол сбоку длинным штыком. Вода прибывала.

Наконец вложивший всю мощь тела в последний, решающий удар окопник пробил перекрытие насквозь… и ухнул вниз вместе со своим топором. Матрос почти на лету ухватил его за сапог и с натугой, при помощи низенького, вытащил из дыры.

– Подпол знатный, – пробурчал вытащенный глубокомысленно.

Вода лилась в дыру, увлекая туда же обрывки обоев и мелкую кухонную утварь.

Антон Варфоломеевич, как был на четвереньках, подполз к дыре, заглянул в нее. В полумраке подземелья – а вовсе не квартиры нижних жильцов, как думалось поначалу Баулину, засверкали бриллианты и изумруды, монеты царской чеканки с бородатым профилем, запереливались отблесками груды диковинных украшений, кое-где тусклыми воронеными стволами чуть посвечивали пулеметы «максимы», винтовки…

– Что и требовалось доказать, – прозвучало над ухом. – А ну, встать, контра!

– Отбегался, паразит, – добавил окопник, подбирая винтовку и наставляя ее на Баулина.

А низенький лишь сбросил в дыру авоську и пакет, как бы присовокупляя их содержимое к хранящимся там награбленным у трудового люда богатствам.

Антона Варфоломеевича поставили к стене, прямо под картиной голландских мастеров восемнадцатого века, на которую почему-то никто из экспроприаторов не обратил внимания. Матрос вытащил знакомый уже Баулину «мандат», перевернул его другой стороной и стал зачитывать текст. Стволы винтовок медленно поднимались, Антон Варфоломеевич думал со странной покорностью, что он помрет еще до того, как грянут выстрелы, а вода струилась, журчала, стекала в искромсанный широкий зев.

– …как врага и подлого наймита! Обжалованию не подлежит! – заключил матрос. И поднял вверх руку с маузером.

В эту минуту из коридора послышалось бурчание, и в комнату вошел человек в черной кожаной куртке и в пенсне. Он морщился и разводил руками, ступая осторожно, высоко поднимая ноги, хотя воды в комнате было разлито равномерно – по щиколотку.

– Отставить, – сказал он устало. – Ну нельзя же так, товарищи. Ведь суда еще не было. Вы же знаете, должен быть суд, а потом и к стенке уже, чтоб по правилам.

– А я б эту кулацкую рожу в нужнике утопил! – сказал низенький зло.

– Утопим, – согласился кожаный, – после суда, непременно утопим.

Антон Варфоломеевич стоял на коленях, молитвенно сложа руки на груди, и пожирал кожаного глазами, в которых были и восторг и благоговение. Это было его спасение!

– Запротоколируйте! – сказал человек в кожанке окопнику.

Тот достал из кармана огрызок карандаша, принялся мусолить его, приговаривая:

– А я б контру, паразита мировой буржуазии, своими руками придушил! Чего с имя рассусоливать?!

– Конечно, придушим, – согласился и с ним кожаный, – сразу после суда возьмем да и придушим. А теперь пора, товарищи!

Он решительным шагом подошел к краю дыры и без промедления сиганул в нее. Следом попрыгали и остальные. Окопник не утерпел и перед самым прыжком обернулся, погрозил Антону Варфоломеевичу пальцем.

– До свиданьица, гнида! – проговорил он и тут же исчез.

Дыра на глазах начала зарастать новеньким блестящим паркетом, пока не исчезла совсем. Баулин прошел в ванную – трубы были искорежены, как после землетрясения. Он сунул ради любопытства палец в отверстие одной из них – оттуда выпал самый настоящий желтенький луидор, следом посыпалась посверкивающая алмазно-прозрачная мелочь.

Нет, все-таки сон, решил про себя Баулин. Он был почти счастлив. Но в голове стучало с прежней назойливостью: надо прятать, срочно, пока не поздно!

В коридоре подсохло. Обрывки обоев сами собой приклеились на прежние места. Лишь мерцал холодным светом оброненный окопником в углу граненый штык да хрустели под ногами щепки.

Антон Варфоломеевич подошел к раскрытому на кухне окну и впервые в жизни, глядя куда-то вверх, в поднебесные темные выси, размашисто и истово перекрестился.


На следующий день Антон Варфоломеевич на службу не пошел. Едва поднявшись с постели в половине десятого, когда жена уже упорхнула на работу, он потянулся к телефону. Руки не слушались, трубка пыталась выскользнуть из ладони, номерной диск не поддавался, да и сам телефон все норовил сползти со столика. «У-у! Поганые эргономисты!» – выругался вслух Антон Варфоломеевич, имея в виду конструкторов аппарата, занимавшихся удобством его использования. И на самом деле – для того чтобы набрать номер, постоянно приходилось придерживать телефон другой рукой.

– Сашка? Ты?!

– Вас слушают, – ответствовал Сашка, явно не узнавая осипшего шефа.

– Оглох, что ли?! – Антон Варфоломеевич не на шутку разъярился. – Что с директором?

– Антон Варфоломеевич? – Сашенька залебезил. – А я вас и не признал, счастливым будете, с добрым утречком вас, – тараторил он, – как здоровьечко?

– Да ты умолкнешь?! Что там, спрашиваю, отвечай, преда… – сон еще крепко сидел в памяти Баулина, но все же он вовремя осекся.

– Все понял, – бодро ответил порученец, хотя ничего-то он ровным счетом не понимал, – новостей нету. Нестеренко этого тоже пока нет. Ждем к вечеру, может – завтра с утра. А отчетик наш готов почти, последние бабки подбиваем, в общем, слепили на славу.

– А ну его к черту! – В голове Баулина гудело. – Что еще?

– Все! – твердо заявило доверенное лицо.

– Тогда лады. Сегодня меня не ждите, буду дома работать. Вот теперь и у меня все.

Антон Варфоломеевич бросил трубку, отчего телефон наконец слетел с тумбочки, но, к счастью, застрял между нею и стенкой, обитой небесно-голубым шелком, и тут же отчаянно заверещал. У Баулина все внутри перевернулось, содрогнулось в приступе раздражительности. Он вновь схватил трубку, чертыхаясь и пытаясь вытащить непокорный аппарат из щели.

– Это прокуратура? – спросил металлический голос.

Ничего не ответив, Антон Варфоломеевич выдернул телефонную вилку из розетки и повалился на постель в полнейшем бессилии.

До трех часов дня Антон Варфоломеевич спал беспробудным сном, и ничего ему не снилось. Свинцовая мгла проглотила его и оставляла в своей власти в течение нескольких часов. Но все имеет свой конец. Разбудил его тот же телефон.

Спросонья Антон Варфоломеевич долго не мог понять, что творится и кто посмел прервать столь необходимый ему сейчас отдых, – голова была несвежая, и потому, не открывая глаз, он поначалу грешил на будильник. Шевельнуться было лень. Потом до него дошло – будильник трещал бы намного противнее и громче, а тут было мелодичное треньканье. «Что за чертовщина?» – подумал он, но потом сообразил – приезжала жена домой обедать, приезжала на их славненьком «Жигуленке», который Антон Варфоломеевич так и не научился водить. Она-то и подключила, верно, проклятый шнур.

Звонивший был настойчив. Таких Баулин поневоле уважал.

– Тоша? – спросила трубка неразборчиво.

– Антон Варфоломеевич, ваш покорный слуга, – недовольным голосом поправил звонившего Баулин.

– Не трепись! Слушай лучше. Ты чего не у себя?

Антон Варфоломеевич узнал привычный снисходительный басок Иван Иваныча, и тон его мгновенно переменился.

– Приболел малость, Иван Иваныч, – приторно прошелестел он, – как вы-то, как самочувствие?

Он припомнил ночной кошмар, и сиреневое лицо своего покровителя, и руки за спиной… «А вдруг правда? – подумалось ему. – Вдруг сон-то вещий?!» Верить в это не хотелось, но мурашки сами по себе побежали по телу.

– Какое, к черту, самочувствие? У тебя все спокойно?

– Да вроде бы… – начал Антон Варфоломеевич.

– Значит, так, не добрались еще! – Иван Иваныч волновался.

– Как это? – не понял Баулин.

– Узнаешь как, – голос опустился до шепота, – доброжелателей много, пишут, сам понимаешь, а там… – Иван Иваныч уважительно смолк на секунду, – верят всему, комиссии шлют. Меня замурыжили вконец, анонимщики чертовы!

– Клеветники, – поддержал его Антон Варфоломеевич.

– То-то и оно. Я думаю, тебе растолковывать не надо, а? Воду-то в ступе толочь? Сам дойдешь? Но гляди, чтоб с сей минуты и сам и вся твоя шатия-братия – гармоническими личностями! Понял?

– Слушаюсь! – ответил Антон Варфоломеевич, вставая с постели и вытягиваясь в струнку.

Звонок растревожил душу. Мрачные предчувствия овладели Антоном Варфоломеевичем. Надо было что-то делать, а что именно, он не знал. Суетиться было бесполезно. Да и вообще, были ли основания для беспокойства? Кто мог ответить на этот вопрос? Но состояние неопределенности, жуткого ожидания чего-то давило на него сильнее, чем реальная опасность.

Антон Варфоломеевич попробовал запустить удочку еще в одно местечко. Но, к сожалению, звонок заместителю не существующего пока директора, стародавнему приятелю Баулина, ничего не прояснил.

– А бог его знает, – сказал тот, – новая метла всегда по-новому метет. Но ты-то чего беспокоишься? Иль на мое место метишь?

Зам был всего-навсего кандидатом, а в институте было несколько докторов, и потому ему приходилось быть начеку, мнительнось становилась чертой его характера.

Но Антон Варфоломеевич на провокацию не поддался. Промолчал. И потому опять заговорил зам:

– Но ты завтра приходи, Антоныч, ладно?

– Куда я денусь, приду. Вот только долго ли нам ходить-то осталось?

Зам расхохотался.

– А ты и впрямь болен, Варфоломеич, пора тебя в отпуск.

На том разговор и закончился.

Чтобы развеяться, Антон Варфоломеевич присел к телевизору, щелкнул выключателем. Показывали хронику. Операторская группа, несмотря на рушащиеся здания и непрекращающуюся пальбу, творила чудеса. На экране шли бои, лилась кровь.

Как ни странно, чужие горести отвлекли Антона Варфоломеевича от собственных надуманных бед. Он расслабился, откинулся на спинку кресла и полуприкрыл глаза. Ему было искренне жаль истребляемых военной мясорубкой людей, но происходило это где-то далеко и потому казалось полуреальным, неживым, вроде тех вестернов и боевиков, что заполнили за последние годы кинотеатры. В боевиках события текли и развивались даже более естественно и жизненно, чем сейчас, на телеэкране, по крайней мере так чудилось Антону Варфоломеевичу.

Свое было важнее, значимее. Ведь до чего дошел! Ведь как изработался! Да, так и до психушки недолго! Баулин тихо и уныло тосковал. Конечно, жена была права – она весь вчерашний вечер просто-таки молила его подумать о своем здоровье, не выматываться так. У Антона Варфоломеевича до сих пор в ушах звенел ее высокий голосок со всхлипами и придыханиями:

«Ну кому нужны твои жертвы! Науке? Этим твоим коллегам-завистникам?! Ну кому, я тебя спрашиваю?! Угробишь себя ни за что, а они только рады будут! Так жертвовать своим здоровьем, самою жизнью. То-оша-а! Да плюнь, обойдется твоя наука, все они обойдутся, ну их!» Да, права Валюша, кому нужны эти глупые жертвы? Сами себя гробим, а во имя чего?

Мысли расползались. Голос телекомментатора убаюкивал своей монотонностью, и Антон Варфоломеевич постепенно, незаметно для себя сначала вздремнул, а потом и вовсе уснул – сказалась уже четвертая с сегодняшнего утра таблетка.


…визгливый скрип тормозов разбудил Антона Варфоломеевича. Не помня себя он бросился к окну, отдернул занавеску: у подъезда стоял шикарный черного цвета лимузин невероятных размеров и, что самое удивительное, иностранной марки. За темными стеклами лимузина невозможно было что-либо рассмотреть.

На сердце у Антона Варфоломеевича похолодело.

– Валюша! – отчаянно закричал он. – Валя, Валька-а-а!!!

Жена не отзывалась на его истеричный призыв. Антон Варфоломеевич впопыхах бросился по комнатам. Ветер, ледяной ветер, непривычный для июля, гулял по ним – все окна большой квартиры были распахнуты настежь. Супруги нигде не было.

Пытаясь совладать с собой, Антон Варфоломеевич принялся было за окна. Но закрыть их ему не удалось – ветер был ураганной силы, и справиться с ним мог разве только какой-нибудь цирковой атлет. Но что еще сильнее повергло Антона Варфоломеевича в изумление, граничащее с безумием, это то, что ни одно деревце во дворе не гнулось под порывами этого ветра, даже листики, слабые нежные листики – и те висели безвольно, будто находились они под стеклянным колпаком.

Отчаявшись в своей борьбе со стихией, Антон Варфоломеевич забился в угол прихожей и беззвучно затрясся в припадке нервного хохота. Остановиться он никак не мог – спазмы душили, перехватывали горло, в животе отдавало острой колющей болью. Время шло, а приступ не прекращался. Не прекращался до тех пор, пока Антон Варфоломеевич не услышал совершенно отчетливые, намеренно тяжелые шаги по лестнице.

– Ва-а-ля! – бессильно прошептал он, пытаясь встать, уперевшись обеими руками в дверной косяк.

В дверь тихо постучали.

«Почему стучат? – Антона Варфоломеевича объял ужас. Ведь звонок в полном порядке?!» Гуляющий по дому ветер хулиганил – Антон Варфоломеевич слышал, как падают на пол и бьются вдребезги бесценные вазоны и амфоры, как срываются со стен и с грохотом сползают вниз картины в массивных рамках… Но сейчас ему было не до этого.

Дверной стук усиливался.

«От судьбы не уйдешь!» Антон Варфоломеевич, собрав последние остатки мужества, защелкал замками и приготовился к самому худшему.

Замков было много, и справиться с ними оказалось не простой задачей, особенно если учесть, что руки у хозяина квартиры ходили ходуном. И вот дверь поддалась.

У порога стоял невзрачный, незапоминающийся тип в затемненных очках и черной велюровой шляпе. Шляпу он приподнял, поклонился, не опуская глаз.

– Я не ошибаюсь – Антон Варфоломеевич Баулин, доктор технических наук?

Названный в ответ смог только головой кивнуть.

– Прекрасно, – сказал незнакомец, – вы должны ехать со мной.

– Кому это я должен, с какой это стати? – попытался оказать сопротивление Баулин, но натолкнулся на стальную стену слепой уверенности.

– Должны! – твердо повторил незнакомец. – Другого выхода у вас нет.

Антон Варфоломеевич покорно склонил голову.

– Маленькая формальность, этикет, если позволите, – тип ловко нацепил Антону Варфоломеевичу на глаза черную тряпицу и добавил уже развязнее: – А ну-ка пошевеливайся, доктор!

Слово «доктор» он произнес с оттенком нескрываемого презрения. Больше они ни о чем не разговаривали.

В машине было душно, зато качки никакой пассажир не ощущал. Ему даже казалось, что он продолжает сидеть в своем мягком уютном кресле и что все происходящее лишь нелепый сон.

Но сон был слишком явственным. Наверное, никогда в жизни не приходило Антону Варфоломеевичу в голову столько мыслей, предположений и совсем наивных догадок, как за время этой непредвиденной поездки. А продолжалась она не более десяти минут – воистину все в этом мире было относительно и прежде всего – время.

Так же, не снимая повязки, Антона Варфоломеевича провели через какие-то ворота, потом подняли под локотки вверх по лестнице, вели длинным запутанным коридором, и наконец он очутился в большой зале. Там с него и сняли повязку.

От обилия света, изысканной, в восточном стиле роскоши и необычайно богато уставленного яствами стола у Антона Варфоломеевича зарябило в глазах. Кажется, никто ни бить, ни тем более убивать его не собирался. Одно это уже было хорошим предзнаменованием.

Человек с пышными усами и миндалевидными блестящими глазами шел из глубины залы прямо на Баулина. Еще издалека он начал что-то говорить. И тут Антон Варфоломеевич подсознательно почувствовал, что несмотря на то, что усатый говорит на каком-то тарабарском наречии, он прекрасно понимал каждое слово. И это почему-то не смущало Антона Варфоломеевича. Смущало другое – восторженное умиление на лице хозяина.

– Да-да, глубоко и многоуважаемый Антон Варфоломеевич, прямо-таки заливался шербетом масленоглазый, – ваша выдающаяся, не имеющая равных в нашем погрязшем в грехах подлунном мире, я бы сказал, ярчайшая из ярких и многомудрейшая из мудрейших личность заслуживает не просто самого трепетного почтения, но и преклонения подобно… подобно… – говорящий запнулся, но белозубая улыбка ни на секунду не покидала его лица. – Только вы, только вы – ученейший из ученых – можете спасти нас. Но, – усатый сделал еще одну паузу, зашевелил бровями, – все разговоры потом. А сейчас – прошу отведать наше скромное угощение, – он широким жестом указал на заставленный сказочными кушаньями стол.

От неожиданности у Антона Варфоломеевича пробудился бешеный аппетит.

За бескрайним столом они сидели вдвоем. Тост следовал за тостом. Изысканные, диковинные блюда, лучшие коньяки и вина мира, сладости, фрукты – все было в распоряжении Антона Варфоломеевича. После затянувшегося нервного ожидания Баулин ел за троих. Да что там! За взвод не на шутку проголодавшихся солдат. И аппетит не пропадал.

Краем глаза он видел, что по обеим сторонам от него стояли два темнокожих великана в чалмах и с изогнутыми мечами наголо. Но и это не отвлекало Антона Варфоломеевича от поглощения пищи. «Таков этикет!» – подумал он, энергично двигая челюстями.

Трапеза длилась часа три, до тех пор, пока стол окончательно не опустел. Но съедено было ровно столько, сколько и хотелось гостю. Откуда-то из-за стен слышалась тихая, завораживающая музыка, в воздухе стоял запах тонких благовоний. Антон Варфоломеевич блаженствовал.

– Ну, а теперь пора и к делу приступить, – облизнувшись и пошевелив бровями, пропел масленоглазый. – Вы готовы, Антон Варфоломеевич?

Антон Варфоломеевич благосклонно кивнул головой.

– Видите ли, – замялся хозяин дворца, – в наших краях есть такая группа людей, как бы это вам объяснить, с которой хочешь не хочешь, а приходится мириться. – Он опять вздохнул, приложил руки к сердцу, произнес с болью в голосе: – Вы единственный и незаменимый!

Антон Варфоломеевич величественным жестом прервал это велеречие:

– Говорите проще, э-э-э, не знаю, как вас назвать…

– А называйте запросто – ваше величество, – усатый скромно потупил очи.

Антон Варфоломеевич несколько сник, но виду не подал.

– Ваше величество, после такого приема я просто не в силах отказать ни в одной вашей, даже самой затруднительной для меня, просьбе.

– Вот и славненько, – облегченно выпалило величество, – я так и думал, что вы деликатнейший из всех живущих в этом мире, самый, самый…

Антон Варфоломеевич сделал лицо, выражавшее, что уж он-то хозяин своего слова.

– Так вот, не удивляйтесь, пожалуйста, вашей выдачи требует совсем маленькая, но такая, я вам скажу, капризная, будто дите… о чем это я? А, да – наша маленькая религиозная секта. Они наслышаны о вас, и, знаете, только самого хорошего, ваша всемирно известная ученость просто покорила их. Вы им нужны, это священный долг каждого просвещенного человека – оказывать помощь ближним своим. Знаете, старый обычай, обряд – вас должны принести в жертву, чтобы разум не покинул их маленького народца. Только вы, только вы, даже и не говорите, что незаменимых не бывает, – величество развело руками, – вы единственная наша надежда! Знаете ли, традиция. Традиции нарушать нельзя – история не простит нам этого. Но не волнуйтесь, – ослепительно белые зубы раздвинули усы, все произойдет очень быстро, вы даже ничего и не почувствуете.

Стул под Антоном Варфоломеевичем треснул, и он упал, ударившись коленями о край стола. Приподнявшись на четвереньках и совершенно не чувствуя боли, он выдавил из себя:

– Но почему? Почему именно я?

– На все воля аллаха! – продекламировало величество и воздело руки к уносящемуся далеко ввысь потолку.

Одновременно кривые хищные мечи прислужников сомкнулись над головой Баулина. Пути к отступлению не было.

– Через полчаса вас доставят в аэропорт. В чемодане! сказало усатое масленоглазое величество и отвернулось, давая понять, что аудиенция окончена.

Смертельный ужас сковал все члены Антона Варфоломеевича, глаза остекленели, нижняя губа безвольно отвисла, и с нее потекли слюни. Ему вдруг стало все настолько безразлично, что он навзничь повалился на ковер, в падении извергая из растревоженного желудка на ворсистую узорчатую поверхность бесценного ковра то, что еще недавно было сказочным, царским угощением.


Всю ночь Антон Варфоломеевич не спал, доведя этим свою ненаглядную Валентину Сергеевну чуть ли не до обморока. Она никак не могла понять, что творится с мужем, и надоедала своими чересчур заботливыми расспросами. Разузнать ей так ничего и не удалось – муж был в столь подавленном состоянии, что не замечал ее назойливости.

До самого утра Антона Варфоломеевича знобило, мутило, выворачивало наизнанку. Сидя на кухне, он пытался осмыслить, найти хотя бы малейшую логику в том, что с ним происходило. Но ничего путного в голову не шло, и он начинал все сначала, запутываясь все больше и больше.

А утром, разбитый и усталый, он отправился на службу.

У парадного крыльца Антон Варфоломеевич нос к носу столкнулся с замом. Лицо у того перекосилось.

– Что с тобой, Антоныч? – спросил он вместо обычного приветствия.

Баулин попытался приободриться, но это ему не удалось. И он промямлил:

– Пошаливает здоровьечко что-то.

Зам сочувственно пошевелил ресницами, похлопал Антона Варфоломеевича по спине.

– Эх, послал бы я тебя своей властью домой, отсыпаться, да никак нельзя. – Заму казалось, что его приятель недомогает не по причине ослабевшего вдруг здоровья, а просто с перепоя, хотя и не замечал за Баулиным особенного пристрастия к зеленому змию, – но с кем не бывает. – Нет, никак нельзя. Вчера под вечер прикатил-таки новый. Не поверишь, Антоныч, но мы с ним до двенадцати ночи торчали в кабинете – любознательный, я тебе скажу, во всем-то он хочет разобраться прямо с ходу. Но вообще-то мужик основательный, знающий, энергичный, – тут же добавил зам, давая понять, что он поддерживает нового руководителя целиком и полностью.

Слова доносились до Антона Варфоломеевича как сквозь ватные затычки в ушах, впрочем, ничего хорошего он и не ожидал.

– …ну и сегодня с утра, – продолжал зам, – всех начальников отделов, замов – на оперативку. А потом, где-то после обеда, с каждым по отдельности толковать будет. Твоя очередь первая.

И это не удивило Антона Варфоломеевича, сейчас он был готов ко всему. Главное, не подвел бы Сашка, подлец. А пока суд да дело, пока новый вникнет – что к чему, Антон Варфоломеевич будет во всеоружии.

Сашкин отчетик он полистал еще до оперативки и остался им вполне доволен – коротко, ясно, видна работа. Хотя голова соображала после бессонной ночи туговато, общий смысл он уловить сумел. Теперь оставалось только подать подготовленный материал в таком виде, чтобы ни малейшего сомнения в кипучей научной деятельности отдела у нового директора не возникло ни при каких обстоятельствах. Уж в чем, в чем, а в искусстве произносить пламенные, зажигательные речи и умении обаять собеседника, заставить его поверить каждому слову Антон Варфоломеевич был мастак.

На оперативке, проходившей в директорском кабинете, Баулин сидел с краешку, помалкивал, прислушивался да приглядывался. «Ох, не прост, – думал Баулин, мало вникая в смысл слов, но чувствуя, что новый руководитель говорит по существу, – совсем не прост!» Короче, как и предупреждал Антона Варфоломеевича дальновидный зам, новая метла начинала мести по-новому.

После оперативки все разошлись по своим отделам, несколько обескураженные, но бодрящиеся, не показывающие вида дескать, оботрется «новый» малость, и все встанет на свои места, мало ли кто и как с пылу с жару куролесит.

Направился в свой кабинет и Антон Варфоломеевич. Усталость навалилась на него новой волной. Превозмогая подступающий к глазам сон, он вызвал Сашку.

Но выдавить из него ничего не смог, кроме ненужных заверений, что, мол, такие, как доктор Баулин, незаменимы и, мол, именно на них стоит отечественная наука, и никакие администраторы не смогут попрать прав тех, чьи заслуги по достоинству оценила страна.

В общем, через десять минут такой беседы Антон Варфоломеевич выпер порученца и закрылся на ключ, попросив, чтобы его без особой нужды не беспокоили. Однако некоторые Сашкины высказывания все же затронули его душу. Он вспомнил утреннюю беседу с женой. Валентина Сергеевна, не понимая, что происходит с мужем, но ясно видя, что происходит что-то неладное, забеспокоилась не на шутку о его здоровье. Слезно умоляла Антона Варфоломеевича, чтобы тот хоть чуточку пожалел себя, поберег, не так горел на работе. Исчерпав все аргументы, говорящие, насколько он необходим ей, семье в целом и особенно маленькому внуку, что без него они все просто-напросто погибнут или вынуждены будут пойти по миру с сумой, она перешла к высоким материям, заявив, что Антон Варфоломеевич, вернее его драгоценная персона, не принадлежит ему самому, что он принадлежит отечеству в целом и потому, как, в общем-то, собственность государственная, не имеет права так наплевательски относиться к себе и своему здоровью.

Само собой, что после стольких горячих уверений с разных сторон Антон Варфоломеевич, никогда не страдавший комплексом неполноценности, еще более уверился в себе. Да, он и вправду сослужит еще державе немалую службу. И что там, в конце концов, какой-то директор, и шаткое положение Иван Иваныча, и прочие пустяки, и тем более нелепые, абсолютно беспочвенные сновидения?!

Уверенность придала ему бодрости. Предстоящая встреча с Нестеренко не пугала, наоборот, подзадоривала даже сама возможность схлестнуться с ним.

Обедать в этот день, изменив своей многолетней привычке, Антон Варфоломеевич не пошел. Но зато с большим удовольствием выпил подряд три стакана крепчайшего и горяченного чая. После этого голова его окончательно прояснилась. И когда его вызвали «на ковер», он был в полной боевой готовности. Он горел, рвался к схватке, испытывая необъяснимый азарт, какой испытывает опытный солдат перед боем.

Только перед самой директорской приемной Антону Варфоломеевичу испортил настроение появившийся будто из-под земли Сашка.

– Иван Иваныч подал заявление, – шепнул он на ухо шефу, состроив на лице трагическую гримасу. Баулин молча уставился на порученца.

– Святая правда! – подтвердил тот свои первоначальные слова. – Две минуты назад мне из министерства…

– Уйди-и-и, – со стоном протянул Антон Варфоломеевич.

Опаздывать на прием к директору не полагалось. Сашка исчез так же незаметно, как и появился, оставив Баулина наедине с Рубиконом, который ему во что бы то ни стало надо было перейти, – наедине с массивной, обитой натуральной кожей дверью, отделяющей его от будущего.


Поединок длился около полутора часов. Полностью убедить директора в исключительной и неотложной важности работ, проводимых отделом, Антону Варфоломеевичу не удалось. Но на многое «новый» клюнул. И уже это окрылило Баулина.

– Мне кажется – мы с вами сработаемся, – сказал он на прощание, – нашему институту требуются именно такие энергичные, знающие люди, как вы. И не беда, если придется иногда поработать сверхурочно. Как записано в законе, рабочий день у научных сотрудников не нормирован, – директор улыбнулся, это я не о формальной стороне, вы понимаете? Возьмемся за дело – по-настоящему! А рутину всю накопившуюся – долой! Вы согласны со мной?

В глазах Антона Варфоломеевича застыло восхищение, смешанное с преданной готовностью тут же перевернуть все вверх тормашками и вырваться на широкий научный простор.

– Я со своей стороны, товарищ директор, не подведу. Любое задание, Семен Анатольевич, выполним. А инициативы нам не занимать. Давно пора!

За дверью выражение его лица резко переменилось – сверкающая уверенная улыбка покинула его, брови съехались к переносице. Шатающейся походкой, придерживаясь за стену, Антон Варфоломеевич направился к себе в кабинет.

– Антон Варфоломеевич! Антон Варфоломеевич! Вы слышите меня? – увязался за ним Сашка.

Но тот не обращал на него ни малейшего внимания. И только опустившись в кресло, он зло поглядел на порученца и процедил:

– Сгинь!

Сашку как ветром сдуло.

Антон Варфоломеевич вытащил беленькую коробочку из внутреннего кармана пиджака, выколупал из упаковки три таблетки и разом проглотил их. Еще с полчаса он сидел не шевелясь, погруженный в мрачные думы. А потом, что случилось с ним на работе впервые, уснул.

Во сне он оглушительно храпел, чем привел в полнейшее смятение своих подчиненных, находящихся за стенкой. Сашка пытался их успокоить, вызвав этим легкий, но непрекращающийся смех. Тогда он вошел в кабинет к шефу, сел на стульчике напротив него и принялся тихонько насвистывать. Храп поубавился. Смолк и смех за стеной. Но Сашке это далось нелегкой ценой трехчасового беспрерывного бдения на страже мирно почивающего и горячо любимого даже в сонном состоянии шефа.

В кабинете было темно, задвинутые шторы разгоняли мрак по его углам. А от бьющей в глаза яркой настольной лампы и вовсе казалось, что вокруг свинцово-непроглядная чернота.

Свет лампы был направлен на Антона Варфоломеевича. Собеседника, если того можно было так назвать, Баулин не видел на месте его лица расплывалась лишь серая бесформенная маска. Зато голос он слышал преотлично. И голос тот был хорошо поставленный, твердый. В основном пока были вопросы. Антон Варфоломеевич добросовестно отвечал на каждый из них. К счастью, они не касались ни его личной жизни, ни способов и путей, какими он пробивал себе дорогу в этой жизни. Вопросы были анкетного порядка.

Но вот они кончились, и Антон Варфоломеевич заметил на расплывчатом лице тень улыбки.

– Мы и не сомневались, что вы именно тот человек, который нам нужен, – сказало лицо, – теперь дело за пустяками, я думаю, с вашей стороны возражений не будет? Вы ведь догадываетесь, о чем я говорю?

– Как бы вам сказать, – начал деликатничать Баулин, – не то чтобы совсем…

– Хорошо, – оборвало его лицо, – я поясню вам вашу миссию.

– Миссию? – недоуменно переспросил Антон Варфоломеевич.

– Не в словах суть, пусть это назовется заданием, смысл от этого нисколько не меняется. Так вот, скажу прямо, вам выпала огромная честь. Да-да, я не оговорился, именно честь. И пускай ваше имя так и останется неизвестным для миллионов, все равно и тогда оно будет вписано в историю золотыми буквами!

– Теперь я окончательно сбит с толку и честно вам заявляю, что ничего не понимаю, – промямлил, бессмысленно хлопая глазами, Антон Варфоломеевич.

– Подробно со спецзаданием вас ознакомят в другом месте. Я же объясню лишь суть. Не волнуйтесь – у вас впереди еще два месяца особой подготовки – вникнете во все до мелочей, и, кроме того, вас обучат всему необходимому – мало ли что там может случиться.

– Где это там?! – заволновался Баулин.

– Не спешите. Слушайте меня внимательно. – Лицо встало и оказалось рослым, подтянутым человеком спортивного вида, неопределенных лет. Заложив руки за спину, человек стал мерить кабинет шагами, в такт им произнося слова. Антону Варфоломеевичу ничего не оставалось делать, как вертеть головой слева направо и наоборот, следя за движениями говорящего, и внимательно слушать его.

– Нам потребовалось шесть лет для того, чтобы выйти на этот центр. Десятки лучших наших людей отдали свои жизни. И вот наконец мы у цели. Теперь дело за специалистом. Не просто было отобрать подходящего кандидата, собственно, не так уж и много их было – я говорю именно о вашей специализации. В итоге мы пришли к выводу, что вы тот единственный человек, который справится с заданием. Выбора у нас нет.

Антон Варфоломеевич заерзал на стуле.

– Я поясню, – медленно и четко произнес человек, – слушайте, уважаемый Антон Варфоломеевич, а точнее… вам предстоит теперь довольно-таки долго жить под другим именем, так скажем сразу, чтобы и вы привыкли, – Майкл Дэвидсон, да-да, не удивляйтесь. Слушайте, уважаемый Майкл Дэвидсон. В одной из стран, не будем пока называть какой именно, в невероятно засекреченной лаборатории ведется, а точнее, почти завершена разработка новейшего оружия, по сравнению с которым ядерное и нейтронное, скажем, просто-напросто детский лепет. Вы меня понимаете? Упредить их – вот в чем наша задача. И должны будете сделать это вы. Второго такого ученого, который мог бы разобраться в этой чертовой штуковине, у нас нет. Вы понимаете всю ответственность, которая возлагается на вас?

Антон Варфоломеевич обреченно склонил голову.

– Через два месяца вас забросят в этот исследовательский центр, вы будете снабжены всем необходимым, специально для вас разработана тщательно проверенная легенда. Время не ждет. Если мне удастся, я постараюсь сократить срок вашего обучения. Но не будем забегать вперед, уважаемый Майкл Дэвидсон, будь то через два месяца или ранее, но придет час, когда все будет зависеть только от вас, вы должны будете вступить в схватку с опытным и безжалостным противником и одержать верх. Вы один!

Стул под Антоном Варфоломеевичем заходил ходуном. Язык его свело судорогой, и он не смог выговорить ни слова.

– Мне нравится, что вы с мужеством и хладнокровием ведете себя, – продолжал человек, – прямо скажем, не каждый бы воспринял поручение с такой твердостью, как вы! Но в сторону комплименты, надо обговорить маленькие детали.

Он снова сел за стол и отвел отражатель лампы от лица Антона Варфоломеевича.

– Вот вам лист бумаги – вы должны написать завещание. Знаете ли – формальность, но все-таки необходимая. И второе. – Он достал из ящика стола бархатную папку и выразительно постучал по ней костяшкой указательного пальца. – Это указ о вашем награждении. Он уже подписан. Когда придет срок, указ и награды вручат вашей жене и детям.

– А почему не мне лично? – встрепенулся Антон Варфоломеевич.

Человек устало пожал плечами.

– К сожалению, – сказал он приглушенно, – с нами произойти может всякое. И хотя надежды практически нет, будем все же надеяться на лучшее!

Антона Варфоломеевича затрясло в мелком ознобе.

– Как это – практически никакой надежды? Это значит, что меня могут?.. – Он заплакал, не договорив. – И другого выхода нет?

– Вы меня правильно поняли. – Человек подошел к Баулину и положил ему руку на плечо, печально поглядел в мокрые от слез глаза. – Не только ваше здоровье, но и сама жизнь… Вас ждет вечная благодарность потомков!

На этом беседа кончилась, и Антона Варфоломеевича вывели из кабинета.


Очнувшись, Антон Варфоломеевич неожиданно для себя увидел склоненное над ним внимательно-озабоченное лицо Сашки. Впрочем, он и не сразу понял, что это Сашка, – ему показалось, что это какое-то продолжение одного из его кошмарных снов, и он в ужасе закричал.

– А-а-а-у-у!!! – разнеслось по всему этажу.

Сашка от неожиданности отпрянул, что-то залепетал. Но Антон Варфоломеевич уже справился с минутной слабостью. Он тяжело дышал, грудь вздымалась как кузнечные мехи. Затылок затек, глаза еле различали окружающее, хотелось сорвать с себя что-то липкое, противно тяжкое и отбросить все это как можно дальше, но что – Антон Варфоломеевич не знал.

Воспоминание о разговоре с директором породило в нем внутренний стон и повергло в бездонную, безысходную печаль. Захотелось бежать куда глаза глядят, лишь бы подальше.

Окончательно добили Антона Варфоломеевича всплывшие в памяти Сашкины слова об уходе Иван Иваныча. Он вдруг почувствовал, что в самом прямом смысле теряет почву под ногами, все вокруг поплыло, и Антон Варфоломеевич потерял сознание.

Домой его отвезли на служебной машине, когда он очнулся. До конца рабочего дня оставалось полтора часа.

Вечером того же дня Валентина Сергеевна пригласила на дом известного в определенных кругах невропатолога. По совместительству он был также знатоком восточной медицины и целителем-универсалом, чем и снискал себе шумную, но устойчивую популярность.

Целитель был давним знакомым их семьи и при случае пользовался некоторыми услугами Баулиных, за что питал к ним самые теплые чувства.

Без лишних слов, по-деловому, он приступил к осмотру пациента – щупал его, стучал молоточками, тыкал в живот металлической палочкой и делал множество других вещей, недоступных рядовым гражданам даже с высшим образованием и остепененным. Лишь после этого он перешел к расспросам, которые продолжались не меньше часа и не дали ожидаемого результата.

– Вам, Антон Варфоломеевич, – подытожил он работу, – на тяжелоатлетических подмостках выступать бы.

Антон Варфоломеевич поперхнулся и зашелся в долгом кашле. Его выпученные глаза уставились на целителя с таким детским удивлением и оторопью, что тот не смог выдержать взгляда и отвел свои черные проницательные очи в сторону.

– Есть, конечно, некоторые отклонения, – сказал он, разглядывая ногти, – но так, пустяки. Попейте на ночь и с утра по таблеточке седуксена или элениума – и все как рукой снимет.

– Пил, – буркнул Баулин, – не помогает.

– Поможет! – твердо заверил его целитель. – Сейчас я проведу с вами небольшой сеансик, и все встанет на свои места.

Валентина Сергеевна с полчаса наблюдала из угла комнаты, как не признанное наукой светило манипулировало своими подвижными руками над головой и другими частями большого тела Антона Варфоломеевича. Наблюдала и благоговела, боясь шевельнуться, чтобы, не дай бог, не спугнуть таинственного биополя или как там все это называлось.

А после того как Антон Варфоломеевич преспокойненько уснул сном младенца на широкой постели, в другой комнате у Валентины Сергеевны состоялся с приглашенным продолжительный разговор.

– Никаких оснований для беспокойства, – настаивал тот на своем, – в пятьдесят пять – организм как у тридцатилетнего спортивного парня. Грузноват немного, но при его могучем сердце это ничего не значит.

– И все-таки я вас умоляю – правду, профессор, только правду!

Целитель вздыхал и брался опять за старое.

– Поле жизнедеятельное, такого бы на троих хватило, и с аурой все в порядке, как у Иисуса Христа, сияет эдаким нимбом, знаете ли. Чуть-чуть, конечно, не так ярко, как у вас…

Валентина Сергеевна зарделась и благосклонно, немного заискивая, улыбнулась доктору.

– …но дай бог! Милейшая Валентиночка, – он позволял себе иногда с женщинами фамильярность, зная, что они это любят, – надо отвлечь его от дел, от этих, знаете ли, будничных хлопот. Покой, отдых, съездите в Прибалтику, развейтесь – ничего более.

Он уже встал, собираясь уходить. От Валентины Сергеевны было не так-то легко отвязаться. Но то, что она услышала, несколько снизило ее уважение к целителю.

– Хотите начистоту? – разговорился тот. – Случай не единичный, но по нашим временам очень-очень редкий. Прошу только вас никому не говорить о моем диагнозе, – он замялся, понимаете ли, это, м-мэ-э, может где-то сказаться на моей репутации.

Валентина Сергеевна заверила его в своей лояльности так горячо, что целитель выложил то, что думал.

– Не могу понять причины, даже, точнее сказать, что послужило толчком, но в вашем муже, не посчитайте наивностью, ах, как все это старомодно звучит!.. – в вашем муже неожиданно проявились некоторые атавистические признаки, что ли…

Валентина Сергеевна сделала испуганные глаза и прислонилась к стенке.

– Может, я не совсем правильно выразился, вопрос очень тонкий, но в нем, простите меня, проснулось то, что принято называть совестью. – Теперь пришла очередь краснеть гостю. В медицине такого понятия и даже термина, конечно, не существует – это что-то настолько неопределенное, что даже нам не под силу, – он развел руками и согнал усилием воли краску с лица, – тут важно докопаться до причины. Тогда мы все быстро устраним. И вам, Валентина Сергеевна, как самому близкому человеку, мне кажется, это будет сделать проще. Прощупайте его – с чего началось и так далее, вы понимаете меня?

Валентина Сергеевна поспешно кивнула, хотя не поняла ровным счетом ничего. Этот бред насчет совести еще подорвал ее доверие к целителю. Но тот сумел сохранить свое влияние, видно, недаром слыл кудесником.

– А за Антона Варфоломеевича берусь, – твердо, но без нажима сказал он, – две-три встречи в течение месяца и, конечно, ежедневные телефонные сеансы, знаете, направленные пучки энергии, концентрация… – тут он засыпал Валентину Сергеевну такой терминологией, что она уверовала бесповоротно, такой может все!

Перед уходом целителя-универсала хозяйка попыталась незаметно всунуть ему в карман конвертик с двумястами рублями в новеньких купюрах. Но этот ее жест не остался не замеченным необычной личностью. Он взглядом остановил ее движение, укоризненно покачал головой из стороны в сторону.

– Вы совсем не щадите себя, раздаете свою энергию, она ведь тоже не бесконечна, – пыталась оправдаться она, – а это такие жалкие крохи!

– Мы же с вами интеллигентные люди, Валентина Сергеевна, – улыбнулся ей на прощание гость. У него со здоровьем все было в норме.

На следующее утро вызвали врача из поликлиники, и тот выписал Антону Варфоломеевичу больничный лист.

Неделю он провалялся дома. Ежедневные «телефонные сеансы» со знатоком восточной медицины вселили в него прежнюю уверенность, дело явно шло на поправку. Валентина Сергеевна окончательно воспряла духом.

На работу Антон Варфоломеевич прибыл свежим, окрепшим последние ночи кошмары его не мучили, вообще ничего не снилось. И он посчитал себя совершенно выздоровевшим.

Встретивший его зам долго тряс руку, приговаривал:

– Вот так и горим, работаем на износ, а потом бац! Но мы с тобой еще повоюем, есть еще порох-то, а?

Антон Варфоломеевич добродушно отшучивался, пытался найти в заме какие-либо перемены в отношении к своей особе, но не находил их. Сашенька тоже встретил его радушно и с ходу заметил, что, несмотря на поданное заявление, Иван Иваныч еще держится. А верноподданные подчиненные даже сбросились по полтиннику и купили по случаю выздоровления шефа огромный дефицитный торт и пару бутылок шампанского. В общем, все шло как нельзя лучше.

Испортил настроение Антону Варфоломеевичу лишь ученый секретарь, объявивший, что через три недели состоится научно-технический совет института, на котором будет рассмотрен вопрос о сдвигах в работе отдела Баулина.

Как он будет отчитываться, Антон Варфоломеевич пока не знал. Но три недели – срок достаточный, и он, не теряя времени, поднял на ноги всех своих людей. Сашка мотался словно ошалелый, разнося указания начальника. А к вечеру ближе Антона Варфоломеевича вызвал Нестеренко.

– На энтээсе, – сказал он, – будет присутствовать сам Петр Петрович из министерства, поэтому прошу вас – не подкачайте. В общем, как мы с вами договорились, хорошо?!

Известие о Петре Петровиче здорово напугало Баулина, обычно на таких советах, да и то не всегда, присутствовал Иван Иванович. А тут было совсем другое дело.

К концу рабочего дня он снова занемог душой. Слепить что-либо подходящее для Петра Петровича и Нестеренко из пустоты он не мог. Оставалось уповать на случай или какие-то перемены. Правда, надежд на них не было.

Домой он пришел усталый. Ел плохо. А ночью все началось снова. И продолжалось долго. Не смог помочь даже целитель-универсал.

По утрам с большой неохотой Антон Варфоломеевич плелся на работу. В институте старался избегать знакомых, отсиживался в своем кабинете и требовал от Сашки невозможного. Но доверенное лицо, хотя и находилось постоянно в состоянии запарки, ничем облегчить участь Баулина не могло. Ничего не удалось выжать и из сотрудников отдела.

А роковой день приближался. Приближался неотвратимо, с каждой минутой нависая над головой Антона Варфоломеевича все тяжелее и тяжелее.

Заместитель директора, хотя и был давним приятелем Баулина, тоже волновался всерьез – ведь темы, которыми занимался отдел, были и его темами, отдел входил в направление, за которое он отвечал. А отвечать по-крупному не хотелось. Заверениям Антона Варфоломеевича он не слишком-то доверял, зная им цену.

Пытался было уйти в отпуск – не отпустили, заболеть – не сумел.

Накануне ответственного дня они вдвоем с Баулиным просидели до полуночи за подготовленными отделом бумагами. И каждый сам, своим умом, дошел – товар не получился. Сидение их закончились взаимными упреками, оскорблениями, чуть не перешло в драку. Но все это уже было бессмысленно – до утра оставались считанные часы – совет был назначен на половину десятого.

Дома Антон Варфоломеевич долго ворочался в постели, вздыхал, предчувствуя предстоящий позор, и заснул в четвертом часу утра.

И явился ему последний сон.


Зал был заполнен до отказа. Публика сидела молча, ожидая начала чего-то. Чего в точности, Антон Варфоломеевич не знал. Да и вообще положение его было несколько странным – по обычаю он должен был сидеть в зале, в первых рядах, ожидая, когда ему предоставят слово. Сейчас же все было по-иному: зал существовал вместе с сидящими в нем людьми отдельно, сам по себе, Антон Варфоломеевич находился в особом положении он сидел сбоку от президиума, если опять-таки его можно было так назвать, на длинной скамье без спинки, а прямо перед ним находились странные высокие, почти до лица сидящего, деревянные перила.

Тишина зловещим предзнаменованием давила на психику. Антон Варфоломеевич поневоле съежился в комок. Но он, превозмогая скованность, все же оглянулся назад. За его спиной, по бокам, стояли два человека в форме. В формах и знаках отличия Антон Варфоломеевич не разбирался, но сам факт присутствия этих людей насторожил его, если не сказать – поверг почти в паническое состояние.

На помосте за столом президиума никого не было. Видимо, сидящие и ожидали появления тех, кто должен был занять эти места. Ожидание длилось долго, нестерпимо долго. И вдруг, за стеной над президиумом зажглись крупные багрово-красные буквы. Буквы сливались в слова, и Антон Варфоломеевич с трепетом всматривался в надпись. Она гласила: «Особая Чрезвычайная Аттестационная Комиссия». Разобраться что к чему было невозможно, оставалось лишь отдать себя в руки судьбы. Минут через пять после появления горящих букв по залу прокатилось подобно раскатам грома:

– Встать! Суд идет!!!

Антон Варфоломеевич вскочил на ноги первым, не понимая еще толком, о каком суде идет речь. Следом за ним, сопровождаемый людским гулом, поднялся весь зал. Лишь те двое за спиной как стояли, так и продолжали стоять.

Из боковой двери в президиум шла длинная процессия, в которой Антон Варфоломеевич усмотрел знакомые лица. Там были: Петр Петрович из министерства, Нестеренко, невысокий румяный человек, которого Баулин не знал по фамилии, но хорошо запомнил после посещения его кабинета, и многие другие. Главенствующее место занял Петр Петрович, остальные расселись по обе стороны от него. Никто из них не смотрел в сторону Антона Варфоломеевича.

Петр Петрович взял со стола лежащий перед ним молоточек, ударил им по небольшой круглой тарелочке, висящей на штативчике сбоку, и она оглушительно задребезжала. И снова кто-то произнес:

– Заседание суда считается открытым.

Антон Варфоломеевич в надежде, что все это ему только мерещится, энергично потер глаза и ущипнул себя за щеку, однако все оставалось на своих местах. Он оглянулся еще раз назад и тут же отдернул голову: ему показалось, что фуражки на головах стоящих охранников стали чем-то похожи на чалмы, лица их потемнели, а в руках засверкали изогнутые хищные мечи. Нет, лучше было не оборачиваться. Антон Варфоломеевич потупился.

– Вызывается первый свидетель, – прозвучал голос.

– Постойте, – оборвал его председательствующий, – ведь все должно быть по порядку – пусть зачитают обвинение.

Голос, звучащий ниоткуда, безапелляционно заявил:

– Обвинить всегда успеется, пускай люди скажут.

Петр Петрович согласился с ним.

Дверца в глубине зала раскрылась, впуская первого свидетеля. Антон Варфоломеевич с любопытством следил, кто же им мог оказаться. Сгорбленная старческая фигурка прошла между рядами кресел и остановилась на специально отведенном месте перед президиумом.

«Не может быть! – мысленно воскликнул Антон Варфоломеевич. – Он же умер пятнадцать лет назад!» Баулин собственными глазами читал тогда некролог в газете. Правда, на похороны не пошел, счел это не первостепенной важности делом, и вот теперь…

– Я не мог отказать Варфоломею Антоновичу, своему однокашнику, товарищу еще со школьной скамьи. – Надтреснутый голос свидетеля дрожал. – Маленький Антоша был таким славным пареньком, правда, в школе он дальше троек…

– Эйнштейн, Эдисон – да я вам десятки фамилий перечислю тоже были двоечниками и троечниками! – раздалось справа, оттуда, где должен был сидеть адвокат.

И Антон Варфоломеевич только теперь разглядел, что это место занимал Сашенька. Да и кому же, как не ему, было защищать шефа.

Петр Петрович сурово поглядел на адвоката, и тот смолк.

– Вам дали взятку?! – почти прокричал, обращаясь к старику, прокурор. Кто им был – со скамьи, на которой сидел Баулин, видно не было. Голоса он тоже не узнал.

– Нет, нет, – перепугался свидетель, – я принял Антошу в свой институт по товарищеским соображениям, я повторяю, мы с его отцом… Я никогда, как вы смеете?! – Бывший ректор смотрел на прокурора с гневом, праведным и неподдельным, испуг его куда-то девался, и он перешел в наступление: – Я двадцать девять лет!..

– Вопрос исчерпан! – прозвучал голос ниоткуда.

Старичок ректор покорно смолк, зашаркал по навощенному паркету и опустился в одно из кресел в середине зала.

– А я считаю необходимым добавить, – прозвучало с прокурорского места, – что при всех обстоятельствах совершенно непонятно – как подсудимый умудрился получить «красный» диплом?!

Петр Петрович замешкался, но опять-таки его выручил голос:

– Будет воду-то в ступе толочь, если вам не ясно это, то, может быть, вы бы лучше заняли место адвоката?

Зал одобрительно загудел. А голос добавил:

– Бюрократические методы оставим бюрократам, а мы собрались здесь по делу, будем же им и заниматься. Следующий!

Выступлений трех следующих свидетелей Антон Варфоломеевич не слышал. До него стало доходить происходящее, и он просто не мог поверить в то, что это происходит с ним. Мысли в голове путались, разбегались по темным закоулкам сознания. «Почему, почему?! – мучительно свербил его вопрос. – Почему я?» В зале он видел немало своих прежних друзей и знакомых, которые с таким же успехом могли занять его нынешнее место, однако они оставались на своих местах и оживленно хлопали, сообща возмущались каким-то фактами из биографии Баулина, которую разматывали по ниточке. Ни одного доброго, поддерживающего, ободряющего взгляда в его сторону! Антон Варфоломеевич совсем приуныл, опустил голову к коленям, сжал ее руками. И тут он почувствовал, что его пышная шевелюра куда-то пропала, а голова противно колола ладони. Он еще раз провел рукой ото лба к затылку. «Остригли!» – мелькнуло в мозгу. И почему-то одно это повергло его в отчаяние более, чем все выступления свидетелей, настрой судей и недоброжелательная атмосфера в зале.

– Значит, вы утверждаете, что способствовали гражданину Баулину в распределении после института, – донесся до Антона Варфоломеевича голос Петра Петровича.

– Да, благодаря мне он остался не только в Москве, но и поступил именно в наше конструкторское бюро. Я получил о нем блестящий отзыв и просто посчитал долгом не упустить такую личность.

– Вы получили взятку?! – Прокурор воспользовался паузой.

– Да уймите вы его, – обратился свидетель к Петру Петровичу. – Что он все со своими взятками?

Петр Петрович бросил неодобрительный взгляд в сторону прокурора.

– О взятках речь впереди, – прозвучал голос ниоткуда, не тормозите процесса, иначе вас вынуждены будут сменить! Продолжайте, свидетель.

– На своем месте Баулин внес большой вклад в наше дело, я не боюсь громких слов, большой вклад в отечественную и мировую науку.

Неожиданно из первого ряда поднялся смуглый человек с пышными усами и маслеными глазами, он твердо и внушительно произнес с легким кавказским акцентом:

– Чэловек, нэ способный принэсти сэбя в жертву науке, нэ может внэсти никакого вклада!

В зале захлопали.

Петр Петрович застучал молоточком по тарелочке. Оживление стихло. Следующий свидетель был из того же КБ, один из бывших подчиненных Антона Варфоломеевича. Узнал он его не сразу.

– Через год после института и прихода к нам Баулин стал руководителем группы, еще через полтора начальником сектора, в котором я работал.

– Все это происходило во время написания гражданином Баулиным кандидатской диссертации?

– Да, – свидетель уточнил, – во время ее написания мною и еще двумя сотрудниками подчиненного ему сектора.

– Это бездоказательно! – выкрикнул со своего места Антон Варфоломеевич.

На что Петр Петрович не среагировал вообще, а свидетель вытащил из большого потертого портфеля пухлую папку и положил ее перед председательствующим.

– Прошу провести графологическую экспертизу, – сказал он.

– В этом нет нужды, – откликнулся голос ниоткуда.

– А я настаиваю! – заявил со своего места Сашенька.

«Идиот!» – мысленно простонал Антон Варфоломеевич. Крыть ему было нечем. От Сашки-адвоката помощи, судя по всему, ждать не стоило.

– Я прошу назначить другого адвоката, – заявил он, приподнимаясь над перилами.

Петр Петрович согласно кивнул, и вслед за этим неожиданно появившийся человек в медной каске и форме пожарника подбежал к Сашке и, не считаясь с тем, что тот является не только доверенным лицом, но официальным представителем, пинками согнал его с адвокатского места, тем же способом прогнал по проходу и вытурил из зала, после чего вышел и сам.

На помост нехотя, оглядываясь по сторонам, взошел зам. Чувствовалось, что роль адвоката была ему чем-то неприятна. Антон Варфоломеевич подумал: «Час от часу не легче!» – но отводить вторую кандидатуру не решился.

– За время работы в КБ, – продолжил председательствующий, – гражданином Баулиным было сделано двенадцать изобретений и… – он заглянул в дело, лежащее перед ним, – и написано четырнадцать научных статей, так? – Вопрос его был обращен все к тому же свидетелю.

– Так, – подтвердил тот.

– Ну и как же вы относитесь к этому – факт налицо?

– Налицо факт использования служебного положения, – ответил свидетель, – а отношусь я к этому так же, как и к упомянутой диссертации, – Антон Варфоломеевич ставил только свою подпись. Правда, следует отдать ему должное – частью премиальных и гонораров за статьи он делился с нами.

– То есть с теми, кто выполнял за него… – Петр Петрович замялся.

– Да.

– Мне кажется, что в свидетеле говорит обычная зависть мелкого исполнителя к человеку большой науки, – подал свой голос зам.

Свидетель оторопел, растерялся, видно было, что ему не часто приходилось участвовать в подобных процессах, да и вообще в словопрениях. Выручил его все тот же голос ниоткуда:

– О зависти мы поговорим позже, вернемся и к этому вопросу, как и к взяточничеству.

– В конце концов, кто тут председатель?! – возмутился Петр Петрович. – Почему вы постоянно прерываете ход заседания?

– Страницы сто пятьдесят четвертая тире двести восемьдесят шестая дела подсудимого, – ответствовал голос, – ознакомьтесь с ними повнимательнее, уважаемый Петр Петрович.

«Все раскопали!» – с горечью подумал Антон Варфоломеевич, пока председательствующий копошился в деле. Сам он почти забыл обо всех этих историях и искренне считал все труды только своими и ничьими иными. Но память настойчиво нашептывала ему – неправда, Антон, неправда, и свидетель, и голос правы, тем более что это твой же голос. «Как это мой?!» – перепугался Антон Варфоломеевич, никогда не страдавший раздвоением личности. Ответа не последовало.

– Жертвэнность, наука трэбуэт жертвэнности! – выкрикнул с места масленоглазый усач. – Бэз жертвы нэт истинного ученого!

– Я вас выведу из зала, – спокойно предупредил его секретарь суда, и усач замолк, завертел головой, ловя одобрительные взгляды.

Антон Варфоломеевич готов был сорвать с ноги ботинок и запустить им в масленоглазого. Но не смел. Приходилось перетерпевать все.

– Впустите следующего свидетеля!

И снова все смешалось в голове у Баулина – говорили что-то о покровительстве, о втирании очков в отчетах и справках, о злоупотреблениях. Говорили без передышки один свидетель за другим – казалось, весь белый свет восстал против Антона Варфоломеевича. Когда речь зашла о его докторской диссертации, Антон Варфоломеевич с удивлением обнаружил, что рядом с ним на скамье оказался сидевший минуту назад в зале профессор Тудомский.

– Перерыв, – закричал Баулин, – прошу перерыва – я не могу больше выдерживать всего этого!

Петр Петрович насупил брови, помедлил и, пожав плечами, сказал:

– Суд удаляется на совещание. Перерыв.

Хлопанье сидений кресел, хруст затекших ног, оживленный говор – все сразу же заполнило зал. Народ повалил к выходу, и оттуда потянулся сигаретный дым.

Антона Варфоломеевича и Тудомского увели в маленькую комнату без окон. Между собой они не разговаривали. Охранники встали у дверей.

Чем все это закончится, Антон Варфоломеевич не мог даже предположить. Но хорошего ждать не приходилось. Он сел на стул в углу комнаты и постарался расслабиться, как его учил целитель, представить себя этакой легкой тучкой в прозрачном голубом небе. Но как он ни старался, воспарить ему не удавалось. Одно успокаивало – тишина в комнате. После затянувшейся говорильни она казалась блаженством, ниспосланным свыше. Сколько времени будет длиться перерыв, Антон Варфоломеевич не знал, но ему хотелось, чтобы он длился вечно.

В тот момент, когда Баулин почти уже сумел сбросить с себя нервное напряжение, дверь бесшумно распахнулась и в комнату вошел человек неопределенного возраста, спортивного вида, с совершенно не запоминающимся лицом. Антону Варфоломеевичу показалось даже, что такового у человека и нет вовсе.

– Да-да, – сказал вошедший, – как же вы нас подвели, гражданин Баулин. А ведь судьба человечества была почти что в ваших руках.

– Куда там! – неопределенно отмахнулся Антон Варфоломеевич.

– А это правда, ну все то, что про вас говорили там? спросил человек без лица.

Баулин сделал вид, что не понял вопроса.

– Ловко же вы нас за нос водили! – сказал человек с долей восхищения. – А может, этого послать, как его? – он бросил взгляд в сторону профессора Тудомского, над которым трудились неизвестно откуда и когда появившиеся парикмахеры. Одновременно с двух сторон они ловко лишали Тудомского его знаменитой седой гривы. И тот не роптал.

– А-а… – протянул Антон Варфоломеевич и махнул рукой.

– Понятно. Вы только не волнуйтесь, Майкл… простите, Антон Варфоломеевич. Может, обойдется?

– Лучше бы вы меня послали без подготовки, сразу же!

– Поздно, – устало проговорил человек и вышел. Остриженный Тудомский неприязненно посмотрел в сторону Антона Варфоломеевича и выдавил из себя напряженно:

– Доигрался?!

После этого он опять отвернулся, уставился в стенку. Перерыв кончился. И вновь вспыхнули над столами президиума багровые зловещие буквы. Снова заполнился зал. Все было по-прежнему, кроме одного – место председательствующего занял плотно скроенный невысокий румянолицый человек, обладатель приятного тенорка. Он начал без предисловий:

– А теперь мы рассмотрим другую сторону жизни гражданина Баулина, с которой, видимо, не все присутствующие хорошо знакомы.

Зал оживленно загудел, глаза сидящих засверкали любопытством.

Даже сам Антон Варфоломеевич поднял голову, навострил уши.

– За последние тридцать лет своей деятельности, – продолжил новый председатель, – гражданин Баулин нанес убыток государству, в качестве выплаченных ему зарплат, премий, премиальных за изобретения и рационализации, кандидатских и докторских надбавок, а также гонораров за научные статьи, книги и так далее, в размере двухсот тридцати восьми тысяч ста двенадцати рублей и шестидесяти семи копеек. Подсудимый, вы согласны с нашими цифрами?

– Никогда не подсчитывал, – вяло ответил Антон Варфоломеевич.

– Напрасно.

– Я возражаю! – выкрикнул адвокат, он же зам. – Это были честно заработанные деньги, в соответствии с трудовым законодательством и финансовыми…

– Честно?! Зарплата и премии – за работу, которой подсудимый никогда не выполнял, за изобретения, изобретенные не им, за степени, полученные вы уже сами знаете каким образом?!

– Он был неутомимым организатором, активным общественником, – не унимался зам, – на протяжении всех этих долгих лет Баулин был, можно сказать, генератором идей. Пускай осуществляли их другие, но ведь кому-то их надо было и дать?!

– Организатором он и в самом деле был хорошим. Кстати, не вы ли, уважаемый адвокат, помогли ему сорганизовать, так сказать, строительство загородного коттеджа на отведенные в фонд института средства? Не вы ли, пользуясь своими полномочиями, выделяли на строительство этого, с позволения сказать, домика институтских рабочих?

– А я вообще не пойму, что этот мерзавец делает на адвокатском месте? – раздался после долгого молчания голос ниоткуда.

– И вправду?! – Председатель поглядел на зама.

Стремительно вбежавший из задней двери пожарник пронесся, грохоча сапогами по проходу, взбежал на помост и, ухвативши зама крепко за воротник, выволок его с адвокатского места. Через секунду зам уже сидел между Антоном Варфоломеевичем и бывшим профессором Тудомским. Пожарника же словно корова языком слизала.

Воспользовавшись паузой, встал со своего места целитель.

– Я должен заявить многоуважаемому суду, что мой пациент находится в невменяемом состоянии, – сказал он. – Это глубоко и тяжело больной человек, с подорванной непомерным трудом психикой. Он может не выдержать процесса.

Антон Варфоломеевич воспрянул духом, слова целителя пролились на него божественным нектаром.

– А чэго ж он, эсли балной такой, – снова вскочил с кресла гость с Востока, топорща при этом усы и округляя свои маслянистые глазки, – чего ж он сэбя в жэртву науке отказался принэсти? Эсли он балной, значит, он обрэчен все равно! А он отказался!!!

Председатель приказал вывести вон усача, что и было сделано.

– А вы, уважаемый доктор, займите-ка пока место адвоката, вам оно к лицу, – сказал он после того, как масленоглазого выдворили из зала. – Пациент ваш прошел медицинскую экспертизу, поводов для тревоги у нас никаких нет.

Целитель гордо прошествовал к столику справа от судей и сел за него, величаво откинув голову назад.

– Продолжим. – Председатель улыбнулся Антону Варфоломеевичу. – Для нужд лабораторий за последние годы было выписано бытовой радиоаппаратуры, как отечественной, так и зарубежной, на сумму сорок семь тысяч рублей и тридцать пять тысяч в инвалюте всего. Скажите, какое имеет отношение бытовая техника – телевизоры, магнитофоны, видеомагнитофоны и прочая – к тому направлению, которым вы занимались.

– Самое прямое, – ничего не разъясняя, ответил глухим голосом Антон Варфоломеевич.

– Хорошо! Я не специалист, оспаривать не буду. Поставим вопрос так – где эта аппаратура находится сейчас?

Баулин промолчал.

– По нашим сведениям – в вашей квартире и квартирах лиц, обеспечивающих вам свое покровительство, не так ли?

– Так, так! – озлобленно выкрикнул Тудомский.

– Не вас спрашивают, – голос ниоткуда дрожал.

– Да чего уж – вам виднее. – Антон Варфоломеевич решил, что отпирательство бесполезно.

– С этим решили, хорошо. – Лицо председателя стало еще румяней. – Я думаю, мы больше не будем останавливаться на таких мелочах, как эта пресловутая аппаратура, спортивное снаряжение, книги, стройматериалы и тому подобное, а? – (Все согласно молчали.) – Ведь если мы начнем говорить об этом так же подробно, то просидим тут до второго пришествия. – Он похлопал по папке и продолжил: – Здесь все записано. Так вот, вместе с уже названным ущербом, в сумме то есть, все это составляет в переводе, конечно, на наши деньги – семьсот девяносто тысяч триста один рубль и те же шестьдесят семь копеек.

Зал дружно ахнул.

– Но пройдем теперь к опросу свидетелей. – Председательствующий умерил пыл публики. – Впустите первого.

Вошел почему-то Иван Иваныч со сложенными за спиной руками и в сопровождении двух молодцов в штатском. Антон Варфоломеевич злорадно усмехнулся, потер ладоши, взгляд его приобрел хищное выражение.

– Фу-у! – воскликнул председатель. – С этим делом мы уже покончили, ну сколько можно!

– Наверное, ему есть что сказать, – дал о себе знать голос ниоткуда.

– Тогда пусть скажет, – смирился председатель. Иван Иваныч прошел вперед, упал перед судом на колени и, глядя на судей, но не глядя на Антона Варфоломеевича, затряс в его сторону скрюченным пальцем.

– Это все он, – на верхней ноте завел Иван Иваныч, – аферист и подлец, это он опутал меня своей липкой паутиной!

– Ну-ну, не скромничайте, пожалуйста, – улыбнулся ему председатель, – и в выражениях, я вас очень прошу, помягче немного.

– Слушаюсь, – покорно проговорил Иван Иваныч. – Тут все дело в том, что гражданин Баулин прямого выхода на промышленность почти не имел, это может подтвердить каждый. Вот он и нашел лазейку в нашем министерстве.

– Лазейка – это вы? – ласково спросил прокурор.

Иван Иваныч глухо зарыдал.

Чем кончилась история с Иван Иванычем, Баулин так и не узнал, потому что его начало страшно тошнить и охранникам пришлось вывести подсудимого из зала суда.

Антона Варфоломеевича рвало в туалете в течение получаса. Ему казалось, что он умирает. Но все обошлось, и когда его вели назад в зал, Баулин увидел конвоируемого двумя автоматчиками Иван Иваныча. На том была полосатая каторжная роба, на руках и ногах его гремели в такт шагам кандалы.

А в зал из самого вестибюля тянулась до председательского стола длиннющая очередь. Во многих стоящих Антон Варфоломеевич узнавал толкачей-производственников. А когда он снова занял свое место, то услышал, как каждый из них, по мере прохождения освидетельствования, сознавался в том, когда и какие именно подарки он привозил подсудимому ныне Баулину, а тогда всесильному научному авторитету, чтобы получить в министерстве и НИИ нужное ему научно-техническое заключение. Длилось это невероятно долго.

Перед глазами Антона Варфоломеевича мелькали лица, фигуры, все мельтешило, кружилось, взбалмошный усач, высовываясь из-за дверей, орал что-то о непонятной жертве, так и не принесенной Баулиным науке, его выталкивали, но он протискивался вновь и вновь. Сверкающие мечи за спиной склонялись все ниже и ниже над головой Антона Варфоломеевича. Сидящий в президиуме Нестеренко сокрушенно покачивал головой и с искренним изумлением смотрел на Баулина. Петр Петрович грозил со своего места подсудимому пальцем, пучил глаза… а в конце концов взобрался с ногами на стол и, размахнувшись во все плечо, запустил в Антона Варфоломеевича каким-то бумажным комочком. Впрочем, до адресата тот не долетел, его перехватил на лету прокурор и, продемонстрировав всему залу с обеих сторон развернутую бумажку от мороженого, провозгласил звучно:

– Прошу подшить в дело!

Через минуту раскрасневшийся, запаренный пожарник приволок на скамью к Баулину и самого Петра Петровича, хотя тот вовсю упирался и требовал немедленно создать комиссию по расследованию жалоб и доносов, поступавших от подсудимого на протяжении последних четырех лет. Пожарник, похоже, был глухой. Да и что возьмешь с исполнителя? Голос же сверху изрек:

– Без бюрократической возни, как договаривались!

Овации в зале стали перерастать в подобие вулканического грохота. Публика неистовствовала!

А Антон Варфоломеевич вертел перед носом Петра Петровича кукишем и хихикал с каким-то мелким, не вяжущимся с его колоритной фигурой ехидством.

На скамье прибывало. В теплую компанию уже влились: экстрасенс, Сашка-предатель, все члены научно-технического совета во главе с особо научным завхозом института, старичок ректор, целая орава доставал-снабженцев, которых Антон Варфоломеевич совсем не узнавал… Скамья разрасталась будто на дрожжах, она уже занимала большую часть зала. И стражники в чалмах и с мечами в руках множились, множились – как зеркальные отражения.

Одним из последних притащили масленоглазого усача, который, дико тараща глаза, визжал словно резаный и клялся всем святым для него, что если подсудимого Баулина немедленно же, на его глазах, не принесут в жертву кому-то, то он вырвет меч у стражника, всех в этом зале перерубит в лапшу, а потом сделает себе харакири и собственной кишкой удавит Антона Варфоломеевича!

– Хрен с тобой! – орал Баулин, совершенно ополоумев. На, режь, гад! Ну чего ты?!

При каждом вскрикивании он ударял кулаком сверху вниз по голове остриженного и жалкого Тудомского. И даже не замечал этого, до тех пор пока профессор не свалился под ноги сидящим.

Усача связали. В рот вбили кляп. Но он его тут же проглотил и заверещал пуще прежнего:

– Всэх порэжу!

– И-э-эх! – глумился над ним Баулин. – А еще величество! Самого тебя – в жертву!

– В лапшу! В капусту!!

Следующий кляп оказался надежнее, масленоглазый замолк.

Народу в зале оставалось все меньше. На скамье же все прибывало. Но тем громче рукоплескали оставшиеся. Они сначала встали на ноги, потом взобрались на сиденья кресел и, стоя на них, бурно выражали свой восторг и всеобщее одобрение. Лишь с самого края в президиуме сидел неприметный и какой-то лишний здесь окопник и молча сворачивал самокрутку, хмыкая и качая головой.

Антону Варфоломеевичу было не до того. Он внезапно смолк, позеленел и плюхнулся задом на скамью. Из дальней двери прямо на него шел человек недюжинного сложения в красно-багровом балахоне и черных в гармошку сжатых сапогах. В руках у него был мясницкий топор.

– Да-да, – глубокомысленно, покрывая шум в зале, произнес голос ниоткуда. – Так, наверное, будет лучше.

«Это кому же лучше?» – подумал Антон Варфоломеевич, сползая еще ниже.

А палач приближался.

Рукоплескания начали потихоньку смолкать, пока совсем не заглохли. Сидящие на скамье, как по сговору, стали отодвигаться от Баулина все дальше и дальше, пока он не остался совсем один перед приближающейся красной фигурой.

В тишине раздался крик окопника:

– Ты чего это, паря? Ты что – мясником будешь?! Не шали! Обещались придушить, чтоб по-человечески, по-христиански!

Окопник поперхнулся дымом из самокрутки и зашелся в кашле.

Палачу оставалось пройти метра два-три, он уже начал приподнимать топор. Антон Варфоломеевич уныло, сидя на полу у скамьи, прощался с жизнью.

– Непорядок! – выкрикнул румяный человек из президиума.

Баулин совершенно отчетливо увидал, как сузились зрачки в прорезях балахона. Топор медленно опустился.

– Не по протоколу!

– Да слышали, чего орешь зря! – глухо донеслось из-под балахона.

Человек в красном, с сопением и натугой, перелез через перила, подхватил одной рукой Антона Варфоломеевича за шкирку и посадил на скамью. Сел рядом. И прошептал доверительно, почти дружески:

– Что ж мы, без понимания, что ли? Обожде-ем!

Зал вновь взорвался аплодисментами.

– Суд удаляется на совещание! – заявил румянолицый и вышел в гордом одиночестве из зала.

Наступило некоторое замешательство. Никто не знал, что делать. У всех входов-выходов стояли охранники в чалмах и отгоняли желающих выйти своими острыми мечами.

Палач пыхтел, сопел, переминался и тяжко, с присвистом, вздыхал. Чувствовалось, что ему нелегко сидеть без дела.

«Это все сон, это все сон, это все сон…» – как магическое заклинание твердил про себя Антон Варфоломеевич. Он даже расхрабрился до полной отчаянности и… плюнул в сидящего поодаль Петра Петровича. Тот утерся, не стал затевать скандала. «Точно, сон! – упрочился в своих мыслях Антон Варфоломеевич. – Да разве наяву такое возможно? Ни-ког-да!» Но тут же почувствовал внезапную боль в затылке и чуть не свалился – это палач дал ему основательную затрещину.

– Нехорошо, – присовокупил он словами, – некрасиво и некультурно! В цивилизованных странах так себя не ведут!

– Я больше не буду! – истово поклялся Антон Варфоломеевич. Человека в красном он зауважал с первых же минут.

Сверху донесся сип, и голос ниоткуда объявил:

– А теперь… все танцуют!

На помост выскочили из-за дверей какие-то патлатые, расхлюстанные парни с гитарами, барабанами, саксофонами… Целая команда близнецов-пожарников выкатила груды аппаратуры. И в уши ударил сатанинский, оглушительный хэви-металл. В зале стало темно, одновременно задергались, замелькали яркие молнии-огоньки, вспышки. Все пришло в движение.

Палач ногой вышиб перила, ухватил Антон Варфоломеевича за бока и завертел-закружил в бешеной, абсолютно не подходящей под сумасшедше-неистовый рок пляске.

Все словно с ума посходили. Прыгали, скакали и вращались как волчки: Петр Петрович с прокурором, мерзавец Сашка сам с собой, снабженцы, их жены и любовницы, отделенные до того барьером, институтские машинистки и курьерши, начальники и подчиненные, подсудимые и свободные. Весь зал ходуном ходил. Отплясывал гопака Иван Иваныч в полосатой робе, и тяжелые гремящие кандалы ему не мешали. Притопывали вокруг него два охранника. Будто в истерическом припадке, дергался в ритмах рока остриженный профессор Тудомский – глаза его были закрыты, а рот раззявлен. Бессчетные замы и помы, сцепившись руками в хоровод, кружились как заведенные, живым колесом все на одно лицо. Изгибался в восточных пируэтах гибкий и верткий экстрасенс. Даже связанный усач прыгал на одной ноге, пучил масленые глаза и тряс головой. Но от кляпа его так и не освободили. Короче, весь зал – невзирая на звания и степени, должности и чины, возраст и здоровье – предавался какому-то разнузданному, разухабистому веселью.

Антон Варфоломеевич, совершенно обалдевший от всего, крутился, увлекаемый вопящим палачом, и думал, что хорошо все то, что хорошо кончается, – а разве это единение зала в танцевальных ритмах, в сумбурном и нелепом всеобщем согласии не добрый знак?! Добрый, еще какой добрый! И наплевать – сон это или явь! Какая разница! Главное, топор-то остался там, у скамьи. А значит, есть еще минуты, может, и часы! Голова у него кружилась, сердце то билось в ребра бельчонком, то обмирало и пропадало совсем. От прилива чувств и пользуясь полумраком, теснотой, он даже исхитрился дать хорошего пинка под зад Тудомскому. Но тот, видно, ничего уже не чувствовал – сознание его витало в иных сферах. Палач не заметил «нецивилизованного» поступка подопечного, увлечен был. Он даже оторвался на время и пошел было вприсядку. Но заметив, что Антон Варфоломеевич пытается улизнуть, вновь вцепился в него.

– И-ех! Жги, Семеновна! – завопил Петр Петрович, вскидывая вверх руку с платком. – Один раз живем!

Будто поддаваясь его призыву, музыканты ускорили ритм, принялись терзать свои инструменты еще пуще. Вселенская кутерьма была, невиданная и неслыханная! И если случались до того на свете шабаши, так по сравнению с этим зваться им отныне скромными посиделками. Стены ходуном ходили, полы трещали, люстры качались, как при двенадцатибалльном шторме. Веселился люд честной!

А голос румянолицего все ж таки перекрыл все громы и звоны, визги и крики, скрипы и хрипения:

– Встать! Суд идет!

И только прозвучало последнее слово и перекатилось по залу гулкое эхо, как стало светло и пусто – никого в огромном и засыпанном всяческим мусором помещении не осталось. Никого, кроме Антона Варфоломеевича, палача в красном балахоне и румянолицего.

Антон Варфоломеевич растерянно озирался по сторонам, и чудилось ему, что он проснулся наконец, – так все было реально и буднично. Он даже провел рукой по своей голове и убедился, что она вовсе не острижена, что пышная и упругая шевелюра на месте. Все было обыденно. За исключением палача и румянолицего.

А палач тем временем сходил к тому месту, где находилась разбитая в щепы скамья, подобрал свой топор и возвращался назад. Это и отрезвило Антона Варфоломеевича. Он пристально вгляделся и среди обломков стульев и кресел, среди куч спутанного серпантина и прочей мишуры разглядел самую натуральную плаху. Она колода колодой стояла в трех метрах от него.

– Давай, милай! – подтолкнул его палач. – Пора!

От растерянности и думая, что лучше быть послушным, Антон Варфоломеевич опустился, где стоял, прополз на коленях отделявшее его от плахи расстояние и покорно положил на нее голову. За спиной он расслышал всхлипывания растроганного палача. Обернулся. Тот, сжав под мышкой топор и стащив с головы капюшон, размазывал огромной ручищей слезы по лицу. И лицо это показалось Антону Варфоломеевичу невероятно знакомым, он даже испугался. Отвлек его румянолицый.

– Оглашаю приговор! – произнес он торжественно.

И в эту минуту зал снова наполнился, загудел, задрожал в ожидании. Антон Варфоломеевич краем глаза видел, что он на возвышении со своей плахой и палачом, а вокруг все – как и было с самого начала: ряды кресел, люди, лица, лица… И гомон, и настороженная тишина.

Румянолицый влез на трибуну с ногами и парил теперь надо всеми.

– Оглашаю! – повторил он еще торжественнее.

Палач поплевал на руки, потер их крепко-накрепко и ухватисто взялся за топор. Зал ахнул в каком-то слаженном едином порыве. Многие привстали.

– Прошу внимания! – громко и иным тоном произнес румянолицый. – Перед оглашением, товарищи, прошу поприветствовать маэстро!

Раздался робкий хлопок, другой, третий… И посыпались, посыпались – сначала не слишком уверенные, но затем все более слаженные и мощные. Зал рукоплескал. Палач с достоинством и величавостью раскланивался, прикладывал руку к сердцу. Но топора из другой не выпускал. Наконец все встали и аплодировали уже стоя. И неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы не прозвучал совершенно неожиданно голос ниоткуда:

– Ну хватит уже!

Бурные овации смолкли, публика с шумом и треском уселась.

И тут Антон Варфоломеевич понял кое-что. Он приподнял голову с плахи, прислушался.

– Пора кончать! – прогрохотал как никогда ранее голос ниоткуда.

И Антон Варфоломеевич не ошибся, теперь он знал точно, наверняка – это его собственный голос! Да, голос ниоткуда был его, его голосом – какие сомнения?!

Он вскочил на ноги, метнул настороженный взгляд на человека в красной рубахе. Знакомое лицо? Ха-ха! Это же было его лицо! Как он мог не узнать сразу?! И вообще – это же он сам, один к одному! Не надо даже зеркала!

Вот теперь Антон Варфоломеевич испугался по-настоящему. Это был уже не испуг, а смертный, жуткий ужас. Бросив еще один взгляд на своего двойника в красном балахоне, он взревел носорогом, пнул ногой плаху, отчего та скатилась прямо в зал, на публику, и прыгнул сверху в проход.

В два прыжка он преодолел расстояние до дверей, резким ударом сшиб с ног смуглокожего охранника с изогнутым мечом и всем телом навалился на створки. Двери не выдержали. И вместе с ними, переворачиваясь и теряя ориентацию в пространстве, леденея и одновременно покрываясь потом, Антон Варфоломеевич полетел в черную и молчаливую бездну.


Пробуждение было тяжелым. Минут двадцать Баулин не мог никак сообразить, где он находится. Лежал и смотрел в потолок. Ждал, что будет. Все тело болело, как после сильных побоев или многодневной пьянки. Голова была пуста и тяжела.

Наконец он отбросил край одеяла. Встал, ощущая легкое, но непроходящее головокружение. Он не пошел ни на кухню, ни в ванную, а как был в пижаме, так и уселся за массивный письменный стол, выдвинул боковой ящик и достал лист бумаги.

Перед глазами стояла слабая пелена. И перед тем, как вывести первую строку, Антон Варфоломеевич тщательно проморгался, погрыз кончик дорогой фирменной ручки. Потом начал:. «Директору… научно-исследовательского института… заявление. Прошу освободить меня от занимаемой долж…» Раздался телефонный звонок.

Баулин поднял трубку.

– Антоныч? – Голос зама был свеж и бодр, совсем не напоминал о вчерашней ссоре. – Ты?!

– Да вроде бы я, – промычал Баулин, подумывая, а не повесить ли трубку.

– Чего раскис?! – Зам рассмеялся грубо и громко. – Не отчаивайся, Антоныч! – просипел он сквозь смех. – Все путем! Глядишь, мы с тобой и еще протянем малость!

– Что случилось? – встрепенулся Антон Варфоломеевич, сердце учащенно, в предвестии радостной новости забилось.


– Грустная весть, Антоныч, – вполне серьезно и со скорбью в голосе проговорил зам. – Новый-то наш перенапрягся с непривычки. Ночью его на «скорой» увезли, сердчишко зашалило, может, инфаркт. Такие вот дела, Варфоломеич! Так что – не состоится запланированное мероприятие-то, мне только что звонили, проинформировали. Ты слышишь?!

Баулин онемел, он не мог произнести ни слова, издать ни звука. Это было спасение! С трудом подавив в себе нахлынувшие чувства, он все же сказал спустя минуту:

– Несчастье-то какое.

– Все под богом ходим, – согласился зам.

Про распри-ссоры и взаимные обвинения-оскорбления оба благополучно забыли. «Беда» снова объединила их. Как и подобает давнишним приятелям, они вновь готовы были делить пополам предстоящие победы, радости, успехи.

– Ну, ладно, будь! – заключил зам.

– Ага, буду, – сказал Антон Варфоломеевич. Потом добавил: – Я на часик задержусь, скажи там моим.

– Сам скажешь, – ответил зам. – Отдыхай!

В трубке раздались гудки.

Но только Баулин положил ее на рычажки, как прозвенела еще трель.

– Антон Варфоломеевич? Все отменяется! – с ходу провозгласила трубка Сашкиным голосом.

– И без тебя знаю, – начальственным тоном произнес Баулин. – Что еще?

– Все-е, – растерялся Сашка.

– Тогда привет! Да скажи там, что буду к обеду!

Самообладание полностью возвратилось к Антону Варфоломеевичу. С брезгливой гримасой на лице он сгреб ладонью бумагу, лежавшую на столе, – свое недописанное заявление, скомкал ее и бросил в корзинку.

Голова прояснилась окончательно. Тело больше не гудело и не ныло. Напротив, с каждой минутой Баулин ощущал в нем прилив сил, энергии. За окном вовсю светило утреннее, умытое солнышко. Весело щебетали птицы. И уже радостно горланили выведенные во двор на первую прогулку детсадовцы – народец простой, беззаботный и счастливый.

Вот таким беззаботным и счастливым ощутил вдруг себя Антон Варфоломеевич. Полной грудью набрал он воздуха и запел:

О да-айте, да-айте мне-е свободу-у!
Я свой позо-ор-р-р сумею искупи-и-ить!

Дальше он слов не знал и потому просто мычал – громко, с вдохновением, извлекая из себя басовые, колокольно-набатные звоны и переливы. При этом прислушивался к ним как бы со стороны – с любовью и восхищением. Что и говорить, нравилось Антону Варфоломеевичу то, как он исполняет арию, очень нравилось. Перефразируя где-то слышанное, он даже воскликнул в голос: «Ай да Баулин, ай да сукин сын!» И ударил кулаком по столу.

Вот так, с мычанием, в состоянии великого воодушевления, Антон Варфоломеевич проделал все туалетные необходимости. Затем проследовал на кухню и принялся за приготовление завтрака. В распахнутое окно била жизнь – она врывалась в квартиру с солнцем и ветерком, со всеми звуками улицы. Даже залетевшая оса жужжала весело и жизнерадостно.

Закончив готовку, Антон Варфоломеевич, расставил все на столе и включил репродуктор. Оттуда полились бравурные марши. Пока он поглощал съестное и пил кофе, смакуя каждый глоток, марши не смолкали. «Надо надеть сегодня лучший, свежий костюм и ту сорочку, что Валюша привезла из Англии, – планировал Антон Варфоломеевич. – А к вечеру откупорить бутылочку коньяка-с! Праздник так праздник!» Все в нем ликовало.

Марши сменились оглушающе звонкой песней:

Мы рождены, чтоб сказку сделать былью!

Антон Варфоломеевич подпевал:

Па-ра-па-пам! Па-ра-па-па-пам-пам!

И пританцовывал. В голове роились тысячи планов, как на сегодняшний день, так и на необозримое будущее. Брился Антон Варфоломеевич с особым упоением и тщательностью. Он будто заново народился на свет – юный и наполненный желаниями, нетерпеливый и упругий, как мячик. Он был готов ко всему, к любым передрягам и трудностям, невзгодам и бедам, но больше всего он был готов к взлету на новые, неведомые вершины, и ничто в этом сладостном полете не могло бы придержать его, остановить или хотя бы расстроить. Все чудесно и распрекрасно! Эх, жизнь-житуха, надо бы лучше, да некуда!

В это время сквозь звуки бесконечной песни прозвучал искаженный хрипами и расстоянием голосок:

– Вам же звонят! Чего не открываете!

Антон Варфоломеевич отложил бритву и, не отдавая себе отчета, воскликнул бодро:

– Бегу, бегу!

И направился в прихожую как и был – в пижаме, с полотенцем на шее, бодрый, веселый, напевающий.

– Кто там? – спросил он громко. А рука уже крутила замки.

– Почта, – откликнулся тоненький старушечий голосок.

– Момент!

Антон Варфоломеевич распахнул дверь, заранее широко и белозубо улыбаясь.

На пороге стоял окопник в длиннополой грязно-серой шинели с винтовкой за спиной и самокруткой в узловатой руке. Лицо у него было морщинисто и добродушно, рыжая недельная щетина делала его округлым, даже благообразным.

– Непорядок, гражданин! – произнес окопник с укоризной. Разве так делают?

У Баулина челюсть отвисла. Но в замешательстве он пребывал недолго. Резко развернувшись, Антон Варфоломеевич бросился было к дверям в спальню. Он уже коснулся почти ручки…

Но двери раскрылись сами. Из спальни вышел пожарник в робе и сверкающей, ослепительно надраенной каске. Он сразу же ухватил Антона Варфоломеевича за ворот пижамы и покачал головой:

– Сбежать, стало быть, хотел? И-эх, интеллигенция еще!

Баулин рванулся, оставил воротник в цепкой руке. Надо было спасаться! Он с разбегу ворвался в гостиную, сбив с ног каких-то двух типов, и вспрыгнул на подоконник. Следующее движение принесло боль – окно было зарешечено, и он сильно ударился о чугунные прутья. Послышался звон битого стекла, посыпались осколки.

Вцепившись руками в прутья, вжавшись всем телом в решетку, Антон Варфоломеевич стоял на подоконнике и вглядывался в то, что было за окном. Никакого солнца! Никакого лета, щебета, разноголосицы детсадовцев! Сумрачная, свинцовая пелена застила все в трех-четырех метрах. Накрапывал мелкий дождь. И пахло помойкой. Где-то внизу орала кошка, словно с нее обдирали кожу. Да каркали в отдалении вороны, не поделившие наверняка какой-нибудь тухлятины. Решетка не поддавалась.

Но Антон Варфоломеевич боялся оглянуться назад. И все рвал и рвал на себя прутья. Из-за пелены вдруг выплыла фигура Ивана Иваныча в робе и, как тогда, в зале, погрозила пальцем. «Иуда! – послышалось Баулину. – Хе-хе-хе!» Иван Иваныч пропал. И его место занял масленоглазый усач. Он был без кляпа, но по-прежнему связанный и возбужденный.

– Что дэлать, уважаэмый, – проговорил он сокрушенно, надо. Надо!

Вид у усача был совершенно безумный. Но голос его звучал твердо:

– Наука трэбуэт жэртв!

Антон Варфоломеевич обернулся.

Румянолицый, одетый в теплое твидовое пальто, с зимней кроличьей шапкой-ушанкой на голове, кивал. Человек в черной куртке и пенсне разводил руками. На выходе маячила краснорубашечная фигура. Но подойти ближе явно не решалась.

– Порядочные люди так себя не ведут, уважаемый Антон Варфоломеевич, – проговорил румянолицый и зябко поежился. Публика собралась, народ, можно сказать, все люди-то уважаемые… А вы? Даже приговора не выслушали! Да кто ж так поступает?!

– Утопить его в нужнике, и дело с концом! – донеслось из коридора.

– Не-ет, придушить контру надо!

Антон Варфоломеевич покорно спрыгнул вниз. Подошедший пожарник при помощи окопника натянул на него какое-то длинное, неудобное одеяние и крепко связал за спиною рукава. «Смирительная рубаха! – сообразил Баулин. – Уж лучше бы кандалы, как у Иван Иваныча!»

Посреди комнаты зияла огромная дыра – та самая, прорубленная окопником. Все вокруг было завалено щепками, какой-то трухой, обрывками обоев. Хлюпала вода под ногами. Со стороны коридора и ванной доносился металлический скрежет. Видно, матрос пилил-таки свои трубы!

Румянолицый достал из кармана пальто круглые часы с крышкой. Крышка откинулась, и часы, на удивление громко, будто куранты, пробили раз пять или шесть.

– Пора! – произнес румянолицый.

– Пора! – согласились с ним все остальные.

И подбежавший пожарник толкнул Антона Варфоломеевича в спину. Так, что тот полетел вниз головой в сырую и мрачную дыру. Следом попрыгали гости, если их так можно было назвать.


Дыра опять заросла паркетом. Мусор исчез. И к приходу Валентины Сергеевны в квартире образовался, как, впрочем, и было до происшествия с Баулиным, полный порядок. Решетки поспадали и растворились. Помоечный запах и карканье ворон улетучились. Кошек внизу, под окном никто не насиловал. И солнце светило ярче яркого на радость совсем разошедшейся детворе. Репродуктор радостно орал восторженную песню, повторяя ее вновь, так, чтобы никто и никогда не заимел сомнения в том, что «мы рождены, чтоб сказку сделать былью», а вовсе не для чего-то иного, непонятного.

А Антона Варфоломеевича с тех пор никто не видал. Ни на работе, ни дома, ни в Москве, ни на его даче – вообще нигде. Валентина Сергеевна немного погоревала да и зажила своей жизнью. Маленький внучок и вовсе не запомнил своего влиятельного, почти всемогущего дедушку. А дети, казалось, даже не заметили исчезновения родителя.

Правда, знакомые и подчиненные судачили и рядили еще долго. Злые языки, ссылаясь якобы на дворовых очевидцев, утверждали, что в то самое утро к дому Баулиных подъезжала санитарная машина. И что вроде бы двое здоровущих мужиков в белых халатах погрузили в нее упирающегося и беснующегося Антона Варфоломеевича, а затем увезли. Но Валентина Сергеевна, втихомолку обзвонившая все психиатрические лечебницы города и окрестностей, а также и прочие угрюмые места, нигде следов мужа не обнаружила. Ничего о нем не знали милиция и даже…

Говорили и о том, что профессора Баулина направили с особо важным заданием за границы отечества, разумеется, инкогнито. И о том, что он просто драпанул во время одной из зарубежных командировок, бросив жену и прочих родственников. Еще болтали о том, что его готовят в обстановке невероятной секретности и неизвестно где для запуска на Марс. Многие верили. А почему бы и нет! Чем не посланец Земли?!

Но большинство сходилось на том, что несчастного Антона Варфоломеевича или прирезали где-нибудь на окраине злоумышленники, позарившиеся на его импортный «дипломат» и не менее импортный костюм, или же он сам после какой-нибудь пирушки сгинул под колесами грузовика, а то и в пруду, речке.

И лишь одна старушка, сидевшая с утра до ночи на лавочке перед подъездом и имевшая как-то беседу с забредшим во двор пожилым солдатом в длинной шинели и с вечной самокруткой в зубах, верила, что Антону Варфоломеевичу сейчас хорошо, что никуда он не попал и не сгинул, никого не предал и ни от кого не сбегал и что в космос его пока запускать не собираются по той простой причине, что он далеко-далеко отсюда и вместе с тем совсем-совсем рядом, в мире, где царят справедливость и добро, где красота уже давным-давно спасла людей и победила зло. Правда, солдат смущенно чесал затылок и говорил как-то излишне твердо, будто уговаривал себя. Но старушка всему верила.

### Боль

> Мужчины моего поколения попали в мясорубку войны, защищая Родину. Но кто ответит за следующие поколения, за наших сыновей и мужей, которых спаивали умышленно?

> …

> Да, дело движется действительно очень медленно и трудно. Срываются сроки открытия новых точек, графики их работы, ассортиментные нормы.

> Из газет.

Стекло в троллейбусе заиндевело, и Ивану пришлось выскребать в инее луночку, чтобы не пропустить нужной остановки. Ледяное сиденье заставляло думать о будущем радикулите и прочих радостях. Но будущие они и есть будущие – Иван мерз и не вставал.

Остановки он не пропустил, выскочил первым. И тут же развернулся, собираясь запрыгнуть обратно в троллейбус. Миг нерешительности – и двери захлопнулись, машина отъехала. Но Иван уже понял, что не ошибся, сошел там, где нужно. Вот только… Все здесь было совсем другое, не такое, каким он помнил. Где маленькие уютные домишки по краям ямщицкой улицы, где памятный белый столбик с надписью «до Москвы одна верста», где все это и где сама улица? Ряд уходящих в поднебесье серо-голубых коробок заслонял все. Осмотревшись внимательнее, Иван сообразил – не только заслонял, но и стоял на тех местах, где прежде взбегали по крутобокой улице разноцветные причудливые домишки, и один, запомнившийся особо, с васнецовскими тремя богатырями на фасаде. Иван стоял, смотрел. Понимал, что, конечно, жильцам удобнее в этих новых квартирах, в этих свеженьких серо-голубых домах, да и больше их там разместится, чем в былых ямщицких, раз в сорок больше, а значит, и квартирная проблема перестает быть проблемой для многих людей. Но ему было жаль прежние двухэтажки, вросшие в землю. И не только их, жаль было вида, который открывался с площади на старую Москву, на могучую заросшую деревьями и кустами колокольню, оторвавшуюся от рублевского музея и стоявшую наособицу… Теперь только серая высоченная стена. Со временем она совсем посереет, потекут по блокам коричневатые разводы. А может, и не потекут, может, так лучше? Какое-такое у него моральное право судить проектировщиков, ведь знали же, что делали, ведь специалисты. А если бы взялся судить, так сказал бы или хотя бы подумал просто: а почему не на заброшенных пустырях, ведь не надо куда-то далеко бежать их разыскивать, не надо, все в том же районе? И ямщицкие домишки целы б были – в одном ателье, в другом магазинчик, в третьем мастерскую какую, в четвертом кафе… Его вдруг передернуло и развернуло. Нет, не та Рогожка, совсем не та! Вон там пивнуха стояла – мимо не пройдешь, только в обход. А напротив автопоилка была, «жемчужина» района, не золотое, бриллиантовое дно: за двугривенный – почти сто грамм девятнадцатиградусной плодово-ягодной тормозной жидкости. Тормозило так, что, без шуток, приходилось обходить за полквартала. Плодовая тормозуха била фонтаном, особенно когда смены на заводах заканчивались.

Иван, хрустя примороженным снегом, подошел ближе, еще ближе. Он теперь не мог точно определить места, где стояла голубенькая хибарка с бордовой надписью над входом: «ВИНО». Но это было где-то тут, под ногами – на месте автопоилки почему-то не воздвигли серо-голубого гиганта. Но и то дело, что саму снесли.

Люди торопливо шли, почти бежали по делам своим, кутались в воротники, шарфы, стоящие притопывали, ежились – таких было мало, лишь двое-трое у остановки. Зима стояла игривая, с перепадами чуть ли не в сорок градусов: от трех тепла до тридцати пяти холода. Как-то неожиданно, то ли от холодов, то ли от еще чего повывелись вдруг в городе вечные, не улетающие воробышки. Зато резко прибавилось ворон, видно, им были подобные перепады нипочем. Все менялось, но перемены шли незаметно, растянутые во времени, и потому глаз их не замечал. И почти всегда казалось, что вчера было чуточку лучше, чем сегодня, а позавчера было и вовсе распрекраснейшее времечко – в суете и мельтешений дней стиралось недоброе, тяжкое, лишнее.

А Иван стоял. Сейчас минус двадцать пять, а тогда… Что же было тогда? А была жара лютая, город плавился и задыхался, ползли удушливые дымы из торфяных болот, горело все, что могло гореть, и самосвалы с прочими грузовиками как никогда не жалели выхлопных газов для прохожих, будто сговорились.

Иван добирался в троллейбусе с работы домой и проклинал все на свете. Дышать в жестяном прокаленном нутре машины было нечем, рубаха намокла на спине и под мышками, вдобавок дергало и трясло как тачку по булыжнику. Иван был злой, хронически невыспавшийся, с похмелья, раззуженного стаканом портвейна, – в конце рабочего дня с двумя полузнакомыми инженерами соседнего отдела в спешке осушили малопрозрачную бутыль с суровой этикеткой: «красное крепкое». Из троллейбуса на тридцатиградусную жару он вывалился словно из парилки на снег. И уже от самой остановки увидал, что на сегодня легкой жизни не предвидится – очередина была, будь здоров!

Но лишь на первый взгляд все это сборище людей казалось очередью. Иван знал точно – никакой очередности нет, автопоилку берут штурмом: кто смел, тот и съел. Точнее, выпил. Двое таких, вволю выпивших, блаженно почивали метрах в пяти от входа. Один все открывал глаза и одновременно вскидывал вверх руки – то ли просто от восторга, то ли удивляясь количеству выпитого. Распаренные счастливчики, уже побывавшие внутри, но потверже лежащих, отдувались, закуривали и тут же двигали напротив, в пивнуху, там у дверей очередь вилась чин чинарем, штурм начинался возле розлива.

Иван пожалел, что вылез из троллейбуса. Но деваться было некуда, к тому же он всегда был настырным – если что приходило на ум, не успокаивался, пока не исполнялось желанное, даже если оно во вред шло. Как-то раз один приятель назвал его алчным бессребреником, желающим всего и раздающим все. Иван с ним, конечно, не согласился, но внутренне вынужден был признать – имеется малость.

Забегаловка трещала, не хватало еще небольшого усилия, чтоб ее разорвало, словно бочку с забродившими огурцами. Да видно, крепкими стены были, на совесть строили, правда, строили-то еще задолго до того, как здесь «точка» образовалась, задолго до рождения Иванова да и рождения его отца, скорее всего, лишь покойный дед в малолетстве мог застать начало возведения домика-крепыша, обшитого лишь при Иване досочками голубенького цвета, да и то навряд ли.

Иван пристроился сбоку, знал, что так быстрее окажется у цели. Хоть и неважнецкая, а все ж таки цель! Ближе к углу, шагах в восьми от штурмующих вход, у бледной обшарпанной стеночки стоял плотный смуглый толстяк в белом халате на голое мясистое тело, с засученными рукавами, открывавшими жирные волосатые, но все-равно какие-то бабьи, руки. Он задумчиво смотрел вдаль, при этом в его неподвижно-блестящих черных глазах да и во всем лице, на котором особый тон задавали пухлые, кривящиеся брезгливо губы и внушительно изогнутый, но небольшой нос, читалось нескрываемое презрение к окружающим и вальяжная, этакая царственная лень.

– Ди-рек-тор! – раздельно и с придыханием проговорил один из стоящих, перехватив взгляд Ивана и почтительно вздымая палец вверх. – Фигура! Говорят, за место пять тыщ отстегнул, во! Это не из нашей вшивой братии. У его братан, слышь, в дипломатах гдей-то, черт его знает, в Италии, что ли?! Это те не хухры-мухры, че-ло-век! Он сам тута редко бывает-то, гляди, парень, не завсегда такую знатную личность да так вот запросто углядеть-то можно, лови момент! Эт-то че-ло-ве-ек!

– Все понял, отец, – раздраженно пробурчал Иван, – успокойся!

«Человек» медленно и протяжно зевнул во весь рот, отвернулся от стоящих. Ивану было глубоко наплевать и на директора и на его братана, где бы тот ни был «в дипломатах». Он заходил сюда прежде всего два раза, но тогда было поменьше народа. Его выдержки в обоих случаях хватало лишь на то, чтобы выглотать залпом по два стакана бормотени – и вон! На этот раз решил, коли прорвется, так запросто не уйдет. С подобным же настроем, судя по всему, шли на приступ и другие.

– Чего прешь, чего! – орал в голос вислогубый, злой мужик, к которому Иван пристроился. – Чего?!!

Было в нем нечто схожее с «человеком» в халате, как если бы последнего месяца три-четыре подержали бы на воде с чернягой, да ободрали бы две трети волос на голове, да заставили бы с полгодика подавиться в троллейбусах и очередях. Короче, это был несколько уменьшенный и обтрепанный вариант эдакого подвергшегося длительному измождению «человека», вариант, к которому подошло бы название «человеко-неудачник», без места, без братана… и без прочих благ, само собой, без вальяжной и царственной лености, зато с явной пристрастностью к крепкому дешевому зелью.

Иван саданул его локтем по ребрам, и мужик утихомирился, понял, что на глотку не возьмешь, а схлопотать можно запросто. Сзади подвалила компания, поднажала – Иван продвинулся метра на два и завис в воздухе, поддерживаемый разгоряченными телами, еле-еле доставая одной ногой земли. Минут двадцать пять он парил, будто в невесомости, раскачиваемый возбужденной толпой. Заветная дверь была рядом, но в ней пробкой торчали одни и те же спины, не продвигаясь ни на вершок. На розовую плешь вислогубого сверху, с самого края крыши, густо капнул голубь – потекло меж жидких темных кудерьков к уху. Вислогубый мотал головой, не мог освободить рук, злился – даже побагровел весь. Иван с опаской поглядывал наверх голубей-дармоедов здесь было пруд пруди: все объедки их. Шумными стаями и поодиночке перепархивали через дорогу от одного заведения к другому, на самой же дороге валялась пара раздавленных – Иван еще на подходе подметил. Тут же кормились с полдесятка драных, шелудивых псов с подозрительно блестящими проплешинами в шерсти. Эти были поосторожнее, жались по углам, поглядывая изнизу с недоверием и малой любовью к двуногим большие. братьям своим. В общем, случись потоп, а автопоилка окажись ковчегом, местному Ною не пришлось бы долго бегать, чтобы набрать «каждой твари по паре», тем более, что в городе-то «тварей» раз, два и обчелся, а ежели сосчитать и воробьев-нахалюг, еще не скрывшихся к тому времени в неизвестности, да двух блудливых кошечек у переполненной урны – так и весь полный набор будет.

И пекло! Пекло так, что можно было пальцем асфальт ковырять, а уж мозги и тем более плавились.

Вислогубый исхитрился, извернулся, вытер плешь и ухо о чью-то спину и получил тут же еще один удар локтем, да посильнее предыдущего. Аж задохнулся, бледнея и по виду чуть не теряя сознания. Но перемог, стерпел. Оставалось еще чуть-чуть, совсем мало, главное, выдержать – последние минуты самые тяжелые, Иван знал. Но и они пройдут!

Спины медленно поползли из проема, с натугой, с сопротивлением. Лопнула на одной клетчатая розовая рубаха. И из дверей вывалила партия удовлетворенных. Вид у них был еще тот, с каким, если рассказам верить, из могил вылезают заживо погребенные. Но тут же на глазах они оживали, наливались красками и каким-то особым хмельным, дураковато-восторженным вдохновением. Иван позавидовал счастливчикам. И поднажал. Поднажали и задние и передние – захрустело, захрипело, зачавкало, заматерило. Втиснуло! Тут же сперло дыхание, перед глазами побежали мелкие дерганные точечки… но прошло полдела было позади. Теперь надо прорваться к соскам автомата, их было двенадцать вдоль всей противоположной стены, и никакого подступа: ни щелки, ни лазейки, хоть ужом под ногами ползи. Иван посмотрел вниз – там кто-то уже полз, только не к соскам, а к выходу. Оставалось одно, ждать, уткнувшись в чью-то спину, ждать молча и терпеливо – и тогда рано или поздно доберешься. Он все-таки пожалел, что приехал сюда. Ведь можно было спокойненько зайти в магазин любой, отстоять полчасика, взять бутылочку и тихомирно опустошить ее где-нибудь в скверике, сидя с полным комфортом на лавочке. Наверняка бы и компаньон отыскался. Да теперь поздно было жалеть.

К размену протолкаться удавалось очень немногим. Иван удовлетворенно поглаживал карманчик рубашки, в котором позвякивали двугривенные, мысленно насмехался над непредусмотрительными. Сам-то он не поленился, заранее запасся монетками. Впрочем, времени впереди было достаточно, при желании и упорстве можно было дважды разменяться. А вот у заветных сосков стояли насмерть.

– Ну чего! – орал вислогубый, вновь обретя голос. – Чего застряли, чего?! Приклеилися, что ли?!

В дверь протискивались все новые жаждущие, напирали, оттирали Ивана к стеночке. Это не отдаляло его от цели – за впереди покачивающуюся спину он держался цепко и места своего – никому, ни за что! У стенки, зажатая, затертая, сидела женщина лет под пятьдесят в синем грязном халате и с пивной кружкой в руке. В кружке на донышке бултыхалось плодово-выгодное почти черного цвета. Над ее головой, чуть левее, расползалось по голубенькой потресканной краске содержимое чьего-то желудка, сдобренное все тем же портвейном. В месиве копошились три осы, прельстившиеся обилием закуски, а теперь погибающие от своей жадности. Иван брезгливо отвернулся. Но сзади снова надавили – и вислогубый спиной вляпался в месиво, лицо его сморщилось, стало беспомощно-страдальческим. Иван знал, что последует в следующую минуту, и потому не дал событиям развиваться как попало. Он был лицом к лицу с противным, наглым, но уважающим чужую силу мужичком. А потому крепко схватил его за локти, развернулся вместе с ним к двери и толкнул от себя.

– Чего-о-о?!! – брызнуло во все стороны слюной.

Вислогубый отчаянно сопротивлялся, орал и грозился. Но его по цепочке, почти в точности повторяя Иванов прием, продвинули к выходу и вытолкали наружу. Кто-то обтирался, поругивая вислогубого, но большинство его «обидчиков» и не знали, не поняли толком, в чем дело, – им передали жертву и они машинально, послушные воле, как им казалось, большинства, подчиняясь некой изначальной силе, добросовестно выполнили свое дело. А в чем провинился несчастный вислогубый крикун, так и не уяснили. С улицы все неслось визгливое: «чего! чего!! чего!!!» Ивану стало жаль мужичка, да и вообще на душе муторно было – нехорошо он с ним обошелся, нехорошо. Ну да наплевать, уж больно противный тип, с такими только так!

Потихонечку продвигались. От шума и жары, а главное, от духотищи немыслимой кружилась голова, слабели ноги. Но оставалось совсем чуть-чуть. Вот уже притиснулся к соску стоящий перед ним доходяга в плотном черненьком, несмотря на погоду, пиджачке, с дряблым затылком, переходящим в такую же дряблую шею. Голова на этой тонкой шее подергивалась и, не переставая, мелко тряслась – от вожделения ли, от близости ли заветного стакана… Только стакана как раз и не было, не освобождался. Дряблый ждать долго не стал, пошел на рискованный эксперимент, просунул маленькую сморщенную голову прямо под сосок, бросил монету и принялся жадно всасывать струю. Большая часть пролилась мимо, и дряблый недовольно крякнул. Повторять в том же духе не стал.

– Аршин давай! – заорал он. – Совсем, что ли, совесть потеряли?!

Задние поддержали – и через полминуты в руках дряблого затрясся белесый стакан. Ивана уже мутило. Но он был терпелив и настойчив. Последние секунды, последние! А там – махнуть по-быстрому, и вон из этой рыгаловки вонючей! Мужик в черном пиджаке не спешил. Плечи у него как-то расправились даже, и сам он вроде бы подрос на глазах. Стакан наполнял в три приема, до самых краев. Тянул медленно, по четверть глоточка, но не отрываясь. Дрожь в нем улеглась, утихомирилась, только локоть иногда вздрагивал нервно.

– Эй там, давай шустрей! – кричали в спину. – Другие, что, не люди?!

Дряблый не спешил. Залив содержимое внутрь, он ставил стакан под сосок и снова метал в щель монетки. Уже четвертый, отметил Иван. Он не волновался – рука была наготове, стоит дряблому выпустить стакан, он его тут же перехватит. И все, и точка! Но тот, чувствовалось, дорвался. По морщинам затылка и шеи тек крупный желтоватый пот. Стакан курсировал от соска ко рту. Шестой! Нервы начинали сдавать, сколько можно… Дряблый вдруг ткнулся лбом в автомат, замычал довольно и громко. Иван вцепился в стакан – еще уронит, разобьет, тогда возни надолго. Дряблый стакана не выпускал и все мычал, тыкал двугривенным в щель, не попадая. И стоял у соска как вкопанный. С большим трудом, больше расплескав, он наполнил-таки стакан. А вот вылить в себя – не удалось, бормотуха потекла по щекам, подбородку, на пиджачок. Мычание усилилось, дряблого повело, он толкнул соседа слева, пролил у того половину драгоценной влаги, получил за это толчок, повалился вправо. Иван все же исхитрился, вырвал из цепких пальцев стакан, заляпанный, мутный, с въевшейся в дно чернотой. Вымыть его было негде – мойка, залитая портвейном и еще чем-то желтым, не работала. Иван вытащил из кармана платок, протер края.

– Шевелись давай! Людям тоже надо! – подгоняли сзади.

Дряблый после безуспешных бросков вправо и влево, рухнул под ноги, на замызганный, залитый плодовой бурдой пол. Кто-то принялся его поднимать. Но не смог помочь бедолаге, наклониться было невозможно, толчея мешала. Иван не смотрел по сторонам. Он влил в себя на сорок копеек тормозухи, подставил стакан еще раз – уж коли отстоял, вытерпел столько мучений, так не уходить же несолоно хлебавши! В эти секунды он очень хорошо понимал дряблого. Правда, того уже совсем запинали, сейчас его усиленно переталкивали ногами к стенке, чтоб не мешался. И вроде понимали, и брезговали одновременно, и жалко было, человек-таки, но куда деваться, мешает, да и ему самому там удобнее будет, у стены-то. Иван в этой возне участвовать не стал, даже ногой в ботинке не захотел притрагиваться к извалянному, грязному мужичку, пиджачок которого из черного превратился за несколько минут в довольно-таки пестрый, сложнейших цветовых оттенков с преобладанием желто-серого. Он еще трижды повторил процедуру, твердо поставил стакан на место, развернулся. Только теперь заметил, что рубаха на нем мокра насквозь, как из ведра, но не расстроился – на солнышке быстро обсохнет.

Иван повернул голову – дряблый лежал рядом со старухой в синем халате, продолжая довольно мычать. Месиво со стены стекало вялой струйкой ему на рукав вместе с погибшими алчными осами. Пьяная старуха участливо качала головой, улыбалась чему-то далекому, своему.

Все, хорош! Ивана чуть не вырвало. Чтобы еще хоть раз в эту обираловку, гадюшник, никогда! Он рванулся к выходу, не обращая ни малейшего внимания на недовольство распихиваемых, работая и плечами, и локтями, и коленками.

На улице была благодать. Если бы не знал, что тридцать по Цельсию, решил бы – утро в сосновом бору: такая свежесть, столько воздуха, это одно – уже счастье! И чего прутся внутрь, дурачье! Народу было вдвое больше, да и вел он себя активнее. Наверное, где-то с полчаса как закончилась смена на соседнем огромном заводе, последняя на этот день. По крайней мере, для автопоилки. Эх, сколько же она выдержала таких натисков, сколько еще выдержит!

Иван остановился невдалеке от толпы, закурил. И чего его потянуло сюда? Психоз какой-то, массовое, коллективное сумасшествие. Сейчас он рассуждал легко и беззлобно, постаивая в сторонке, сейчас он был довольный и безразличный к окружающему. Все казалось более-менее нормальным, местами даже прекрасным.

У входа лежало уже трое. Вернее, один полусидел, прислонившись к стене, блаженно пустив слюну из полуоткрытого рта. А тот, что вздымал руки, благословляя судьбу или, кто его знает, прося о помощи, утих и почивал мирно, не шевелясь. Смуглый толстяк в белом халате, лениво млевший под свирепым солнцем час назад, нашел себе забаву – очень экономно, малюсенькими крохами он потрошил сдобную булку, подманивая глупых сизарей к сидящему у стены. Голуби наглели на глазах. Поначалу копошившиеся у стоптаных башмаков спящего, они вслед за крошками забирались повыше, на колени. Из очереди с угодливым одобрением, подхалимски хихикали.

– Этому раззяве в рот булку пихать надо, не проснется, вот хохма будет! – предложил особо нетерпеливый.

Толстяк начальственно, еле заметно кивнул пару раз, не поворачивая головы и не прерывая своего занятия. Он и сейчас был выше всех. Занятие доставляло ему удовольствие. Он неспешно, даже с нарочитой ленцой обсыпал крохами грудь и плечи пьяного, делал это уже не жалея булки, обильно расточая свои «благодеяния», но не переставая кривить свои пухлые капризные губы. Оставшийся большой кусочек сдобы аккуратно положил сверху, на голову… Но сизари не оправдали его ожиданий – с груди они еще сдернули пару крошек, но замахнуться повыше, видимо, не решились, отступили.

Толстяк остался ими очень недоволен, отошел на шаг, бултыхнул в бутылочке, вынутой из кармана халата, недопитым нарзаном. Но даже не пригубил, сунул обратно. Скрестив жирные руки на груди, он обиженно надул губы, так и не взглянув на очередь. «Человек»!

Иван видел, что толстяк невероятно горд своим положением и презирает всех этих страдальцев, да и не только их, не на шутку. Вот же гад, вскользь подумал он, но тут же переключился на другое. Первая сигарета всегда курилась в удовольствие, со смаком. Иван расслабленно щурился на солнце, лениво оглядывал прохожих, старающихся побыстрее миновать это место. Главное, чтобы из знакомых с работы никто не увидал его возле автопоилки! Да и увидят, не беда! После трех стаканов тормозухи многое становилось безразличным – подумаешь, дело какое!

…Давно это было, совсем в другой жизни. А много ли лет прошло? Немного, семь или восемь. Он все стоял, всматривался и никак не мог точно определить того места – все иное, даже асфальт под снегом другой. Нос начинало не просто щипать, а вовсю жечь, и Иван до глаз натянул шарф, попрыгал на месте, чтобы ноги ожили и пальцы отогрелись. Надо было идти, но не мог оторваться, словно одурманенный стоял, пень пнем. Грузовиков на развилке улиц и на шоссе стало еще больше, и газов стало больше, потому что не столько двигались машины, сколько тарахтели на месте. Только сейчас выхлопная отрава почти не чувствовалась, быстро растворялась в морозном, гонимом ветрами воздухе. Жиденький, с облезлыми деревцами скверик просматривался насквозь. Посреди него почти без постамента, наравне со всеми, на той же грешной земле стоял не по сезону легко одетый в простенький костюмчик Ленин – единственное в столице скульптурное изображение вождя, не вознесенное в выси, а совсем простецкое. На плечах у него лежал снег, и чувствовалось, что неуютно стоять Ильичу в этом голом сквере. А еще дальше стоял и старенький белый столбик, тот самый, на котором было написано про «версту до Москвы». Каменный, пузатенький в отличие от простых верстовых, он стоял всем бурям и катаклизмам назло. И все-таки немного перенесли, подумалось Ивану, раньше столбик как-то виднее был, казистее.

Пора! Иван сделал шаг к остановке. И остановился. Взгляд его уперся в газету, висевшую на стенде. Привлек резкий и выразительный заголовок: «Доколе!» Из любопытства он пробежал глазами коротенькую заметочку. Смысл ее был до избитого прост и сводился к навязшему в зубах, дескать, доколе миллионы честных советских граждан будут тяжко мучаться и страдать из-за каких-то ублюдков-алкашей, которых давным-давно пора навечно упечь в специально отведенные места подалее отсюда, доколе городские власти будут тормозить открытие новых пивных и винных точек, где с учетом полной культуры смогут отдохнуть десятки тысяч простых наших тружеников после нелегкого трудового дня, доколе?!! Заканчивалась статейка энергичным призывом:

«Даешь культурный досуг советскому человеку!» Иван прочитал все это довольно-таки равнодушно, он-то думал, что под таким заголовком могло крыться кое-что посущественнее. А то все жуют одну и ту же жвачку, надоело уже – поди разберись, кто там чего на самом деле хочет, чего добивается. Лишь одно его несколько озадачило, пока читал, всплыло вдруг перед глазами будто живое, вот ведь как запомнилось, лицо директора «человека», «фигуры», у которой там, где-то далеко братан обитается якобы. С брезгливыми губками и жирными щеками, с потным подбородком, под которым виделся почему-то не вырез халата и волосато-мокрая грудь, а чистенький воротничок рубашечки, подхваченный галстуком. А где-то за «человеком», но уже более смутно промелькнула разливщица из пивнухи, рыхлая и неопрятная. Привидится же! Бред какой-то! Он мотнул головой, освобождаясь от наваждения – что-то замучали сегодня воспоминания, к чему бы это.

У трамвайных остановок скопилось уже много люда. Почти каждый пританцовывал на месте, охлопывал себя по бокам. Лица были румяные, веселые. А может, это казалось, может быть, такими их делал мороз.

Что же за сила удерживала его? Да и не сила, а так, пустяк нестоящий, плюнуть и топать себе дальше, но нет… Где же она все-таки стояла, вот! вот! казалось, он уже видит следы в снеге – нет, пустое, не угадать и не определить. Что же творит время с памятью! Вот ведь как бывает – для кого-то тут, на этом самом месте была распахнута дверь в иное измерение: в больницу, в психушку, в лагерь, на тот свет, в конце концов. А сейчас и следов нету, будто ничего и не было, будто всегда притопывали, улыбались здесь румянощекие, добротно и тепло одетые люди. Ивану взгрустнулось. Зачеркнуть, к чертовой матери, раз и навсегда, только так! Но ведь было? Конечно, было! И он был. Был не прохожим случайным, который брезгливо отвернется, а через минуту или забудет или проклянет «ублюдков-алкашей» до седьмого колена со всеми отпрысками и родителями. Что же это за жизнь такая: и зло сплошь и рядом рядится в одежды добродетели, и добро таким бывает, что и не признаешь? Чем меньше знаешь о жизни, тем проще и объяснимее она кажется, тем увереннее чувствуешь себя в ней, тем проще разделить в ней все на черное и белое, это Иван понял давно и наверняка. И все же – зачем это было? Ну зачем?! Он достал из кармана пачку сигарет. Пальцы тут же закоченели, потеряли гибкость. На морозе дым казался особо въедливым, драл гортань как наждаком. Восемь лет… Что же тоща еще было, позже?

…Потом он вышвырнул окурок, шуганул стервятников-сизарей, пристрастившихся не только хлебушек поклевывать, но и хищно, ненасытно рвать клювами селедочные и колбасные ошметки, и побрел через дорогу. Мерцающий огонек разума подсказывал – валяй отсыпаться, дурачок, ну чего ты приключений ищешь? Но он не шибко мерцал. Перемогало другое: а ничего, все путем будет, как в лучших домах!

Пристроился к очереди в пивнуху. Очередь качалась – и сама по себе, и каждым стоящим в отдельности. Где-то впереди маячила потная плешь вислогубого мужика – не вышло в автопоилке, решил пивком побаловаться. Иван зла не держал, считал, что и на него сердиться не за что. Рядышком две мятые личности копошились у большой желтой урны – остатки воблы выискивали. Один нашел оброненный кем-то гривенник и чуть не захлебнулся от радости. Другой смотрел на удачливого налитыми завистливыми глазами, кривил рот. На них никто не обращал внимания, приелись уже завсегдатаи. Тут же, никого не стесняясь, прямо на улице четверо распивали водку из пивной кружки с отбитой ручкой. На них тоже не смотрели – одним было безразлично, другие отворачивались, чтоб не травить душу. А в общем-то очередь шла лениво, без ажиотажа и суетности. Иван успел выкурить две сигареты на улице и одну внутри. На таблички и сулимые ими строгие наказания, штрафы внимания не обращали – в дыму было трудно разглядеть лицо человека, стоящего в пяти метрах.

Особо наглые лезли без очереди. Разливщица отпускала им через двух очередников, и никто особенно не нервничал по этому поводу. Работала она быстро, кружки только мелькали в ее руках с толстыми сосискообразными пальцами. Иван как завороженный следил за этими пальцами, ему казалось, что они держатся только благодаря потускневшим золотым кольцам-бочонкам – сними колечки, и пальцы отпадут, все, кроме, больших, на которых украшений не было. На недолив не жаловались, народ не мелочной! Ежели мало тебе, так бери на кружку больше, вот и дел-то всех! Везде свои порядки.

Иван с продавцами вообще боялся портить снижения, где бы то ни было: чего дали – на том и спасибо, и вот и сейчас, получив свои четыре кружки с густыми склизкими козырьками, он отошел к стене – тут было посвободнее, чем в автопоилке. Пристроился, огляделся и единым махом выглотал первую. Прошибло потом, рубаха на спине снова намокла. Приготовился стоять долго, тянуть наслаждение. А что еще, куда теперь спешить-то? В случае чего и добавить можно пивка или сгоношить с кем-нибудь на что-нибудь покрепче. Эх, хорошо было на душе у Ивана после автопоилки – легко и пусто.

Как-то незаметно, исподволь рядом втерся вислогубый мужичок. Он не оборачивался, все спиной крутил. На его рубашке остались слабые разводы, память о стенке в заведении напротив. Вертлявый и суетный, он начинал раздражать Ивана. И чего елозит, места мало, что ли! Иван потихоньку отодвигался назад. А вредный тип все наступал, не оборачиваясь, спиной. Терпения хватило еще на две кружки. Когда оставалась одна, последняя, а мужик все пер, Иван оттолкнул его плечом. Вислогубый будто ждал – полкружки пива, прямо через согнутый локоть выплеснулись Ивану на его новые бежевые брюки. Он даже отшатнуться не успел. Но главное, он и возмутиться не успел – вислогубый заверещал на всю пивнуху, сначала бессмысленно и дико, потом уже членораздельно:

– А-а-эхр-ры-ы!!! Трояк! Он сзади стоял, трояк спер! Из кармана, гад! Последний!!! А-а-ыии…

Иван опешил, даже про мокрые брюки забыл. А вислогубый заливался:

– Вот он, вот он, держите! – его скрюченный палец тыкал в Иванову грудь, где в полупрозрачном кармашке рубахи и впрямь просвечивала зеленью трехрублевая бумажка.

Но она была его собственной, честно заработанной. От такой наглости можно было растеряться. И Иван растерялся.

– Где?! – из-за плеча вислогубого выдвинулась обрюзгшая круглая харя, именно харя, а не лицо, заросшая рыжеватым редким волосом. – Где он, падла?!

Иван видел, что «харя» пьяна в лоскуты, еле на ногах держится. Но он смотрел на вислогубого, в упор смотрел. И это было большой ошибкой. «Харя» подступила ближе – низкорослый, кряжистый бугай тупо вперился в трояк, просвечивающий из кармана, зарычал утробно… и Иван не успел опомниться, как его сшибло с ног. Он даже замаха не видел – удар, вспышка, и все перевернулось в глазах.

Бугая волокли к выходу двое, его же собутыльники, от греха подальше. Вокруг Ивана скучивался народ, гудел восторженно и громко. А он сам не мог и приподняться, отказывали ноги. Но самое неприятное было в том, что вислогубый, склонившись над ним, злорадствуя и торжествуя, противно смеялся прямо в лицо – рот растягивался до ушей, змеился, скособоченный большой нос морщило и раздувало, выпученные глаза стали вдруг злы и узки – ни зрачков, ни белков, один торжествующий посверк. Он все время что-то говорил, грозил пальцем, а потом ловко вытащил три рубля из кармана Ивановой рубашки, сунул их в брюки, плюнул совсем рядом, забрызгав лицо, и ушел, подхихикивая на ходу.

Кто-то подхватил Ивана под руку, приподнял, прислонил к стене. Кружки с пивом не было, увели, покуда он валялся на полу. Бежать вдогонку не доставало сил, да и желания такого не было. Иван испытывал сильное отвращение к себе самому, даже хмель на время покинул его. Не хватало только разрыдаться. Он хватил кулаком по стойке, так, что у соседей подскочили кружки, ткнулся лбом в стену.

– Эй ты, полегче! А то и добавку схлопочешь, фрайерок! – донеслось хрипато сбоку.

Иван головы не повернул. Выскреб из кармана всю мелочь, подцепил в руку три пустые кружки и пошел добавлять.

– А может, хорош, а то опять свалишься? – засмеялась в лицо разливщица, тугой струей наполняя посудины. – Видать, ножки-то слабенькие, а?!

– Ножки слабенькие, а жить-то хочется! – в тон ей проговорили из очереди и тоже засмеялись.

– Да пошли вы… – тихо, почти шепотом промямлил Иван, даже не обижаясь на шутников, – поглядеть бы, какие у вас!

Пиво было паршивое, бессовестно разбавленное и с кислинкой. На трезвую голову навряд ли кто стал бы хлебать такую бурду. Но трезвых здесь что-то не наблюдалось.

Иван все надеялся, что вислогубый подонок вернется, хотя и знал, что ни при каких обстоятельствах тот не рискнет второй раз встретиться с ним. Но пьяная, шальная надежда была. Простоял час, еще добавлял. После удара в голове, у самых висков засела глухая, но ощутимая боль. Она не то что бы доставляла большие неприятности или особо чувствовалась, нет, она просто была – тихая, почти незаметная, но присутствующая, ни на секунду не стихающая, будто поселилось вдруг под черепной коробкой какое-то мягкое маленькое существо, не слишком назойливо напоминающее о своем присутствии. Иван не придавал ей особого значения. В какой-то миг он подумал, что еще хорошо отделался, могло быть хуже, если б не увели бугая. Но на того как раз злобы и не было почему-то, тот был тупым орудием, что с него взять. Постепенно возвращалось нормальное настроение, временная неожиданная «трезвость» прошла. Выпитое ощущалось основательно – да и куда оно могло подеваться?

Вернулся не вислогубый, вернулась «харя». И на этот раз иначе его просто и нельзя было назвать. Бугай был мертвецки пьян. Ничего не видя вокруг, он шарахался от стены к стене, падал, долго качался на коленях, вставал и снова падал. Обрюзгшее лицо было сплошным синяком, из рассеченного надбровья стекала на щеку и шею кровь, тут же застывала черными пятнами. Рубаха была разорвана и висела на узловатом здоровенном торсе клочьями, брюки, лопнувшие по шву, держались лишь на ремне. По синякам и кровоподтекам на теле Иван понял – «харю» били ногами, и били долго. Ну что же, он получил то, чего искал. Такие всегда получают – сначала бьют, а потом и их бьют, да посильнее, побольнее, вымещая злость.

Ивана скривило в горькой усмешке, в голову полезло щемящее, дергающее – и такие, как он, получают, не остаются без своего. Одна отрада, одно успокоение – милицию сюда не затащишь и на аркане, она все больше с заднего хода, по своим делам, а то бы… А то бы, глядишь, и не стоял бы у стеночки с пивком-то! И все равно на душе было мерзко, холодно, несмотря на наружные тридцать градусов.

Он стоял до закрытия, пока не выгнали. Когда выходил, видел, как усаживался в «Жигули» директор автопоилки – там закрыли немного раньше. Тут же стояла машина-фургон с мелкой, но знакомой надписью «спецмедслужба». В нее загружали лежавших у автопоилки. Интересно они времечко выбирают, когда уже все закрыто, когда клиентура уже дошла до кондиции и народа не особо много, подумал Иван философски. Больше он ни о чем не думал в этот вечер. Как до дому добрался не помнил. Но как-то добрался.

…Начинало смеркаться, зимой сумерки ранние, быстрые. Иван стоял здесь уже около часа. И даже мороз ничего не мог с ним поделать. Все присматривался, припоминал. Жаль, конечно, что не видно отсюда храма со звонницей, того самого, что наособицу от андрониковского монастыря, нынешнего рублевского музея, жаль. Даже заброшенный, с заколоченными дверьми, сбитыми крестами и немного помятыми куполами, также обросшими кустами у оснований, – и крохотная, тоненькая березка умудрилась вырасти, будто из самого тела храма, даже со всеми этими не слишком привлекательными деталями он все равно был мощным, гордым красавцем, напоенным неземной величавостью, неземным горним духом. Иван еще раньше, ежедневно проезжая мимо на троллейбусе, каждый раз не мог глаз оторвать, все смотрел. И всегда двери были забиты, заколочены, всегда было безлюдно и тихо там, возле него. Еще тогда в нем смутно возникал какой-то расплывчатый вопрос: почему же так, почему забыта дорога сюда, почему двери заколочены и нет входа человеку туда, где дух бы его поднялся, воспарил – и какая разница, верующий ли, зашел ли на чудо рукотворное полюбоваться, неважно – главное, вверх взлетел, над собою самим возвысился… Вот вопрос, боимся ли чего, за нас ли боятся, берегут, а может, нас и боятся – поди, разберись. Кто, зачем? Почему вдруг так стало? И почему вечно на ремонте или просто на замке музеи наши, галереи – что это вдруг так вот разом у всех крыши прохудились да стены расшатались? Нет, надо вверх, ввысь, а иначе же зачем вообще, иначе впустую?! Зато всегда были открыты двери, дверцы, ворота туда, где человеку в бреду сивушном казалось, что воспаряет он, на крылах летит в дали заоблачные, но падал, низвергался в такую грязь, что и человеком уже с трудом мог почитаться. Почему так, за что? Или зачем, для чего, с какой такой целью? Не мог Иван разобраться во всем этом, да и не пытался особо. Но боль, поселившаяся в его теле еще с тех самых пор, жила. Правда, она уже давно перебралась маленьким живым существом из-под височной кости в грудь, поближе к теплу, к сердцу и там свила себе гнездышко, все чаще и чаще напоминая о себе, пробуждая чувства и мысли прежде неведомые, но жгучие ныне, от которых небрежно пытается отмахиваться холодный мозг, но к которым прислушивается сердце.

### Зеленые призраки

Иван Федорович Коровин, село Чугунки совхоза «Вперед!»:

– Все понял, у нас ушки на макушке, хе-хе. Я тогда с самого начала начну, лады? А было так, гражданин… что? Прощения просим, товарищ следователь! О чем это я? Ах да, меня вообще-то все Курымом кличут, так повелось, а с чего – и сам запамятовал, прилепили кликуху, не отвяжешься, у нас ежели удостоют, так надолго… Лады, понял, теперь – коротко, ясно! Вы слушайте только. И каким чертом к нам этого городского принесло? Ведь с него все пошло, а? Тоисть как это ни при чем? Ведь до него же тишь да гладь да всеобщая благодать, у нас ведь куры и те вполголоса квохчут – потому как с пониманием, вот. Не-е, при чем! Это он вам отписал, кому же больше! Все, кончаю, у вас времечко казенное, мы это понимаем, лады. Теперича только по существу. Я вам дело раскручу, вы только слушайте. Значит так… а ще, интересно мне, Гришка-председатель? Вы бы с ним для начала потолковали, а? Как это ищете?! Он что – булавка, что ли? Не-е, так дела не делаются, да так можно… ну я не знаю! Что? Лады, все ясно вопросы вы задаете, а я, значит, отвечать буду, как и договорились, вы только слушайте, мы их всех враз! С чего начнем? Да я и не волнуюсь, это манер у меня такой, склад, как говорится, характера. Что? Нет! Ни-когда! Только самую малость, потреблять – потребляй, но культурно – вот наш девиз и лозунг боевой! Что? Ошибочный? Не знаю, вам, конечно, виднее. Продолжим? Ну, поехали! Комплекс этот еще годов как пять, а то и поболе, все отгрохать собирались. Нужнейшее дело, это вы мне поверьте, нужное и полезное! Только я к нему, как руль от вашего «Москвича» к моей кобыле Фроське. Я помню, по… А ежели кто говорит, что я этих зеленых тварей видал, так все врут! К нам зеленые и в гражданскую не забредали! От нас, как еще граф Толстой писывал, хоть три года в какую сторону скачи, а ни хрена нидокудова не доскачешь! Во-о! Я вот когда в городе лежал, на поправке, тоисть, вот там – скока хошь! Тама в одной нашей палате тока их штук шесть по стенам прыгало, а то и двенадцать. И все как ни на есть – зеленые! Тут врать не буду, чего есть, того скрывать не стану. Но это в городе, а у нас тихо. Вы Гришку ловите! Ежели у кого и был уговор с зелеными, так это у него гада! О чем это я? Вот только обидно – за что Курымом прозвали, а? Ну за что?! Я не знаю, вы не знаете, а кто знать обязан?! Во-о – вопрос, вопросите! И не в этом дело, а только люди они зря не скажут, А вы слушайте дальше… Тоисть как это? Да я в один миг, вы только записывайте. Все как на духу, я тут с рождения самого, безвылазно, старожил я тут, кто лучше меня… До следующего разу? Ну, как знаете, вам оно, конечно, виднее, только… Все, молчу. Ну так, значит, я пошел? Пошел, стало быть? Ну, прощевайте тогда, гражданин следователь, хе-хе, извиняюсь тоисть, товарищ начальник, пока, значит!


Жена Курыма, Мария Тимофеевна, там же:

– Вы ему делов-то не шейте! Сторонний он тута человек. Третью неделю не просыхает, но смирный, аккуратный. Вы свово председателя ловите, нечего безвинных тягать. Мой Иван федорыч в бригадирах тогда не ходил, его за пьянку-то с должности разов шесть сшибали. А что пьет – сами разберемся, накажем и вкатим куда следоват! А вас не касаемо, не пугайте! Тоже мне, благодетели. Оставьте-ка его в покое подобру-поздорову, нето не погляжу, что из города начальство – и на вас управа найдется! Думаете, коль деревня – так не ухо, не рыло?! Ошибаетесь очень, гражданин следователь… Чего? Как сказала, так и повторю – граж-да-нин! Не трожьте Ивана! Как это – и не собираетесь? А чего волынку развели? Молчите?! Вам козел отпущения нужон, стрелошник?! Считайте, что на этот раз мимо проскочили. Чего? И пойду! Пойду, тока и повыше вас начальствие сыщется. Чего? Доброго здравьичка, гражданин… Чего? И вам того же желаю! А то больно дерганные все… ага, покедова!


Из рапорта:

«…К дознанию приступил. Опрос первой группы свидетелей к прояснению дела не привел. Считаю необходимым срочное задержание бывшего директора совхоза „Вперёд!“ для выяснения обстоятельств… Прошу разрешения задержаться в с. Чугунки еще на два дня. Старший следователь С. Т. Серегин».


Семен Никифорович Грибов, инженер, Москва:

– Я вас внимательно слушаю… Ах вы меня, понял. Кирилл Сергеевич мой друг, один из самых, можно сказать, близких, со студенческой скамьи мы с ним… Ему? О чем? Не понял, ах об этих самых Чугунках? Ну как же, говорил. Да вы знаете, так, между делом, в шутку. Сидели мы… что? Понятно. Он замначальника управления. Да, в министерстве, чем-то там по сельскому хозяйству заправляет, я как-то и не пытался вникать, сами понимаете, в дружеском кругу тем хватает. Да и про тот случай я ему как про курьез рассказал… Да что вы говорите? И большое хищение? Да-а, кто бы мог подумать! А ведь представлялось – так себе, пустяки, шуточки. Это надо же! Как оказался? Да отдыхали мы там с женой – с финансами в этом году не рассчитали, да и стенку новую купили, вот потому и решили: подешевле чтобы – к родственникам в деревню… Что? Нет, родственники ее… А вы, надеюсь, на работу сообщать не будете? Ах вот что! Нет, мне по роду службы верить в такие вещи не положено. Там разберутся, вы понимаете? Нет?! Да ну что вы! Какая банда! Какая мафия! Да разве будет преступная группа маскироваться под этих… Хотя, чего только не бывает на белом свете, ведь им перебросить к себе на другой конец Галактики какой-то там… да им же раз плюнуть! Впрочем, в таких вещах нам, мелким сошкам, разбираться не положено. Вот поступит указание сверху, с визами, со сроками, чтоб по плану все – тогда составим соответствующую документацию и приступим. К чему? А к чему скажут, к тому и приступим! Но если не для протокола – скажу: слаб человечишка еще, слаб и ничтожен, и коли там кто-то есть, не дай Бог, конечно, то лучше нам всем молчком, тихохонько, будто не видим ничего и не слышим, авось и пронесет! Ведь если б они нас за горло хотели бы, так мы и не пикнули, так-то! Не верю? А кто говорит, что верю?! Ни в коем случае! Вот будет указание, тогда поверим!


Снова Коровин, он же Курым:

– Вы на супругу мою не обижайтесь – с норовом баба. Да чего с нее взять – они щас все такие. Не обижаетесь? Вот и ладненько! А я, прям-таки, изволновался весь, ведь ежели не остановишь, она такого наплетет-накрутит! И сама после совестится, да-а. Сладу нет! Вы бы ее, того, суток на пятнадцать, а? Чтоб общественность продыхнула малость. Что? Не-е, я человек серьезный. Щас все по порядку, только один вопросик. Можно? А вот почему, товарищ следователь, эти… ну те, кто… скажем, в районе, ну вы понимаете, – ведь не может быть, чтоб не знали, кто за что отвечает? Ах, в другом месте. Стало быть, по заслугам все? Это хорошо. А нас, стало быть, просто так, мол, для сведения чтоб? Лады. Только какие мы очевидцы? Не понимаю! Да вы не сомневайтесь, я нынче в форме – все как есть выложу. Значит, приехал к нам, тоисть не к нам, а к Фоминым, соседям нашим, из городу Семен этот, с бабой своей. С виду человек как человек – руки-ноги на месте, немолодой – лысина с полстола вашего, здоровый… И на тебе – день проходит, другой, третий – а он сухой, трезвый тоисть, так, что абсолютно! В отпуску, это я разобрало: нет, думаю, я тебя, доцент, насквозь вижу – хочется тяпнуть, ой как хочется, да, видать, жена. Только, думаю, мы это дело обойдем – на то у человека и голова. Издалека стал подъезжать: то поздоровкаюсь лишний раз, то спрошу у Фоминых чего для козяиства, а сам – то да се. Короче, столковались мы с Семеном этим, доцентом или инженером – не разбираюсь я, и пару раз даже в чайной по красненькому вдарили. Он мне про город, я ему, стало быть. про деревню. про совхоз наш. Все очень ладненько. Ну и предложил я ему: поехали, дескать, комплекс наш поглядишь?! Вам-то я скажу – для отводу глаз все это было, да просто душа на простор рвалась, подальше от жен этих! И для его бабы причина: мол, хочет, городской человек, инженер все ж таки, с комплексом животноводческим ознакомиться, знаете, с этаким комплексом-гигантом, как по телевизору говорят, промышленным центром животноводства. Что? Знали, как же не знать, не первый год в селе-то. Но ведь я говорю, зацепочка нужна была. И кто думал, что этот Семен настырный такой… Да я ж разве и сам-то верил, разве ж брал в понимание, что эти, которые на комплексе безобразить начнут?! Ведь у нас как? У нас везде и завсегда порядок, и чтоб ни-ни! Ты хошь зеленый, хошь лиловый в яблоках, а коли нажрался… пардон, стало быть, коли перебрал малость, так иди себе по струнке и никого не трожь! У нас народец-то смиренный, тихий, но ежели заведешь, так… Что? Да никто ему не говорил ни хрена! Ведь дело такое, что не поверит никто, тут самому надо видеть, своими гляделками-то! Чего-о?! А и то, правда, правда ваша, гражданин… я вот о ту пору промеж его так и прошел! А ведь я ему говорю: «Стой, гад, стрелять буду!» Тока ведь мне стрелять-то не из чего! Ну а как пошел, так насквозь и прошел. Оглядываюсь – а его и нету! Улетел уже! А откуда я знаю – куда?! Раз с Луны, значит, на Луну и улетел! Чего?! Так тож не зеленый был! То был бледный как поганка лесная! Но натуральный! Тут врать не стану – как в натуре, похож! Я такого лет аж десять еще назад на картинке в какой-то книжке видал. Так что – он! Вот я и подумал: а не Григорий ли это замаскированный, председатель, тоисть? Я б его на вилы взял, дак вил-то у меня нету. Можно было бутылем садануть по кумполу… Но ведь жалко же, гражданин… ой, прошу прощеныща, товарищ вы наш дорогой, жалко бутылем-то, у меня там еще на донышке чуток плескался. Но вы это дело бросьте, не путайтесь! Тут не с наганом и протоколом надо, а с крестным знамением да святой водой, говорят еще – осиновый кол помогает… Чего это вы пишете-то?! Не надо! Вы лучше про Семена пишите да про Гришку-председателя! А про эти шуры-муры не надо! Мне хоть кто, хоть ты шайка-лейка, хоть гангстеры с Америки, хоть с Луны делегация, нам мешаться не след! Ведь кого резать станут да утюгами жечь? Кого, я спрашиваю?! То-то, у кого язык длинный! А мы передовики, нам болтать лишнего не положено! Наше дело механизацию труда подымать и гнаться за кем укажут по части надоев! Так-то! А с Семеном этим, лысым, мы и поехали. Но не сразу!


Грибов, там же, в Москве:

– Если бы не сосед мой заводной, так и не видать бы этого безобразия. Вот чудной мужик попался! Мне б на бережочке с удочкой посиживать, а он заладил свое, как пластинка заевшая: мол, поехали, комплекс, комплекс, комплекс, современное производство… И все говорил, дескать, одного жаль – ехать далековато, глядишь, целый день уйдет. Ну и допек наконец. И откуда у меня интерес какой-то появился, я ведь от сельского хозяйства, чего скрывать, далек очень, но так получилось… Договорились, собрались, а на следующее утро, спозаранку, сосед мой на мотоцикле подкатил. Жена с собой провизии собрала, проводила. Поехали. Только ехать нам долго не пришлось – сразу же за околицей у стожков останавливает он мотоцикл и говорит: мол, перед дальней дорогой перекусить не помешает. А сам достает из ватника бутыль с самогоном. Я не слишком пространно? Нет? Ну так вот…


Виталий Кузьмич Сенной, зоотехник Чугунки:

– Извините, все дело в том, что накануне Курым, то есть Коровин, бригадир бывший, в очередном мероприятии не участвовал. Каком? Знаете, у нас так повелось, что после сева или еще какой ударной работы премию дают. Жены, конечно, денег этих и в глаза не видят, не в том суть, традиция, знаете ли, даже саму премию не иначе как «на пропой» называют. Я, когда сюда попал, тоже удивлялся. Потом привык. Ну, а как премия, так сразу после работы, хм-м-мэ, – мероприятие. Вот и в этот раз… или не надо об этом? Надо? Ну тогда я дальше, а то вроде бестолковщина какая-то получается. Да чего там, если б не было мероприятия в предыдущий вечер, я б ни за что не попал в компанию с Коровиным. Но уж так получилось, что утром я оказался в том самом стожке, где они первый привал устроили, ну и понеслось…


Мария Коровина, там же:

– Вы уж зла не держите на меня, товарищ начальник, я от сердца, не просто так. Только зачем мешать мово Иван Федорыча со всей этой компанией хулиганской! Он даже если примет чуток и поболе, так смирнее ягненка, только песни поет, да и то вполголоса, чтоб не потревожить кого. Что? Знаю, знаю надоела вам со своей болтовней бабской. Только и те, другие, не лучше. Вот вы послушайте да запишите, как они тут работают. Намедни, как раз до поездки Ивана на комплекс, пропойные деньги, что за ударный труд дают, наши мужики по ветру пускали. У кого хотите спросите! С полудня в дымину все как один, а к вечеру, как стемнело, значит, понесла их нелегкая на кладбище – так там такой мордобой устроили, что, прости господи, перед усопшими стыдно! Мой Иван их разнимать бегал, а сам ни-ни: ни стопочки, ни глоточка! Так ему самому накостыляли! Особливо зоотэхник наш, Кузьмич, уж не знаю, за что отчеством кличут – шалопуту едва под тридцать, а и он туда же – ни одной премии не пропустит. А с налитых глаз больно свиреп бывает, под руку не попадайся! Да и вообще, дурной он, вот что я скажу, дурной. Только не в этом дело. Иван-то прибежал, с фингалиной, правда, под глазом, но тверезый, молодцом. А вот сейчас разобъясню – к чему это развела так длинно. Вы сами только прикиньте – каких ему, Ивану, трудов стоило в празднике себе отказать? А он смог, пересилил себя. А все потому как совесть у него. Ежели б не он, так и по сей день никто б ни сном, ни чохом не ведал о комплексе этом. Ведь Иван-то не зря повез туда инженерика московского, не зря! А потому как не мог он терпеть безобразия в совхозе родном! Вы это у себя в блокнотике-то отметьте. Ежели б не он!.. Что? Да на моем веку восемь председателев, или, как их там, директоров этих, сменилось. Неспроста все! Как машину-то себе наживут, да мебеля, да одежды ворох, да еще кой-чего – так и поминай как звали, тю-тю! Чего? Это я к тому, что город-то далеко, а они тута, поди-ка, попробуй, спроси с них! Такого смельчака поискать придеться. А вот Иван мой нашелся, первый, поборол себя, преодолел, одно слово – подвижник! Он их всех на чистую воду, вы не смотрите, что смиренный такой. Чего? Ага, все, как ни на есть, правда святая. А вот скажите, товарищ следователь, ему этот поступок-то благородный зачтется, а? Чего? Ну, потом так потом… А мужики те после побоища кладбищенского всюю-то ночь по деревне плясали да песни горлопанили, мирились, значит. Только под утро и смолкнули, родимые, чтоб им околеть. А вы слушайте, я уж кончу сейчас. Понятно. Вы уж расстарайтесь – хоть одного, хоть Гришку-председателя словите, доколь же можно. Ладно? Чего? Пошла, пошла я. Еще раз прощеньица просим, будьте здоровеньки, товарищ начальник, до доброго свиданьица, а ежели я вам… так завсегда!


Снова Грибов:

– И тут из стога самое натуральное пугало вылезает: глаз не видно, на голове такой же стог, только поменьше, руки-ноги трясутся. Коровин даже позеленел весь, стакан в руке ходуном ходит, по лбу пот катит. Но быстро опомнился и говорит: мол, думал, до горячки допился! Это он под нос себе, а потом уже мне: «Так то ж зоотэхник наш, Кузьмич!» А Кузьмич этот, парень еще совсем, отряхивается, мычит, руками ворот рвет, а сам с бутыли глаз не сводит… Что? Да нет, он, по-моему, к делу отношения не имеет, это я так вспомнил, для связки, знаете ли, память – собьешься когда, путать начинаешь, а тут серьезный факт, хочется, чтоб все объективно было. Можно? Тут, конечно, и я слабину дал, поддался уговорам – выпили мы ту бутыль, для зачину, как Коровин приговаривал. Здесь и Кузьмич на человека стал похож, заговорил членораздельно. А я им про комплекс: дескать, поехали, раз собрались! Вот и поехали – Кузьмич в коляске, как ослабленный, ну а я на багажнике. Только до комплекса оказалось еще ох как далеко!


Районная газета «Заря»:

«… нет ничего удивительного, что неопознанные летающие объекты посетили наконец-то после долгого пребывания в местах экзотических и удаленных, и наш район. Ведь как известно, район находится по основным показателям на одном из первых мест в области… Не ускользнули пришельцы и от пытливого взгляда юных натуралистов восемнадцатой младшей школы. Мы приводим отрывок из беседы нашего корреспондента с одним из очевидцев-юннатов:

– Вова, так кто же все-таки это был? Припомни хорошенечко, и знай, от твоих слов судьба всего человечества зависит. Ну?!

– Это были они.

– Точно они?

– Точно!

У нас нет основания сомневаться в правдивости показаний пионера, отличника, общественника. И это лишь одно из множества свидетельств. Да, мы можем сказать прямо – свершилось! Человечество тысячелетиями ждало этой встречи! Распахнем же свои гостеприимные объятия пришельцам из глубин Вселенной и явим им наше традиционное и хлебосольное радушие! И если в Филадельфии и на Багамах для посланцев доброй воли из иных миров не нашлось места, то наш район, получивший в позапрошлом году переходящее знамя, не ударит в грязь лицом и протянет руку дружбы братьям по разуму! Ознаменуем же долгожданную встречу ударным трудом на полях, в цехах и лабораториях, соберем небывалый урожай и установим невиданные рекорды! Труженики Земли – Путникам Вселенной!»


Курым:

– Я их еще тогда разглядел! Чего?! Да точняк, вот как вас видал! Стоит один и меня пальцем манит. А палец – как хобот у слона, тока поменьше малость. Буркалы навыкате, сам дрожит, переливается, трясется… Я Семену в бок кулаком, дескать, гляди, вот они, объявляются, а на ухо: давай, говорю, окружать! Будем, говорю, брать живьем! А зоотэхник наш, Кузьмич, тоисть, его за рукав тянет и мычит, дескать, тоже вижу! Я это так понимаю! Ну он-то ладно, он еще со вчерашнего окоселый, а после бутыля и вовсе поплыл. Но я ж тверезый, как стекло! Я ему по кумполу, Кузьмичу, тоисть, и в коляску! А сам каменюку поднял, да как в его брошу, в зеленого! Не поверите, гражданин… И камень насквозь прошел! Это ж неспроста! Это ж не бывает так, чтоб случайно?! И я тодысь прошел, и камень пролетел! И все мне стало ясно как белым днем – есть, думаю, ты, падла! есть, существуешь! Ведь совпадений же не могет быть, так?! Ну и я на него с кулаками, с матом, с ором! И что ты думаешь, подтвердилось! Живой! Настоящий! Я на него, а он от меня в две стороны! Прям разорвался на две полы, да как сиганет – и туда, и сюда! Я Семену кричу: «Лови! Держи! Хватай!» А он стоит олухом, даром, что городской! Так и упустил. Ну ладно, я долгото не печалюсь. Покряхтел, покряхтел, сам за руль – и тока пыль столбом! А этот, Сема-то, еще ехать со мной боялся! Я его спрашиваю: «Ты чего?!» А он жмется, косится. Ну я и скумекал – не меня ты боишься, а этих, трясущихся, меня чего бояться-то?! Во как бывает! Значит, видал! А ведь молчит, рта раскрыть боится! Да кончай ты уже писать, загубить, что ль, всюю семью мою удумал?! Чего-о?! Да ладно уж, пиши – теперь беды не миновать! Я те точно скажу, нашенские-то мужики почитай все их видали, а они народ матерый, дошлый, они врать не станут, это тебе не городские!


Зоотехник Кузьмич:

– Не хотел говорить, но от себя, видно, не уйдешь. Я вам все как есть расскажу, но убедительно прошу – ни имен, ни фамилий, ни прозвищ не надо, узнают – мне не жить! Что? Нет, не преувеличиваю! Все крайне серьезно. За мной уже давно следят… А-а, была не была! Мы бутыль-то Курымову тогда распили. Ну и у меня в мозгах просветлело сразу. Они думали, я отрубался, увял! Нет уж! Я только в себя и пришел тогда. Но вида не подаю! И вот… вы слушайте, только я последний-то слоток проглотил, как гляжу, вылезает из-за мотоциклега – зеленый, трясущийся, а сам по земле стелется, переливается, вот-вот подберется. Не-ет, шалишь! Я глазато прикрыл, дескать, ничего не вижу, ничего не понимаю! А сам в щелку глажу. А они с Курымом шепчутся, и с городским этим, облезлым. Пошептались, пошептались, сговорились, видать! Что? Да нет, вы слушайте, все так и было, с места не сойти! Тут Курым с облезлым и побежали в тарелку… Как? Была, конечно, была! Я ее как ваш стол видел, вот, рядом! Только зачем, думаю, им тарелка, чего они на ней воровать собираются? Что?! А для чего ж еще?! Тут всякий, у кого чего есть, на том и тащит-тянет! И эти не дурнее! Только они влезли, тарелка-то и растворилась… Я думаю, на комплекс, куда еще! А зеленый меня кулаком по голове – как даст. И в коляску! Тут еще один подскакивает, и сверху. А первый-то – за руль, и газу! Что мне делать – дежу, притворяюсь упившимся, а сам как вчера родился, только в башке пусто и гудкт. Тут мы и взлетели…


Следователь Серегин, по телефону из главной усадьбы совхоза «Вперед»:

– Сидоров? Не слышу! Чего?! И тебе привет. Ну чего там? Ни хрена?! А у меня карусель сплошная, я уже осатанел от всех этих Курымов и Кузьмичей, не иначе как в психушку мечу! А по делу – ноль! Не-ет, тут пускай особая комиссия узелки распутывает, тут, похоже, не по нашему ведомству… Чего?! Не слышу! Григорий где?! Не сбегал?! Да ведь розыск объявлен! Да что ты говоришь! На Енисее?! Прорабом?! А зеленые где?! Тьфу ты, заболтался! Да откуда тебе знать! Не-ет, старина, тут дела поважнее, это тебе не за карманниками бегать, тут мы на такие сферы выходим, что аж дух захватывает! Это, брат, уже не международная мафия, а межпла… Ладно, я тебе потом расскажу, если, конечно, цел буду! Меня тут местные мужички каждый вечер с собой берут… Куда?! В засаду! А ты думал! И я по-перву ни черта не видал! А со второй недели… Чего говоришь? Да я про эти мелочи и думать забыл! То же мне, хищение! Да где у нас хищений нету! Тут целый комплекс… Ну ладно, не веришь – не надо! Мне в засаду пора! Мужики ждут! Им одним не осилить, то есть, это, не уследить! Ну давай!


Дед Гараська, хуторок за Чугунками:

– А ты слухай и не встревай, куда нипопадя! Мене с того году девятый десяток пойдет, я, паря, и не таких видывал. А не хошь – вот те бог, вот порог, усек? Я завсегда тута живу, а все про всех знаю. Не чиплялся бы ты к людям-то без нужды! Чего? Да я и не обижаюсь. Ну вот скажи – и чем это оне тебе досадили? Ты, паря, погляди-кось лучше, какой Гришка-директор себе домину отгрохал. А-а?! Так у его шабашники из городу полгода пупы драли. А ты – Курым, Кузьмич! Чего?! Это он для тебе, паря, Коровин, а для мене – Курым, вот и разговор весь. Не хошь – не слухай! Ранехонько за компликс ентот взялися-то, поперву за человека бы надоть. Вот тако тебе мое слово. А ты смекай! У нас присказка така есть: по ленивой сохе урожаю не будет! Чегось? Щас поймешь! Это када день светлый по тринадцать часов, дык то ленивая соха – сей не сей, хоть в самыя передовики заделайся, а урожаю-то, хлебушка не дождешьси. А када денечек за четырнадцать часиков перевалит, дык то – резвая соха, можно и за дело браться. Не понял – к чему? А к тому. паря, кумекать надоть – всему свой черед. Ты вить небось думашь – старый пень, плетет что ни попадя, да? А я те скажу – не с компликсов начинать-то надо, а с тех, паря, кому их делать поведено. Сам понимать, я не про работяг, те сварганят… Слухай, слухай! Чего-чего? Как это не знали?! Все знали, одним миром живем, паря, это не у тебя в городе. А Курым, Кузьмич и ентот городской щуплый в самый раз в тот день ко мне и подкатили. Мечи, говорят, дед Гараська, карасей с печи на стол! Ну я, понятно дело, гостю рад – старуху в погреб за самогоном. Ты не гляди, что я сморчком таким, я ежели чего – наравне с молодыми замогу! Вот и уговорили мы за беседушкой четверть…


Центральная газета «Вечерняя правда»:

«С каждым днем, с каждым часом поступает все больше и больше абсолютно достоверных сообщений из Совхозовпередовского района. Неужели грядет разгадка тайны века? Неужели мы на пороге контакта с инопланетным Разумом? Да, похоже, это именно так! Сотни очевидцев, их зарисовки, рассказы, фотографии неопознанных объектов, обгорелые пятна на месте посадок, десятки неопровержимых улик… Даже если все они окажутся не совсем объективными, то исчезновение гигантского суперкомплекса, существование которого реально подтверждено во всех документах и отчетах, этого первенца индустриального отечественного животноводства. не объяснимо! Наша цивилизация пока еще не создала достаточно надежных средств, которые могли бы переместить многомиллионное гигантское сооружение, не оставив практически и следа на месте его пребывания! Тут и скептикам пора призадуматься. Только исчезновения океанских лайнеров и эскадрилий самолетов в районе Бермудского треугольника может сравниться по масштабности с похищением пришельцами супергиганта отечественного животноводства… в район высадки инопланетян начинаются массовые паломничества советских и зарубежных туристов. Есть над чем задуматься служителям нашего ненавязчивого сервиса. Впрочем, они уже опоздали, одна из ведущих мадлайзийских фирм предложила продать ей весь район с окрестностями – в местных советах идут бурные дебаты, сторонники прогрессивного сотрудничества и международного разделения труда, судя по всему, одерживают верх! Мы рады приветствовать мадлайзийских друзей на нашей щедрой земле! Наш соотечественник из-за океана, известный скульптор Арнольд Малознакомый, предлагает бесплатный проект для установления в месте высадки пришельцев за счет совхоза „Вперед!“ полуторакилометровой памятной стеллы. Посельчане с радостью и благодарностью примут этот щедрый подарок! Мы все низко кланяемся нашему прославленному земляку! Да, давно пора вливаться в международное сотрудничество и выходить на межпланетный уровень…»


Зоотехник Кузьмич:

– …а спланировали мы прямиком на полянку, там еще хуторок такой, и дед Гараська живет, то ли партизан бывший, то ли петлюровец какой, никто не помнит, короче, в гражданскую сабелькой помахал вволю, народцу покрушил – и не счесть, крутой стариканище! Хотите верьте, хотите нет, а я сразу приметил – дело неладное! Недаром про деда Гараську говаривали, что с нечистой силой водится! Народ, он врать не будет! Чего?! Корв Є вапбҐвбпоче, спланировали мы у самых ворот, стоим… А я опять глаз приоткрыл – мать честная, призраки эти зеленые-то уже обратно перекинулись, заместо их на мотоциклете Курым и городской облезлый сидят! Я если раньше и сомневался в чем, думал, мерещится, или сам чего понапутал, так теперь усек – все точно! сговор у них, одна банда! Судите сами все честные мужики где были до того, а? Не знает?! На кладбище, в засаде! Все, в ком совесть еще жива была, пропойные деньги собрались сообща пропивать! А эти?! То-то и оно! Пишите, пишите… Чего это у вас рука так трясется? Может, самокрутку? У меня всегда с собою… Ну вот, дело житейское, теперь-то полегчало, а? Да мы теперь с вами как комиссар Мегрэ со своим любимым помощничком, мы ж все тут пораспутаем, всех на чистую воду! Чего?! А-а, вот и смотрю я по сторонам-то, а кругом пусто и темно, и дверь в Гараськину избу… Я-то еще постоял, постоял, да и зашел… А там! Не поверишь, Сергей Тимофеич, ни за что не поверишь, Серега! Давай еще по чутку, а? Ну давай! Твое здоровье! И-эх, зараза! Как водичка льется, никакого вкуса, я так думаю, разбавляют, а, Серенька?! Чего?! Ну лады, по порядку… Захожу, а там темень несусветная и лучина горит! Стол темный, низкий, выскобленный. А образов-то в углу и нету! Я сразу и смекнул, что к чему. Поворачиваюсь, а за столом сидит дед Гараська, как есть, в скафандре и шлеме на башке. А рядом, рядком-то, двое зеленых один другого страшнее. Тот, что слева, в фуфайке, по-вашему, в телогрейке, а справа который – облезлый какой-то и в очках. Но зеленые! Глазища – во! Носяры – во! На лапах по семь пальцев… а может, и по восемь. Сидят, значит, выпивают, и на меня буркалы пялют! А у меня – пот по спине, стою – ни жив, ни мертв! Тут мне Гараська и говорит, эдак глухо, из-под шлема, коль оклемался, Кузьмич, так садись с нами! А сам крышечку сверху, что на шлеме-то отвернул, взял двумя руками четверть целую, да и вылил себе в шлем. И рот разинул, сосет, значит! Я гляжу – точно! уровень-то самогона в шлеме этом прозрачном все падает да падает, пока до самого донышка не дошло, пока все, значит, не вылакал! Ну, вот ты и выдал себя с головой, думаю, нашенские разве так пьют?! Никогда! Точно, пришелец! Деда Гараську убил, труп в погребе сховал, а сам со своими злыднями за столом сидит! А он будто мысли мои прочитал и говорит под нос: «Кузьмича – в подпол! Пущай охолонется малость!» Во как! Ну тут-то я и вырубился! И ничего на пользу страны и государства от злоумышленных рож так и не выведал… Ну чего, вздрогнули, что ль! А-ах! Хорошо пошла!


Грибов, в Москве:

– А я выступаю за международные связи! Целиком и полностью приветствую, разделяю во всем… В чем? А в чем надо, в том и разделяю! Мы завсегда, как выражался мой сельский друг Курым, одобрям! Сам? Самто?! Нет, не видал! Но местные видали. Они в ту ночь, когда кладбищенское побоище было, чуть не уловили двоих зеленых – промеж могил мотались. Что? А где ж им еще прятаться, они выбирают самые безлюдные места! Да вы не беспокойтесь, там сейчас тихо. Я ведь когда отбывал, как раз и приезжала делегация с сопредседателем Нижней Мадлайзии, запамятовал, как звали-то его, ну да неважно, вы должны знать. Так вот, они совместно и план приняли к исполнению – чтобы в народе беспокойства не было, кладбище то к майским праздникам заасфальтировать и сверху клуб-дискотеку для сельской молодежи, для культурного времяпровождения! Мы с Курымом – одобрям! И народ вышел с лозунгами в поддержку, делегацию хлебом-солью встретил и проводил, пирогов им в дорогу напекли. Было недовольство поначалу, было, чего скрывать… у них нравы свои, к нашим нецивилизованным местам непригодные пока, до развития, то есть, нашего. Они в план-то застройки рядом с клубом-дискотекой публичный дом вписали. Ну и деревенские бабы, особенно старухи, манифестацию устроили, а Курымова жена так и голодовку даже на крыльце дирекции совхоза! Но как им партнеры по совладению землями и угодьями рассказали, что в бордель-то будут пускать только за валюту, туриста привозного, так они тут же и поуспокоились все, разошлись – и впрямь, ну откуда у их мужиков доллары и франки?! Сотрудничество и разделение труда – большое дело! Это их изнеженные туристы пускай в борделях разлагаются, а наш мужик – он в поле должен, землю подымать! Не-ет, туристы, конечно, не из-за баб приезжают, им пришельцев подавай, экзотику! А бабы на подхвате, в обслуге. Вот от Курыма, то есть, от бывшего бригадира Коровина Ивана Федоровича, письмецо на днях получил. Так он пишет, что предприимчивые мадлайзийцы и мужиков наших неграмотных и неспособных к делу приставили, да! Они сейчас вроде сталкеров, смотрели фильм-то?! Нет?! Они сейчас туристов в зону водят! Да не в ту зону, о какой вы подумали, там у них лагерей и профилакториев нет! В зону высадки! Вот! А зоотехник Кузьмич пропал! Только теперь все это не нашего ума дело! Теперь это надо с ихним представительством в Москве выяснять… Мне? А кто ж мне визу выдаст туда! У меня конвертируемой валюты не имеется!


Курым:

– … так и просидели у деда Гараськи, значит, почти до вечеру! Уж темнеть начинало! Славненько так посидели! Тока Кузьмич всю беседу портил! Все вылазил из-под стола, а потом и из подполу, да ловил кого-то по избе! Бегал, гонялся, руками махал! Я ему – Кузьмич, едрена-матрена, да тут же нету никого, они ж все там остались, на дворе! Да еще у комплексу! А тут нету! А он все норовил деда Гараську за грудки схватить, все допытывал, на какую державу он, значит, работает! А опосля взял бутыль из-под бормотухи, как закричит: «Я те шлем-то раскурочу!» И по кумполу деда! Тока ведь того и шашкой не возьмешь, он мужик тертый. Он Кузьмича разом угомонил и опять в подпол на прихождение в чувства! А Семен-то этот, сам лыка не вяжет, весь зеленый сидит, не хуже пришлецов, а туда же – поехали, мол, да поехали! Всю беседу задушевную спортил! Поехали комплекс, значит, смотреть! Привязался, сладу с ним никакого! Сергей Тимофеевич, вдруг сердешный, ну ты мне-то веришь, а?! Мы ж с тобой не одну бутылянку в разговорах опустошили, знаем друг друга, знаем и уважаем! Ну я ж ему от всего сердца, от всей души, начистоту – Сема, мать твою перемать, да какой там к хрену комплекс! ты же, говорю, здоровенный мужичина, вон лысый весь уже, а без понятию! да там, говорю, отродясь ничего не бывало! два кола да яма, вот тебе и весь комплекс! Чего?! Да пиши уж теперь всю правду, Серега! Нам кого прикрывать?! Некого! Всее начальствие разбежалось! А мы отчеты и справки не составляли! Да и кому они на хрен сейчас нужны! Бона, вчерась наезжал нашенский сопредседатель зоны, да ты его ж знаешь, он же из тутошних, бывший председатель, его тсперича Григорий-сан кличут… Чего? Ну у них так заведено! Не нам их ихним обычаям обучать! Наше с тобой дело сейчас по стакашку, чтоб внутрях все пело! А там разберутся кому надо! Я вона седни трех туристов-буржуинов по всему-то лесу мотал, головешки им показывал, следы, стало быть, посещения! Ну ты сам подумай, дурья башка, ну ежели бы не было никого, ну за каким бы они хреном приезжать бы стали?! Есть, Серега, есть! И ты обязательно увидишь! Ну, тяпнем по чутку!


Мария Тимофеевна, жена Курыма, село Чугунки Мадлайзийской свободной зоны:

– Здрасьте, товарищ следователь! Да вы никак спите? Чегой-то с вами?! Устали, небось?! Да-а, все работаете, работаете, ловите жуликов проклятущих нам на радость… Ой, да вы не падайте, ну чего это вы! Я ж по делу! Чего деется на селе-то! Ищо никогда такой райской житухи не было, эй, не слышите, что ль?! Вот я и говорю! Эти наши благодетели-то понавезли товару, хоть задницей ешь! Бабы с ума посходили! И без очередей! Развалом! Бери, чего удумается! Жаль рубли наши деревянные не берут ни в какую, но это не беда! Вот ведь умные! Вот ведь дошлые! Такие завсегда человеку помогут, даже голи самой перекатной! Чегой-то?! Да нет, у них там автобусики такие, заходишь, двести граммов сдал – тебе талончик, еще двести – еще талончик! Чего-чего?! Не мочи же! Но я вам скажу работают аккуратно, чистенько, без боли, все по-ихнему, по-цивилизованному! А мужики третий день от радости пляшут по всему селу, горлопанют, ой-ей-ей! Благодетели-то им третьего дня пять рефрижераторов самой ядреной бормотени прикатили! По бомбе каждому для затравки бесплатно! А потом – только успевай получать: сто грамм – бутылек! еще сто еще бутылек! Праздник на селе, милай наш! И не знали, что до коммунизму-то доживем! Вот, дожили! Да чегой-то ты все со стула сползаешь, милай?! Ты сиди, тебе не положено. Я понимаю, что с устатку, служба такая! Вот оно как! Я тебя все спросить хотела, мому Ивану Федорычу за раскрытие чего будет-то – премия, аль грамота?! Как чего? А кто про комплекс-то тебе доложил, что его и строить-то не начинали, что все на бумажках только и было, ай?! Это все он, все его заслуга! Такой мимо не пройдет, такому до всего заботушка есть, своя, кровная… Ой, сказала да и вспомнила не к месту! Всем-то в пользу идет, а мому Ванюше – ну хучь плачь! другие-то розовеют, наливаются, сосед вона аж свекольный ходит, а мой позеленел совсем! Может, его эти пришельцы обкрутили и сглазили, а?! А ведь какой мужик, где непорядок, он тама первый, на себя берет, не дожидается! Совесть он наша и честь! Ты б отписал, что ли, чтоб ему на родине, тоисть, тута, в Чуганках, бронзовый бюст поставили, а? Как за что?! А где ты у нас героя лучше найдешь?! Нет, ты пиши! А там как решат. Хотя… мене тут давеча наш председатель бывший, ну ты ведь знаешь, Григорий-сан, сказанул, что, дескать, теперя все те порядочки на нас не распространяются. Только я не поняла, ой, бестолковая же баба! Да и как его поймешь-то ведь совсем Гришка ополоумел, он ведь теперя с таким японским акцентом говорит… каким-каким? а я и говорю, мадлайзииским! Что его ни разберешь, самурая проклятущего. Только я тебе вот чего скажу, милай, он ведь и этих обкрадет, да-а, обкрадет и сбежит опять на Енисей, аль куда подалее! Ой, жалко, мадлазайцы-то эти – маленькие, приветливые, все улыбаются. Обкрадет он их, супостат! Ой, гляди-кось, да не туда, не в печку! Гляди в окно – нет, они нас точно просветят, уму-разуму научут, это ж культура, цивилизация! Вона еще фургон водяры пригнали. Спасители! Ну я пошла!.. постой, милай! Так я ж тебе про главное-то забыла! Да ты с полу-то поднимися, Сергей Тимофеич, неудобно ж на полу-то писать! Ну ладно, слушай! Вот все бабы языками мололи: пропал наш красавчик, пропал зоотэхник Кузьмич, украли пришельцы Кузьмича… балаболки чертовы! Объявился родимый, объявился-я!!! Утресь по лесу иду, через лог, что у Краюхина, срезать, стало быть, решила, так до дому быстрей, от сестры я шла, с обновкой к ней ходила, похвастаться… И вдруг из бурелома леший, вылазит, я в крик! А он на меня! Медведь не медведь, и на человека не похож! Это ж я потом разглядела – мужик какой-то, одичалый, обросший, глазища ненормальные, в фуфайке на голо тело, в сапожищах наперекосяк, а на голове… Ой, не поверишь, на голове-то у него – банка аж десятилитровая, стеклянная! Ну, думаю, прости Господи, Матерь Божия и Никола Заступник! Это ж – пришлец! Зеленющий, как и сказывали, чистый огурец! Вот щас хапнет, в мешок-то посадит и уволокет на небо. А мне там несподручно, у меня тут корова недоена со вчерашнего! Я его перекрестила, кричу: «Изыди, дорогой ты наш брат по разуму! Тута своих хватает! Изыди к едрене фене! Не то осиновым колом перекрещу!» А у самойто ни кола, ни ладанки! А он на меня корягой машет, бурчит, мычит, грозится чегой-то, а потом корягу эту к плечу приставил и говорит: «Испепелю в угли! Как посмела на инопланетную базу прийти?!» И матом, матом! Я тогда-то и признала только, за голову схватилась, батюшки-светы! Да это ж зоотэхник наш, Кузьмич пропавший! Совсем свихнулся малый! Ну, я корягу-то вырвала, да по банке – хрясь! Она вдребезги! А Кузьмич бедный перепугался, видать, и деру от меня – с воем, вприпрыжку. И орет чего-то непонятное, дескать, спасайся, вторжение начинается, все погибнем, мол, сам бежит, а орет, обложили! Ну, я его перекрестила еще разок, в спину, думаю, или рехнулся парень или впрямь в контакт вступил… С кем? Да с этими, с зелеными, с кем же еще! Как нет?! Все говорят, что есть, а ты заладил одно – нет да нет! Против миру нельзя, Сергей Тимофеич, люди-то зря не скажут! Седни, вон, опять куча туристов человек в сто пошла по лесам шкандыбать, их Афонька-сталкер повел. Чего? Нет, это валютные! Сюда теперь невалютную всякую шваль и на дух не пускают! Да встань ты, гражданин следователь, и кончай ты меня за коленки-то хватать! Я те чего, девка, что ли?! Ты ежели чего имеешь, так прямо и говори, рази ж я против?! Где тут у тебя приспособиться-то можно, а? Иль чего, прямо-так будем? Ну давай так! Ох, коварные же вы существа, мужики. Ну давай, давай, чего ты встатьто никак не можешь, подымайся, милай… Нет, стой, не подымайся, вона мой суженный идет, обухом его по башке! Ну ладно, до приятной встречи, побегла я!


Дед Гараська парламентерам:

– Ближе трех метров не подходи, зараз парубаю! Чаво?! Ну уж нет, на то я мово согласья не дам! Я в имперьялистическую неприятелев бивал, в гражданскую в бога-душу-мать контру крошил, я вить и тяперича выстою! Не подходь, стрелять учну! Всех положу рядком! Эй, старуха! Слышь-ка, мать, выкатывай максима! Ложись, едрена канитель! На моем хуторе покуда народна власть! Ложись, говорю! Эй, старуха, командываю – все по местам! Вздымай знамена! Куда-куда?! На антенну вздымай! Щас отстреливаться почнем, всех положим!!! Ур-ра-а-а!!! Чаво? Чаво – не надо?! А я вам чаво говорил?! Ты мене слухай да не перебивай, молод ишо! Неспроста вить я, неспроста, паря, по ленивой сохе – пустое дело! А Гришку-предателя поймаю, на первой осине ему, июде, висеть, так и передайтя узурпатору-христопродавцу! Чаво? Моя масть сбоку припека, тока вить я все-е вижу, паря, ленивая соха-то, ленивая! Чаво-о?! Орудия-я-я, к бою!!!


Газета «Заря стар»:

«Небывалый приток туристов со всех концов света в Чугунки-хауз явление для нас вполне привычное и обыденное. Все больше подтверждений поступает с каждым днем – да, пришельцы рядом с нами, они здесь! И только здесь! Спешите увидеть! Вчера в три часа пополудни был отловлен первый и самый удачный экземпляр нашего далекого собрата по разуму. Пришелец, окруженный отважными парнями из Кентукки, был взят буквально с боем! Операцией руководил сталкер Афонасий, наш местный герой, рэйнджер, отец четверых славных бой-скаутов. В тот же день пришелец, откликавшийся на странную кличку Коузмитч, был заспиртован и выставлен в музее-холле многоуважаемого Григориясан. Известия о поимке первого натурального жителя Сириуса вызвало взрыв интереса во всем мире! К нам в зону спешат миллионы любопытных из разных уголков планеты. В настоящее время с аборигенами, проживающими вокруг зоны Нижней Мадлайзии, ведутся переговоры о строительстве сверхскоростной трансконтинентальной магистрали от Курил до Ужгорода. На пути трассы стоит несколько местных населенных пунктов, таких как Москва, Свердловск, Львов и прочие малоизвестные прожиточные континуумы. Предлагается временно снести их с дальнейшей отстройкой в иных местах, преимущественно, по просьбам аборигенов, за Полярным кругом. Итак, ведущие мировые компании ведут спор – кому же строить магистраль века! Все в Чугунки-хауз! Все на встречу с инопланетными монстрами! С целью удовлетворения духовных потребностей туристов решено перенести туземные монастыри, церкви, колокольни, скиты, и наиболее сохранившиеся усадьбы предыдущей эпохи из окружающих зону областей в саму зону! Из Куала-Лумпура и Копенгагена прибывают первые партии обслуживающего персонала высшего класса! Спешите к нам! Только в Чуганках-хаузе вы сможете провести ночь под куполом тысячелетнего монастыря в обществе зеленых призраков! Чугунки-хауз – Обитель Пришельцев! Чугунки-хауз – сервис экстра-класса! Только здесь вы сможете увидеть несгибаемого борца за победу мирового коммунизма деда Гараську! Бывший махновец и буденовец занял круговую оборону! Этот чудо-герой в одиночку противостоит всем „гидрам капитализма“! Один в окружении империалистических акул! Спешите! Дед Гараська – это Рэмбо Чутунки-хауза! Нигде в мире! Только у нас! Дополнительно сообщаем нашим уважаемым читателям и посетителям, что для вашего удобства, чтобы вы могли себя чувствовать не хуже, чем дома на Гавайях, в Майами-Бич, или же острове Хоккайдо, принято решение затопить окружающие зону земли с предварительным прорытием в них в радиусе шестисот миль натурального океанского дна – сохраняя, разумеется, насыпи супермагистрали – итак, Чугунки-хауз – лучший курорт мира с самыми настоящими пришельцами! Для осуществления проекта предполагается перебросить в район зоны все без исключения реки от Карпат до Курильской гряды! Спешите к нам! Только в Чугунки-хауз вы сможете увидеть и потрогать собственными руками тех немногих уцелевших туземцев, что общались с инопланетянами и даже бывали на их тарелках! Спешите! Сталкер Афонасий-сан ждет вас!»


Курым-Коровин, Чугунки-хауз:

– Ты чего это?! Серега-а?! Серенька?! Ты куды побег-то?! Ведь это ж я, Курым! Стой! Стой, твою мать! Ну че ты, в натуре! Да ты разуй гляделки-то, это ж я, твой кореш забубенный! Не-е, седни зеленых не было, точняк не было! Вот вчера – видал! Как тебя… Один такой, зеленый-зеленый, уселся, гад, напротив меня, ухватил двумя щупальцами за нос – и как даст по лбу! Я ему говорю, не шали, не имеешь правов! А он на стену полез и прям сквозь щель в другую клеть перетек! Вот это пришелец, это я понимаю! Чего? Да принес малость. На вот, держи! Щас, брат, самогонкою-то не разживешься, щас бормотени цельные фургоны стоят, тока мне уж сдавать не хрена, я теперича из жены-заразы цежу помаленьку! На два бутыля нацедил! А бормотень у них знатная! Ну, давай! Хор-роща-а! Душу греит! Ну как, прочухался? Серенька, родимый! Да кто ж тебе выпустит-то?! у тебя ж визы-то нету?! Нету! Ладно, не боись! Я тебя в подполе держать стану! На наш век бормотени хвати!.. а там хоть ты сухой закон объявляй! Я те чего скажу-то, Кузьмич наш, зоотэхник-то, и впрямь пришельцем оказался! Точно! Нет, не вру, вот те крест на пузе! Чего ж его, зазря, что ль, в пробирке-то заспиртовали, а?! Какой-какой?! Большой и круглой, вот какой! Ишь оборотень! Ишь гад! Ну, ладно, давай-ка еще тяпнем! За упокой души этого прихвостня межпланетного авантюризма! Эх, Кузьмич, не поминай нас лихом! Жаль Семы облезлого нету, он бы враз все растолковал. Да ты не плачь, Серенька, у меня подпол знатный, вовек не найдут. А потом я тебе бумагу справлю, авось, и в сталкеры сгодишься… Во как оно обернулося-то! А ты все говорил – нету, нету! Дык ежели б не было, сюда б понаперло стока народу, а?! Чегой-то ты сам какой-то зеленый?! Ой, не нравишься ты мне, Серега, неужто и ты, предатель, с пришельцами спутался! Вижу, вижу наскрозь твою зеленую ненашенскую сущность, нутро твое поганое! А ну, признавайся, нечисть марсианская! Нет, погодь, погодь, давай сперва по стакашку пропустим. Ну-у, вздрогнули?!

### Приходите в гости к нам

> Движимая привязанностью, прилепляется душа и познает страдание.

> Махабхарата

> …кто может сказать, что выследил глубину этих погибших сердец и прочел в них сокровенное от всего света.

> Ф. М. Достоевский

На плечо легла чья-то рука, уверенно и тяжело. Сергей скосил глаз – не рука, а лопата: широкая, натруженная, темная. Он обернулся. Незнакомый мужчина стоял рядом, был печален

– Обознались! – сказал Сергей отвернувшись.

Рука снова вцепилась в плечо.

– Да погоди ты, обозна-ались… – теперь улыбался и рот, губы раздвинули складки, от глаз побежали морщинки. – Смотри получше! Ну?!

Сергей улыбался в ответ, но никак не узнавал незнакомца – изможденный какой-то, явно за сорок, смуглокожий, если не сказать, болезненно жёлтый, испитой, да и глаза странные: и смеются, и вроде бы плачут одновременно. Нет, раньше не встречались. Вот только голос… в голосе было что-то далёкое, что-то возвращающее к юности. А может, и не было ничего. Сергей покачал головой.

Незнакомец вздохнул как-то тяжело, сдерживая дыхание, улыбка сделалась жалкой, кривой и стала постепенно сбегать с лица.

– Ну, как знаешь, как знаешь…

Он вдруг резко развернулся. Сутуля спину и шаркая подошвами, медленно пошёл прочь. Голова была вжата в плечи, немного клонилась набок.

– Стой! – выкрикнул Сергей. – Постойте… Бяша!

Незнакомец застыл и медленно повернул голову. По жёлтой щеке катилась крохотная слезинка, губы подергивались.

Это был он, точно – он, какие сомнения! На Сергея повеяло безвозвратно ушедшим детством, юностью… да и более поздним. Но они же были ровесниками, а этот лет на пятнадцать старше, не меньше. Совсем другой человек. И всё-таки он. Сергей сделал шаг вперед, второй, раскинул руки.

…Он был высокий, широкоплечий. Длинные, вьющиеся кудри, светлорусые с легкой рыжинкой, вздымались высоко над лепным лбом, падали сзади на воротник лёгкими тугими колечками. Смотрел чуть сверху и искоса, но в самом взгляде было столько добродушия и весёлости, что с лихвой бы хватило на пятерых. Он шел с гитарой, будто разносчик с лотком, раскачивая ей из стороны в сторону, немного припадая то на одну ногу, то на другую. И плечи ходили в такт этому движению.

– Опа, опа, жареные раки,
приходите в гости к нам,
мы живем в бараке…

Лихо, с каким-то еле уловимым блатным акцентом. И всегда рядом шли другие ребята, подхватывая припев, разноголосо, но весело. Озирались прохожие – кто с улыбкой, кто хмурясь. Он на них внимания не обращал, шел посреди улицы, рассекая ее, будто волнорезом. Жил он вовсе не в бараке, а в соседнем подъезде Сергеева дома. Правда, в коммуналке, может, и сходной чем-то с бараком. На их семью приходилась комната метров в двадцать пять. А сама семья была совсем не современная: мать с отчимом, дряхлая, неприметная в своем уголке бабушка, он, старший, сестра на пять лет моложе, да братишка уже от отчима, совсем пацаненок. Тесновато дома было, но он там и не бывал почти. Во дворе его знали за отличного малого. Старики, и те, вразумляли чад – вот с кого, дескать, пример-то брать, а вы? Мать Сергея тоже корила сына, приговаривала частенько: «Вон, Славик, что за чудо-парень – где бы ни встретил, всегда сумку возьмет, до самого подъезда поможет донести, вежливый, аккуратный, с малышами своими нянчится, гуляет…» и так до бесконечности: Славик выходил ангелом, а Сергей каким-то обременительным и невоспитанным до предела исчадием ада.

Они знали друг друга чуть не с пеленок, уж с пяти лет это точно. Вместе плавали весной в большом ржавом корыте по огромной луже, которая разливалась во дворе за детской площадкой, вместе катались с ледяных горок зимой… Потом подросли, учились в одной школе. Как-то раз один из местных блатарей, лет на восемь старше, только вернувшийся после очередной отсидки и болтавшийся во дворе без дела, увидал Славку, потрепал по кудлатой головушке: «Ну, молодежь, растете как грибы-мухоморы, еще вчера тока у меня под коленкой проползал, а сейчас – столб! И в кого это только такой кудрявый барашек, а? Отец лысый был, мать – в ниточку, а сынок, прям, бяша, бя-я-яашенька!» Он прихлопнул Славку по загривку, расхохотался, посверкивая фиксой. Но тому, видно, понравилось, что не обделен вниманием таких заметных во дворе личностей. Ребятам он так и сказал; «Кликуха, что надо! Так и будем зваться теперича, ясно?! – проблеял дурашливо; закатывая глаза. – Бя-я-яашя-а, бя-я-аяшенька». Возражений не было – Бяша, так Бяша. После восьмого Славка подался в ремеслуху. Тоща еще только входило в моду новое название, ПТУ, но пэтэушниками ребят, учившихся там, никто пока не называл – привычнее было ремесленники, ремеслуха. Славка говорил, не таясь, что надо побыстрей специальность получить да семье помогать. Институтами себя не тешил, смотрел на вещи трезво. А ведь толковый был на редкость, многим бы сокурсникам Сергея фору дал… да что там вспоминать. Во дворе Славка – заводила, душа общества, на скверике, где междворовые парни время коротали, тоже не последний, и не только из-за гитары.

– Опа, опа, какая ж ты растрепа!

Играл он не очень-то умело, зато громко, вкладывая себя в игру и пение. А это ценилось больше, чем виртуозность.

В ремеслухе были другие порядки, не те, что в восьмилетке, Сергей знал. Да и в его новой школе порядочки были иными, если они там вообще были. Первого сентября Сергей с утра напоролся в туалете на двух десятиклассников, которые из горлышка распивали бутылку вина. Это его ошарашило – в восьмилетке никому бы и в голову не пришло! Позже он видел и кое-что похлеще. Восемь девятых и одиннадцать десятых классов было в том году в его школе, со всего района съезжались ученики… А Славка про учебу рассказывал мало, махал рукой, щурился.

– Я не блатной, я только учусь, – приговаривал и закидывал голову в еле слышном, прерывистом смехе. Кудри рассыпались по воротнику, костистый жесткий подбородок мягчал.

Славка часто заходил в гости, брал почитать что-нибудь, до книг большим охотником был, глотал подряд: и детективы, и фантастику, и классику. Возвращал всегда в срок, не «зачитывал» книгу, так и отдавал, в чистенькой самодельной обложечке…

– Откуда ты? – все еще не веря себе, спросил Сергей.

Бяша улыбнулся, вытер щеку, повел глазами неопределенно.

– От кума, Серый, откуда же еще, прям из гостей, тока вчера прибыл…

Он сжал Сергея своими огромными лапами, стиснул. По лицу пробежала дрожь. Впервые за последние годы того назвали так, по-старому, Серый. Теперь это звучало непривычно, резало ухо.

– И за что в этот раз? – Сергей не удержался и тут же мысленно выругал себя.

– Да погоди ты, потом растолкую. Дай отдышаться-то… В который раз выхожу, а все как по-новой. щемит, зараза, болит вот тут… – он постучал себя по груди, по старой черной балониевой куртке, какие лет десять, а то и больше вышли из моды.

– Да плюнь ты, Славик, – Сергею тоже было не по себе, он смотрел в сторону, часто мигал… и вместе с тем, чего уж таить, пугался этой встречи – опять старое, опять память. Зачем?!

– Все, порядок, – тихо проговорил Бяша твердеющим голосом, – ну как ты? Я гляжу, молодцом, все в норме?!

– Да грех жаловаться, – Сергей не знал, что сказать.

Они топтались посреди тротуара, мешали прохожим. фары бросали отсветы в лицо то одному, то другому, слепили. Рядом поскользнулся и начал уже падать какой-то хлипкий студентик с «дипломатом» и тубусом в руках. Бяша подхватил его за плечи, почти не глядя; кивнул на благодарность, пожал плечами. Сергей заметил, что подбородок у него совсем другой, не костистый и крепкий, а безвольный, отвисший. И лицо, совсем другое, старое, дряблое. Из-под кепочки не кудри выбивались, еле заметно топорщилась серая жиденькая щетинка.

– Ну пойдем, посидим где-нибудь?

– Поблизости нет, Славик, – Сергей огляделся, будто припоминая. – Поехали ко мне!

Бяша замялся.

– Надо взять чего-нибудь…

– Разбежался, не так-то просто, сейчас на каждом углу не торгуют.

– Да возьмем, – заверил Бяша, приподнял кепочку и провел ладонью-лопатой по редкому, примятому ежику, – пошли.

– Ладно, только рассчитывай на себя, я сейчас не при… Сергей замялся, даже сконфузился.

– Разберемся! – рассмеялся Бяша. – Ну, рванули?!

В очереди в винный они простояли полчаса. Потом Бяше надоело и он пошел к заднему ходу, также сутулясь, втягивая голову в плечи. Вернулся быстро, с бутылкой.

– Четвертной, зараза, взяла! Ну и хрен с нею…

– А ты где сейчас? – вдруг спросил Сергей.

– Да нигде пока: ни кола, ни двора, вся Расея наша! – пошутил Бяша совсем невесело. Да и не шутка это, наверное, была.

Переспрашивать Сергей не стал.

Они ехали в троллейбусе и все больше молчали, разговор не получался, хотя каждому было что порассказать – сколько лет прошло, сколько было всякого. Даже не верилось.

…Первый раз его взяли прямо с проводов Сергея. Лихое было времечко, сумбурное и беспримерное – парней доставляли на призывные пункты без памяти, в лежку. Кто своими ногами добирался, начинал терять уважение в глазах вечно полупьяных приятелей. А сами проводы оценивались числом упившихся вусмерть, попавших в милицию или далее, а также количеством набитых рож и расколотой, разгромленной посуды. У Сергея проводы были попроще, без выпендривания и мордобоя. Но выпили все же немало. Он явился к военкомату сам, приняли, что называется, с первого предъявления – в тот же день прибыл в часть, и закрутилось-завертелось… Бяша попал в другое место. Уже после, добавив «на старые дрожжи», ввязался на улице в драку. Всех драчунов и забрали, никого не обидели. И если бы не Сергеевы родители, которые долго и слезно умоляли милицейского капитана, мотать бы Бяше срок. Но нет, отделался пятнадцатью сутками, да пышной, вселявшей во многих парней зависть, шевелюрой.

Через месяц он влип серьезнее. Драка с пьяным, наглым отчимом, заявка от матери в милицию – и в квартире стало свободнее на одного человека. Свободнее на целых полтора года! Как потом выяснилось, даже на два с половиной – в лагере Бяше добавили за какие-то проступки, сам он не рассказывал об этом, из намеков можно было понять, что «не поладил с администрацией». Во дворе удивлялись – такой примерный мальчик был, такой парень хороший, как же это он; строже надо, строже с такими, ишь распустились! Сергей знал, каких трудов стоило Славке быть примерным на людях.

Знал, что творилось дома. Как избивал отчим мать, бывшую на двенадцать лет старше его. И как та держалась за этого своего последнего мужика. Знал, чего стоили Бяше все эти нескончаемые скандалы, А потому не удивлялся, не качал в недоумении головой, хотя и служил в армии, а не сидел на лавочке во дворе. Ему было просто жаль Бяшу, очень жаль! Если уж сажать кого, так многие могли оказаться более достойными, ох, многие. Но что он мог поделать – закон есть закон, для «хороших парней» тоже. Сдержись Славка тогда – и все было бы иначе. Эх, кабы знать, соломки подстелил бы.

Опа, опа, какая ж ты растепа!
Губы растрепала,
В милицию попала…

Вернулся Бяша, когда Сергей уже на втором курсе учился в институте. Худой, стриженный под нулевку, с узкими въедливыми залысинами. И волосы отросли позже, а прежней шевелюры не было, далеко она осталась.

Они и тогда повстречались совсем случайно, у Калининского рынка, который еще не был переименован в Новый, неподалеку от института. В тот раз узнали друг друга сразу, долго отмечали возвращение. И Сергей был рад, от души рад. Но что-то не то сидело в Бяше, что-то застряло у него внутри, мешало дышать. Внешне такой же веселый, даже легкомысленный малость, он превратился внутренне в комок обнаженных, болезненных нервов – нет-нет, да и прорывалось это наружу. Сергей успокаивал друга, старался разрядить его. Не тут-то было. Славик вернулся в прежнюю комнатушку, в прежнюю атмосферу домашнюю. Все было как и раньше, лишь отчим пил сильнее, да скандалы становились все злее. Младшая сестренка перебралась в общежитие для штукатурщиц, братишка подрос немного и уже посасывал с папанькой пивцо в семь-то своих годиков, а бабуся оставалась такой же серенькой, неприметной, ни во что не вмешивающейся из своего уголочка. Бяша устроился монтером на стройке, вкалывал от зари до зари – прирабатывал, случая не упускал. Но приработанное, накопленное периодически пускал на ветер, пропивая с дружками.

Как-то раз Сергей пригласил его на вечер в институт, под Новый год. Как он себя проклинал потом! Все было поначалу отлично, малость подогрелись для веселья, тогда без этого не обходилось – студенты бегали в магазины через распахнутое окно в спортзале. А магазинов вокруг института – выбирай какой по вкусу – пять штук! Правда, пили студенты слабо: и привычки не было, и побаивались институтского оперотряда. Оперативники нюни не разводили – сразу передавали дело на провинившегося в комсомольский комитет, и тогда… Бяше в этом плане бояться было некого. Да он и не набираться до ушей пришел на вечер, – повеселиться, с девушками потанцевать, у них-то на стройке ни клуба, ни развлечений, а в городские зимой не протолкнешься. Он был красив и элегантен костюмчик недавно справил, по моде, как и полагается, сам обветренный смуглый, светловолосый, с тонкими, но резкими чертами лица. Девчонки заглядывались откровенно, без смущения. И дернул тоща черт Сергея познакомить его с сокурсницей!

Нет, это потом, позже. А сначала Сергей заметил – опять он не в настроении, психует, ну что за дела?! В туалете, где распили на троих, с еще одним знакомым парнем четвертинку, Бяша поник, отвернулся к окну, Сергей его дернул за локоть.

– Чего киснешь, ты куда пришел?

Бяша выдернул локоть. Стоял, жадно затягивался беломориной. Потом прорвало.

– Что же это, Серый?! – он чуть не плакал, плечи горбились. – Ну посмотри, ну чем я хуже других! Не из того теста, что ли?! Ну за что одному… Зачем ты меня приволок сюда?!

Слабость была минутной, прошла. И Бяша выглядел на этом вечере самым счастливым и уверенным. А вечерок дивный был, сказочный. Как во сне. Сергей сам удивлялся, редки такие вечера удавались. Вот тогда-то он его и познакомил с Леной, Черт возьми, и имя еще помнится! Все шло как по маслу – взаимная симпатия, возникшая сразу, танцы, музыка, разговоры и мечты… Сергей видел, как ожил, превратился в того, кем и должен быть на самом деле, Бяша, как засветились у него глаза… Ах, как все было хорошо! Но лишь до той поры, пока не стало известно, что работает монтером… Леночка поступила просто и практично, без объяснений – скривила губки и отошла, молча, неторопливо, а через секунду ее бархатистый смех доносился совсем из другого угла. Бяша ушел сразу. Сергею не удалось его удержать. Догнать и то не сумел, словно рыбка, хвостиком вильнула и растворилась в пучине – ищи-свищи! В этот же вечер, основательно взвинтив себя и спиртным и приступами самобичевания, Бяша влил в неприятную историю, опять-таки с криком, визгами и мордобоем… Он пропал на два года. Для Сергея пропал прямо с новогоднего, сказочного вечера. Осознавать себя виновным в несчастье друга было нелегко…

В милицию попала,
Не разевай хлебала!
Опа, опа!
Какая ж ты растрепа…

– А ты почти не изменился, все такой же, – сказал Бяша, и голос его был невесел.

Сергей не ответил. Он суетился у шкафов, выгребал съестное.

– С закусью у меня плоховато, сам видишь.

– С закусью у тебя, как во дворце, не прибедняйся. Ты вон хлебушек белый, засохший малость, отмахнул, а ведь я на него, верь-не верь, как на «птичье молоко» гляжу. Едал такой торт?

– Да уж скажешь, невидаль какая, – буркнул Сергей, переходя к раковине, засучивая рукава.

– Это кому как. Я вот не ел, – Бяша вздохнул, откинулся на спинку стула. В пальцах у него играла, вращалась как серебристая молния вилка. Она казалась крошечной. Сам Бяша большим и очень усталым. – Для нас праздником было, когда в зону собачка забежит. – Он помолчал, щуря потускневшие, мутноватые глаза. – Хотя, конечно, и жалко ее, тоже ведь божья тварь, жизни хочет, воли…

– Давай-ка, открывай пока, разливай, – сказал Сергей, чтоб оторвать Бяшу от воспоминаний. Сам он предупредил сразу и твердо, что пить не будет, ни глотка.

– А вообще-то, нет, собачка воли не хочет, – глубокомысленно произнес Бяша, – у нее другое предназначение, да-а, а мы, сволочи, ее в котел. Вот так, не ободравши даже, как следует, гады мы, да брюхо-то! Охо-хо-хо-хонюшки – трудно жить Афонюшке. Да давай, садись ты!

Он разглядывал кухню, и чувствовалось, – она ему по душе. Комнатушка тоже приглянулась, особенно обои почему-то. И прихожая, и все прочее. Сергей знал – Бяша не завистлив, и все-таки ему было неудобно перед приятелем, будто он украл что-то или не по заслугам получил. А впрочем, кто знает, может, и не по заслугам.

– Хреново, конечно, когда к сорока уже, а своей конуры нету! – сказал вдруг Бяша фальшиво-веселым тоном. – А у меня в Москву разрешение только на сутки, вот так, – добавил серьезно, – завтра с утречка надо будет когти рвать в родные Палестины владимирские… Да садись же ты!

Сергей расставил тарелки – кажется, он приготовил все. Уселся, кусанул черняги. И уставился на Бяшу. Рюмки стояли наполненные.

– Вздрогнули?! – Бяша поднял свою, и по скатерти поползло темное пятнышко, разрастаясь, подползая к бутылке, стоявшей посреди стола. Пальцы у Бяши дрожали.

Сергей чокнулся, сказал:

– За встречу, за возвращение твое, давай! – и выпил первую. Не мог не выпить. Но тут же встал, убрал свою рюмку в шкаф.

– Понимаю, – проговорил Бяша, обтирая губу черной, тонкой коркой. – Я бы сам… да не судьба, видно. Пока есть что и где – буду! Мне завязывать без причины, мне перерывчики вовремя устраивают, не сопьюсь.

Он плеснул себе еще. Рука стала тверже, глаз не подвел.

– Скажешь, там не закладываете? – спросил Сергей, намекая на «перерывчики».

– Не скажу, ничего я тебе не скажу, Серега! И там бывает, редко, но бывает. Кто пофартовее, да позаконистей, тот может каждый день себе праздники устраивать, живут люди, не тужат. Только ведь я-то… – он опрокинул рюмку, сморщился как от царской водки – со слезами, с побуревшими веками, выдохнул тяжело, – я-то ведь – что здесь пустое место, что там. Никто, понимаешь, ни туз козырный, ни шестерка! Пустота, работяга бесплатный, червь навозный, мужик.

– Ладно тебе! – резко оборвал Сергей. – Не ной! Похуже твоего людям приходится, не жалуются!

Бяша сразу сменил пластинку, так, что Сергей не понял, правда ли, нет, тяжесть у него на сердце или ваньку ломает, а может, и то и другое?

– Эт я так, – мягко проговорил Бяша, – так, не обращай. Давай еще хлопнем! Сколько не виделись, скажи – не поверю!

Пальцы, все изукрашенные синими, расплывшимися наколками и белыми, мертвенистыми шрамчиками, с черной каемкой под короткими, обгрызанными ногтями, огромные и бугристые, теребили скатерть. Больше всего на Сергея давили эти натруженные, выставленные будто напоказ, мозолистые и шершавые руки. Но никакого «показа» не было, Сергей видел, что Славик стесняется своих рук, не знает, куда от них деваться.

– А ты все один? – спросил Бяша.

– Да как тебе…

– Вижу – один, нет жены, значит, один, кто бы там ни был еще.

– Считай, что так, – согласился Сергей. Про Наташу рассказывать не хотелось. Почему – сам не знал.

– Ничего, все еще наладится, – заверил Бяша, наливая очередную рюмку.

Он больше не морщился, не кривился, пил как воду. Почти ничего не ел, только нюхал все черную обсосанную корочку да облизывал почерневшие обветренные губы, по краям которых несмываемой коростой белели многочисленные трещинки.

– А вот мне не судьба, это точно. Так один и загнусь когда-нибудь. Дай бог, чтоб не в зоне!

Сергей замахал рукой. Хотел сказать что-то насчет будущей нормальной, человеческой Бяшиной жизни. Но осекся под взглядом – насмешливо-горьким, все понимающим.

– Как сам-то, как здоровьишко? – спросил вместо этого. Спросил как-то фальшиво, лишь бы не молчать.

– Да нету его, Серый, – ответил напрямую Бяша, хлопнул еще рюмку, – я ведь, Серега, резаный – и перышком, и скальпелем, нервишки не внутри у меня, а снаружи намотаны – не вылечишь, вот как… Да чего ты панихиду разводишь, давай про чего-нибудь веселенькое, про баб давай!

Сергей кивнул. Сходил в комнату за гитарой.

– На вот, сыграй лучше. Как вспомню – моложе на десять лет.

Бяша с сомнением поглядел на свои черные, словно обгорелые пальцы. Гитару взял осторожно, нежно, как что-то хрупкое и любимое. Первый аккорд резанул слух взрывной волной.

– За что вы, девочки, кудрявых любите… – и провел ладонью по остаткам волос, ежиком начинавшихся далеко ото лба, ближе к макушке. – Вот, Серега, ну кто б меня сейчас Бяшей прозвал, уж окрестили бы Плешаком каким, не больше…

– Да ты играй, у меня волос тоже не прибавилось, – Сергей отставил бутылку на край стола, откинулся на спинку.

– Не, ты ее от меня далеко не убирай! – Бяша вернул бутылку на место. – Без нее игра не пойдет. – И тут же без перехода:

– Опа, опа, какая ж ты растрепа…

Начал громко, в голос. Вдруг дернулся, скрючился, прижав ладонь к животу, побелел. Но тут же рассмеялся, взял со стола огурец, понюхал, положил обратно.

– Прихватывает? – спросил Сергей.

– А-а, ну ее! Опа… опа…

В тот день Сергей видел Бяшу в последний раз. Весна. Только подернулись зеленым налетом исстрадавшиеся за зиму деревья, не успели подсохнуть лужи. А вдруг ударило теплынью, да так, что с непривычки дышать горячо было, воздух будто затвердел. В этот денек последний консерватор сбросил пальтишко и плащик, на улицах запестрело, заразноцветило, намекая на близкое лето. Откуда он шел тогда? Из клуба, кажется? Да, в ДК «Компрессор» давали новый фильм, не шедший еще по широкому экрану. Сергей и не помнил названия картины, помнил – дрянь, ушел с полсеанса и решил пару остановок прогуляться пешочком. Хоть и дымят в нос грузовики, гоняющие порожняком туда-обратно, хоть и коптят трубы, одна другой толще и выше, а все ж таки ноги размять не помешает. Сергей любил ходить по мосту – от «Компрессора» к «Факелу», народу на нем много никогда не бывало, так, бредут себе двое-трое пешеходов, никакой тебе толчеи. А можно остановиться и полюбоваться с высоты, как вязнут упругие солнечные лучи в тягучем, разрежающемся кверху серо-желтом мареве. Марево только над землей, вдалеке, там, где шоссе уходит к заводам. Вблизи его не видно. Да и повыше голову задерешь – небеса постепенно светлеют, очищаются – нету смога в столице! Вот так, сказано нет, значит, нет. Разве ж это смог? Куда там, дым самый обыкновенный, российский, дым да копоть. А смога нет! Сергей медленно брел по мосту, глазея по сторонам. И весело ему было, и просторно после клуба, темноты, путанных зелено-серых сцен фильма. Впереди маячил желтоватый полу небоскреб, внизу которого располагался кинотеатр «Факел», старенький, на два уютных небольших зальчика. По правую руку бледной зеленью проглядывался калининский скверик, пустынный днем – две парочки, три мамаши с колясками да с полдесятка пенсионерок, укутанных еще по-зимнему.

И «Факел» и сквер вызывали у Сергея неприятные ощущения. У кинотеатра его еще в мальчишестве раза четыре грабили. Такие же подростки, пацаны с отчаянными рожами, заставляли прыгать, а услышав звон монет, выгребали все подчистую, ни копейки не оставляя. О них знала вся ребятня района, и потому старались показываться у «Факела» пореже, а если уж показываться, так большой ватагой… Может, оттого и посещаемость кинотеатра была невысокой. А может, и по другой причине. В скверу с Сергея сняли как-то шапку, лет восемь или даже десять назад. В темноте лиц не разглядел, а то бы плоховато ребяткам пришлось, не оставил бы он этого дела. Но шапка и мелочь были ерундой, воспоминаниями из счастливого, бесшабашного детства и юношества. Не любил Сергей этот уголок по другой причине. Вечно на углу, у желтенького полунебоскреба, как его в шутку все прозывали, собирались деловые парни. На прохожих поглядывали равнодушно, а сверстникам дорогу заступали: «Дурь нужна? на рупь баш, в три косячка!» Цены были такие, что и не приснятся нынче – дешевле некуда, задаром, да и в баше не два косяка было, а целых, сейчас и не поверишь, три! Но мало кто брал. Если и брал, отходили подальше, в подворотни, с опаской и оглядкой. Эх, дрянь, дурь, анаша! Травкой ее тогда никто не называл, это уже из газет и журналов пошло. А только суть от этого не менялась.

Сергей обходил торгашей, стоило только увидеть, что кто-то из них нацелился на него. И все-равно доставали, предлагали, навязывали – и утром, и вечером, и в будни, и по выходным – бойкая торговля шла, от самого «Факела» и до клуба «Дружба», что через остановку по шоссе, а может, и наоборот – от «Дружбы» до «Факела». На переменках в школе нередко из общего сизого дымного облака доносились резкие, горьковатые запахи, слышались затяжки с присвистом – глубокие, так, чтобы дымок с воздухом заходил, туманились глаза.

Сергею на наркотов и их товар было наплевать, да и вообще, он тогда это за баловство считал. Хотя трое одноклассников уже и успели побывать в психушках, отдохнуть там от зелено-серой дряни по месяцу, а все одно – всерьез не воспринималось: косяк на троих зашмалить, что пару бутылок портвейна… Не любил Сергей наркотов за другое. Со своего калининского скверика, где их гоняли и милиция и дружинники, они частенько перекочевывали к ним, на Пруд-Ключики. И как хвостом за наркотами тянулись не слишком проворные блюстители, начинали цепляться к Сергеевой компании, мирно распевавшей по лавочкам песни в три, а то и четыре гитары. Наркоты были неуловимы и хитры, а они открыты, у всех на виду, им и доставалось. Поначалу терпели. А потом стали гонять «дуремаров», дело доходило и до драк – отстоять свой скверик стоило немалых усилий. Лишь через год после начала медленной экспансии наркоты поняли, бесполезно, и убрались восвояси в подворотни. Дружинники и милиция ушли вслед за ними, воцарился мир и порядок. Сложна была доармейская жизнь у Сергея, сложна и многообразна в своих проявлениях. Как-то они предлагали помощь дружинникам-оперотрядникам – вымести наркотов из района ничего не стоило, только бы дружина дала им недельку, а сама бы не вмешивалась. Не получилось дружбы – командир отряда однозначно дал понять, дескать, валите отсюда, пока самих не привлекли. На том и кончилось. Их компания так же горланила песни под звон гитар в одном конце района, наркоты тихохонько сидели на своих местах в калининском скверике и округе, оперотрядники ответственно заседали и обсуждали проблемы в своих штабах. Впрочем, и они делали дело – даже Сергея раза три задерживали ребята, приблатненного вида, в широких кепках и болтающихся шарфиках, оказывавшиеся на поверку оперотрядниками. Два раза отпускали сразу, признавали за бывшего борца с наркотами из другого, непризнанного отряда, то бишь, из компании гитарных горлопанов-поддавал. На третий, знакомых в штабе не оказалось, мытарили долго, заставляя несколько раз одеваться и раздеваться, прощупывали каждый шов. Первым делом, конечно, заставляли снимать носки – наркоты именно там чаще всего прятали свой товар. Была зима, раздеваться было неудобно, тем более, что в штабе сидели и девчонки. Они-то и были самыми непримиримыми. Правда, до тех пор, пока чувствовали свою силу. Сергей-то знал – стоило разбрестись поодиночке, так шмыгали серыми, пугливыми, незаметными мышками, головы повернуть боялись. Зато в штабе входили в роль. «Вон, гляди, зрачки какие! Точно наркоман! Анашист поганый!» Сергей оправдывался, что у него зрение плохое, оттого и зрачки расширены в полутемном помещении. Не верили, посмеивались, дескать, знаем мы вас. Часа три мурыжили. Слава Богу, отыскался врач, заставил поглядеть на свет – зрачки сузились. Не наркоман, выходит, как же так? Врач извинился, оперотрядники отвернулись – идите, вы свободны… Нет, неприятное место для Сергея «Факел», неприятное. Хотя и не винил никого, а в душе подергивалось муторно, когда здесь бывал.

И много лет с тех пор прошло, армию отслужил, институт кончает, и не останавливает его уже никто, навязывая дрянной товарчик, а поди ж ты, осталось внутри что-то! Правда, в тот день Сергей чувствовал себя отменно, после затяжной зимы, после неприятностей в институте, когда все наладилось, все вошло в русло… И так хорошо стало, что катись ты побоку все мерзкое и низкое, дрянное и пустое! Он шел по мосту и радовался жизни. Какая она все же прекрасная! И сколько ее еще впереди, с ума сойти!

Сергей даже вытащил из кармана очки, надел их, чтобы лучше видеть этот счастливый мир накатившей весны. Сразу прояснились очертания домов, деревьев. Он сумел рассмотреть даже лица на доске почета, тянувшейся вправо от кинотеатра – фотографии были крупные, в половину человеческого роста.

Вдоль доски и у «Факела» движение было порядочное, народ спешил в обе стороны, не то что здесь, на мосту. Метро тогда не проложили еще, но подземный переход уже намечался к строительству – стоял указатель со стрелочкой, были расписаны годы завершения. А пока шоссе переходили поверху. Студентов среди идущих было мало, еще не окончились субботние занятия. Но зато какие девушки… Прелесть! Лишь весной появляются вдруг откуда ни возьмись необыкновенные красавицы, мимо которых не пройдешь, оглянешься. Чудеса весенние… Но что это. Сергей вдруг оторвался от созерцания женщин, увидал знакомого, по походке признал. Да это же Бяша! Шествует себе мимо доски и ничего не замечает вокруг. Сергей помахал рукой, зная, что понапрасну – на таком расстоянии, да еще в противоположную сторону, к доске, нет, он его не увидит.

Бяша отсидел свой второй срок, полгода как на свободе, жил в общежитии, вкалывал за четверых, не пил, не буянил потихоньку его жизнь налаживалась, и Сергей был рад за приятеля. Но он не спешил – не денется Славик никуда, вон, застрял у доски, загляделся на чей-то портрет. Сергей видел, как к Бяше подошли двое, заслонили его. Знакомых встретил! Он приглядывался, но не мог признать парней, раньше не видал, да и далековато было, не разберешь. Они стояли все вместе недолго – минуту. Потом парни быстро нырнули под доску. А Бяша остался стоять. Но было что-то не то в нем, что-то страшное и неожиданное. Сергей даже приостановился, прищурил глаза. Он видел, как Бяша вдруг согнулся, качнулся в сторону. От него шарахнулись прохожие. Какая-то женщина в голос завизжала и тут же смолкла. Вокруг Бяши образовалась пустота, странная пустота – все шли вплотную друг к другу, но его обходили. Кто-то остановился, глазел… И никого рядом! Вот он качнулся в другую сторону, но не упал, а побежал вдруг к «Факелу», к переходу, странно побежал, почти не разгибаясь, зажав руками живот. В этот миг и Сергей рванул, что было мочи, не ощущая под собой ног. Ну до чего же был тверд, упруг этот проклятый весенний душноватый воздух – Сергею казалось, он не может прорваться сквозь него, как в жутком сне. Но бежал, не отрывая глаз от скрюченной фигурки, расстояние сокращалось, оставалось лишь перебежать узенькую улочку, отделявшую мост от кинотеатра, от желтого полунебоскреба. Как назло не было зеленого, и машины давились одна на другую, без промежутков. Сергей дрожал, не мог унять дыхания. И не мог продвинуться ни на сантиметр вперед. На его глазах Бяша дважды падал, от него отшатывались, пугались, но он вставал и уже не бежал, а плелся на согнутых, слабых ногах к переходу. «Да помогите же вы ему! – заорал Сергей во все горло. – Помогите, люди!» Просвет между машинами наконец образовался и он ринулся в него, не дожидаясь зеленого света. Заскрипели, завизжали тормоза, из окошек машин вырвалась будто по команде ругань. Сергей ни на что не обращал внимания, со злости врезал ногой по шине самосвала, застывшего прямо перед ним – опять было не прорваться, теперь мешала пробка, созданная им же самим. Он крикнул, раздирая слипшиеся сухие губы: «Славик, держись, я сейчас!» Ему ответили руганью еще более отборной – водители зарывавшихся пешеходов не уважали. Из затора Сергей выскочил не сразу. У желтой стены Бяши не было, он увидал его на переходе, лежащим прямо посреди улицы, рядом стояла белая «скорая помощь», и ходил человек в еще более белом халате. Сергей застыл, облился холодным потом – силы его покинули. Да и все, не нужна теперь его помощь, там и без него обойдутся. Везунчик! Этой «скорой» не дождешься, если специально вызывать, хоть ты тресни! Вот ведь везунчик, так угадать! Сергей готов был рассмеяться, нервы не выдерживали внезапной, взрывной нагрузки. Толпа зевак становилась все больше, сбегались издалека, от самого гастронома, и от той же доски почета, и от кинотеатра. Бяшу совсем заслонили, заслонили машину. И наверное, не на вызов катила, подумалось Сергею, а то еще, бабушка надвое сказала, остановилась бы, нет?! Он стал потихоньку пробираться к Бяше. Но не успел – машина отъехала. Было шумно. Народ галдел, не унимался. «Во как сшибло! – возмущалась бабуся в пальто и панаме на голове. – Гоняют, лихачи! Управы нету!» С ней спорил мужчина в вельветовом коричневом костюме, даже не спорил, а так, свысока давал понять: «Его у доски, свои же пырнули, я видел…» Видел, гад! Сергей готов был убить вельветового. Все видели, все! Но никто даже руки не подал, не поддержал! Он шел к Доске, вперившись в серый затоптанный асфальт. На нем маслянисто поблескивали черные крупные пятна, от самой доски до перехода, будто кто-то пролил не меньше полведра краски. Но это была не краска. Сергей заглянул за Доску, там, конечно, было пусто. Да и глупо надеяться, что те самые ребятки остались бы посмотреть на дальнейшие события, их и след давно простыл. Сергей корил себя, что не разглядел их внимательнее – ничего приметного, за что зацепиться!

Ушли, сволочи!

Как давно это было! Будто совсем в другой жизни, не его жизни, а чьей-то чужой, нелепой и бессмысленной.

…За полтора часа бутылка опустела, А вместе с этим заметно погрустнел и Бяша. Сергей понимал его настроение, сам был почти таким же, заводным, – и не из-за болезненной страсти, а из какой-то непонятной алчности: лучше за раз все, чем сорок раз по разу! Был заводным, когда-то, теперь, видно, выдохся. Оно и к лучшему.

Смотреть на Бяшу было неприятно, и жалость подкатывала будто жжет его изнутри огонь, да не в брюхе тот жар, а в голове. Разговора не получалось. Хорошо еще что выручала гитара. Правда, пел Бяша не так, как прежде, порастерял и голос, и слух, а может, просто спьяну его вело не туда – выходило гнусаво и жалобно, дерганно как-то, с прихлебом слезливым. И до того громко, что Сергей боялся – прибегут соседи, влетит ему.

– Ты умерь малость рык свой, – говорил он Славке, – уши заложило.

Тот кивал, не переставая терзать гитару черными пальцами, стихал ненадолго. А потом снова распалялся, да еще пуще прежнего. Пел не для Сергея, тот сразу это понял, пел для себя, выматывая свои же нервы, играя больше на них, чем на прочных металлических струнах, тем что! И Сергею жаль его было, и сочувствовал, и тосковал вместе… а что он мог поделать!

– Ты не сердись, – сказал Бяша устало в перерыве, – я от тишины оглох уже, все вполшепота, все втихаря – как удавка на глотке… А тут дорвался! – Он покачал из стороны в сторону пустую бутылку, сморщился и тут же щепотью сгреб лицо, сжал его с силой, сдавил так, что совсем побелели косые шрамчики на руке, пробормотал что-то невнятное.

В стену резко постучали. Сергей указал глазами – видал, мол? Бяша махнул рукой.

– Вот и четвертной скушали, будто и не было, – сказал вяло.

И тут Сергей вспомнил – у него в шкафу за книгами полбутылки коньяка стоит, точно! Полгода не трогал, забыл совсем. Он дернулся со стула, качнул стол. На долю секунды мелькнула мысль – не стоит, зачем подливать масла в огонь, да тем более, что сам не пьет, только глазами хлопает. Нет, друг есть друг, хочешь не хочешь – отдай! Он сделал жест ладонью, дескать, погоди. И через полминуты вернулся с пыльным бутылем. И откуда только там, за стеклом в закрытом шкафу пыль бралась? Сергей на ходу вытер ее рукой.

– Не будет перебора? – спросил тихо.

Бяша вырос на стуле – то почти касался стала своими широченными костлявыми плечами, а тут вдруг вознесся, распрямился, вскинул гитару:

– Опа, она, какой я недотепа… – оборвался, сказал встревоженно: – Слушай, Серега, а может, прибережем пока, а? А я бы сбегал, достал бы полненькую? А эту на потом, давай?!

Сергей сел, покачал головой.

– Поздно, да и незачем, тебе хватит! – сказал без нажима, но так, что Бяша сразу все понял и вскинул над гитарой обе руки ладонями к Сергею – сдаюсь, дескать. Налил он только себе. И вновь рванул струны, аж стекла затрепетали.

– И чего у вас там гитар не было, что ли? – спросил в сторону Сергей.

– Было, все было… Да погоди малость, дай душу отвести!

На вид Бяша был вполне трезв. А глаза, так те наоборот даже прояснились вроде, слетела со зрачков мутная накипь. Но Сергей знал приятеля, чувствовал – тот не изменился. А если и было немного, так не к лучшему – слабеет Славик, ох как ослаб! А ведь на вид будто из мореного дерева выточен, кремень мужик – черный, исхлестанный непогодами и судьбой, через все прошел – и огни, и воды… вот правда, труб медных не было. Но слаб! Сергей нутром чувствовал.

– Ты бы, что ли, девочек пригласил! Есть на примете? спросил Бяша, оборвавшись на середине. – Скушно сидим!

– Нету, Славик, нету, я за последнее время и друзей-то почти всех растерял, все в одиночку, вот так. А ты, девочек, говоришь! – Сергей улыбался чуть иронично, но говорил правду.

– Хошь выскочу, приведу парочку? – предложил Бяша, допивая остатки. – Раз плюнуть, точно!

– Да иди ты!

Бяша посмурнел, облокотился на гитару, даже подбородок положил на ее крутой красноватый бок.

– Ну, как знаешь, будем бобылями торчать. – Он уставился в темное, непроглядное окно. – А у меня с бабами все не получается как-то, только приглядишь, познакомишься и… фьють, упорхнула! Стервы все попадаются, шалашевки поганые, я б их! – Он пристукнул кулаком по гитаре – та вздрогнула, загудела обиженно. Потом повернулся к Сергею. – Не-е, ты не думай, ежели подхватить какую подругу на часок – у меня без проблем, сами чуют, где медом намазано. А вот… – он снова треснул по инструменту.

– Оставь гитару, – сказал Сергей, – она-то чего, виновата?

Ему не надо было объяснять, какие проблемы были у Славки с прекрасным полом. Познакомиться тот мог с любой, самой интересной и неприступной, познакомиться запросто, и даже понравиться, и встречаться даже… но только до определенного предела: когда Бяша чувствовал, что есть контакт и птичка в руках, он снимал с себя все зажимы. Первым делом, конечно, нарезался как следует. И второго уже не было, достаточного было одного. Стоило любой из избранниц увидать ухажера в таком состоянии – и она бежала как от огня, радуясь на бегу, что не сгорела. Сергей еще давным-давно советовал Славику: «Ну выдержи ты с одной, ну пару месяцев, месяц, до загса… а там наладится все, сам себя не узнаешь!» Бяша соглашался, но не выдерживал – две недели были для него пределом.

– А тут с одной лимитчицей познакомился, во, – Бяша показал на гитару, даже поставил ее стоймя, чтобы Сергей лучше себе представить мог его знакомую, – во, такая! Тока в два раза больше. Ну полный порядочек, все как по сливочному! И такая тварь оказалась, ты знаешь, как она меня отделала, знаешь?!

Сергей смотрел на Славика. Он не знал, «как его отделали», он видел другое – где тот прежний разбитной, щеголеватый парень, смазливый и крепкий, где тот завидный для большей части девчонок жених? Ведь как они глазели на него, в пол-лица глазели, спотыкались даже! Обтерся, постарел, вылинял… ведь и не узнал его, с трудом вгляделся, когда встретились, а так бы мимо прошел – Славик, Славик, бедолага ты несчастный, полжизни отмахал, а жизнью не жил, все вокруг да около отирался.

– Да она меня своими кулачищами будто бревно тесала – с одной стороны, с другой… приглядится – вроде, недоработка, недотесала справа, и хрясть! Потом слева, хряп! А потом и прямо в лобешник. Серый, не поверишь – я с копыт долой! У-у, стервозина!

– Дотесала?

– Чего?

– Тебя дотесала? – повторил Сергей.

Бяша не обиделся.

– Поздно меня дотесывать, если только напрочь – в щепу, тогда пусть! – по дергающейся щеке покатилась к губам маленькая, пьяная слезинка. Он нервно смахнул ее. Уставился на пустую бутылку.

– Завязывать тебе надо с этим, – как в трубу сказал Сергей, – лучше меня знаешь, все наладится: и на воле отдохнешь, отоспишься, и лимитчицы твои сами на шею вешаться будут… да и коренную найдешь, тебя бабы любят. – Помолчал, добавил: – Трезвого.

Бяша не ответил. Минут двадцать они сидели, уставившись каждый в свой угол, молчали. Потом Бяша снова принялся мучить гитару. И опять соседи ответили на это долгим стуком в стену.

Сергей поморщился, стиснул рукой гриф.

– Расскажи-ка лучше, как у тебя обошлось тогда?

– Когда это? – Бяша наморщил лоб, как дед столетний.

– У «Факела», помнишь? Кто удружил, знаешь их?

– А откуда…

– Сам видел, не успел только, – заверил его Сергей.

Бяша опустил голову, большим пальцем принялся скрябать подбородок. И снова было взялся за гитару. Но Сергей крепче сжал руку на грифе.

– Ворошить хочешь? А зачем? – уныло проговорил Бяша, выдохнул – поднеси спичку, факелом полыхнет, зажмурился. – Они в зоне, Серый, срок мотают, ба-альшой срок! По другой статье, по другому делу, не думай, я не стукарь и для обидчиков, Серега. Им и так хватит, во! – он резанул себя ладонью по горлу. – Так что, забыто, заметано, разошлись пути-дороженьки. Чего ты вспомнил?!

– Боишься? – спросил Сергей в упор.

– Кого? – снова будто бы не понял Бяша.

Сергей промолчал, не отводя взгляда.

– Я себя, Серега, не боюсь. Понимаешь, се-бя! – глаза у Бяши сузились и опять помутнели. – А ты про эту шестерню спрашиваешь. – Он неожиданно сильно закашлялся, побагровел, задыхаться начал, так, что Сергей испугался за него, вскочил и принялся стучать по хребту. Но Бяша отодвинул его, посадил, надавив на плечо. С трудом справляясь с непослушным дыханием, сипя, сказал: – Не верь, когда на других валят. Серый! Человек сам себе волк!

В стену снова принялись наколачивать. Сергей вскочил и ударил пару раз в ответ – ну чего стучат, ведь у них же тихо. Когда он вернулся к столу, на Бяшу смотреть было страшно: бледный, обвисший, он мелко дрожал, обливаясь потом. Руки дергались, цеплялись за скатерть, комкали ее.

– Ты что? – почти выкрикнул Сергей. Ему показалось, что Бяша умирает, что он упадет сейчас, застынет, прямо здесь, на полу кухни, у него дома.

– Ничего, Серега, ничего, – еле слышно проговорил тот. Сейчас пройдет, погоди.

Голос был чужой, тусклый. Руки уже не удерживали конец скатерти, срывались с нее. Сергей разволновался не на шутку. Быстро налил стакан воды из-под крана, сам поднес к Бяшиным губам, влил. Вода потекла по подбородку, намочила брюки на коленях, но что-то попало и внутрь. Бяша откинулся назад, запрокинул голову, помотал ей, потом свесил на грудь.

– Щас, щас… – он снова начинал сильно, мертвенно бледнеть, шептал еле слышно, – Серый, что есть – давай…

– Что? Что давай? – засуетился Сергей, теряя самообладание, намериваясь уже броситься к телефону – вызывать скорую.

– Выпить, выпить… – пролепетал Бяша.

– Да нету, сам знаешь!

– Что хочешь, одеколон, лосьон любой… ну сам… Сергей завертелся на месте – у него ничего не было, он только терял зря время. А ведь с Бяшей было всерьез плохо. Он не придуривался. Сергей точно видел.

– Ничего у меня… Погоди, «биокрин» годится? Для волос, он на спирту?!

– Давай, – Бяша попробовал поднять голову. Зрачки у него куда-то закатывались, дергались, словно пытаясь возвратиться на место, но снова уходили вверх и в сторону. – Давай…

Сергей долго возился с дверцей шкафа, как назло ключ застрял в другой дверце, а эта не поддавалась, незапертая, но очень плотно подогнанная. Наконец отворил. Достал пузырек. Чуть не упал на скользнувшем под ногой ковре, на ходу срывая колпачок. Бяша сидел все в той же позе. Он был совсем зеленый, в тон крашенной кухонной стенке.

– Все, порядок, держись! – Сергей сунул пузырек прямо к губам, наклонил резко.

Бяша дернул головой, чуть не упал. Его трясло все сильнее, даже спина билась о деревянную спинку стула.

– Не так, погоди, в стакан – и водой.

Сергей понял свою оплошность – эх, ты, салага, хренов, все учить надо! Он быстро развел жидкость, подал Бяше. Тот взял в руку, но ее приходилось придерживать. Сам выпить Бяша никак не мог. Сергей крепко прижал его голову к себе, чуть запрокинул, вместе они поднесли стакан ко рту. Булькнуло пару раз глухо…

Сергей отошел, немного постоял, потом сел на свое место. Теперь ничего, теперь все будет в порядке. Он видел как краски возвращаются на Бяшино лицо, как оживают глаза, как он сам подтягивается на стуле, пытается сесть выше, расправить плечи. Через минуту от стал почти прежним, только подрагивала почему-то выставленная из-под стола нога, да руки все еще продолжали мелко дрожать.

Сергей взглянул на пузырек – он был достаточно большой, больше стакана. И там еще оставалось две трети зеленоватой приторной на запах жидкости.

– Вот так, Серый, – сказал Бяша, улыбаясь краями губ. Эта улыбка ему давалась с трудом. – Вот так бывает. Ты только не пугайся.

– Еще чего! – выдохнул Сергей. – Дурак ты, лечиться надо, что же ты с собой делаешь, Славик.

Бяша не ответил, потянулся к гитаре. Стал медленно и осторожно перебирать неподатливые пока для его пальцев струны.

– Север, воля, надежда, страна без границ… – начал он песню, и пальцы, сжимавшие гриф разжались. – Не могу.

Сергей встрепенулся.

– Дальше, как там дальше? – спросил он. Бяша отмахнулся.

– Потом. Давай-ка лучше пузырек докончим! – он приготовил себе мутной, белесой бурды из жидкости, оставив треть флакончика. Аккуратненько собрал маслянистые капли, плавающие на поверхности, кончиком бумажной салфетки. Понюхал с отвращением. – Будешь?

Сергея аж передернуло.

– И тебе не советую, – сказал он и отвернулся, уже жалея, что достал этот пузырек. Надо было вызывать врача, лучше бы было.

– Ну и зря – коктейль «зашибись»! – проговорил Бяша и медленно отпил полстакана. Потом долго корчил рожи, тер глаза. – Пробирает, зараза.

Теперь Сергей видел, что он здорово пьян. И не только от жидкости на спирту, но от всего предыдущего, ведь в сумме набиралось немало. Надо бы остановить Славку, но как?!

Тот взял в руку огурец, принялся жевать его с явным отвращением, утирая без конца едкую слюну, скапливающуюся по краям губ. Потом, не дожевав до конца, проглотил оставшиеся полстакана и снова принялся за огурец. Съел один, второй, половину третьего… Скривился.

– Вот пойло! Знаешь, Серый, дерябнешь вот, что одеколону, что другой такой дряни – и все вверх ногами: жуешь вроде бы огурец, а на вкус вата, пакость какая-то! Я читал где-то, дружок давал журнальчик, что на языке штуковины какие-то…

– Рецепторы, – вставил Сергей.

– Во-во, так они после одеколона с ума сходят, все перевирают… Потому и кажется так. Странно.

– Да не лезь ты в науку, – раздраженно буркнул Сергей, умнее не станешь. Рецепторы, видишь ли! Скажи, вкус отбивает, и все понятно!

Бяша обиделся, погрустнел.

– Куда уж нам, не кончали институтов для благородных девиц, не из графьев, это вы у нас наука, вам почет да уважение… – его развозило все больше. Он вдруг взялся за гитару, начал орать что-то неразборчиво пьяное на мотив «цыганочки», притопывать ногой.

Сергей подождал пока набесится вволю, потом предложил:

– Давай спать, что ли? Останешься у меня, я на диване постелю, пора уже.

Бяша смотрел вытаращенными, непонимающими глазами, глуповато ухмылялся и кивал беспрестанно.

– Щя, Серый, щя! Добить надо остатки, сей секунд! Он снова намешал бурды, не отрываясь, выхлебал всю. Сел на стул, раскинув ноги, прижав руки к груди. На лице его застыло выражение крайнего изумления, и от того оно стало похоже на лицо старого, выжившего из ума маразматика. Сергей не мог смотреть на подобное – будь кто другой, плюнул бы, отвернулся. Но когда с другом так, нет хуже. Он сидел, положив локти на стол, барабанил пальцами.

– Не-е, нормалек, – доложился Бяша, – зря отказывался, это еще что! Хоть научу гуталин пить, ну хошь? Или бээф, клей такой, знаешь, – язык у него заплетался, речь звучала невнятно.

– Не хочу! – отрезал Сергей. – Пошли укладываться.

– Сей минут! – сказал Бяша и уткнулся лицом в стол. Тарелки он перед этим резко отодвинул, и они чуть не полетели на пол – Сергей успел подхватить.

Он отнес всю посуду в раковину, мыть не стал. Потом склонился над Бяшей – спит? Нет, тот не спал. Он тихо и беззвучно рыдал в скатерть. Сергей провел рукой по его спине. Отошел.

– За что… – невнятно донеслось от стола, – за что все это мне! – кулак чуть не проломил столешницу, подпрыгнула и завалилась на бок ваза с тремя красными веточками, которые Сергей подобрал на улице еще осенью, полилась вода, прямо под локоть Бяше, – он не чувствовал, его сотрясали глухие, прорвавшиеся-таки наружу рыдания. – Я из другого теста, что ли?! Я не понимаю, да?! За что так?! У-у-у, всю жизнь угробили, Серега-а!

Сергей молчал, да и что он мог сказать. Он думал о другом – что стоило сегодня пройти мимо, не заметить, не узнать. Как было бы спокойно и хорошо, так ведь нет, сам, дурак, напросился!

– Ты думаешь, я пьян, Серый! Нет! – продолжал подвывать от стола Бяша. Конечно же, он был пьян в стельку – поднимись на ноги, и они б его опрокинули на пол. Это было еще далеко не худшим проявлением его пьяной дури, Сергей знал, но это было уже близким к пределу, к вспышке буйства, следовавшей обычно за такими вот самотерзаниями. Нет, этого не будет, нет, Сергей не верил, что у него дома, после стольких лет разлуки Бяша не сможет сдержать себя, не верил! Он поглаживал его по спине, успокаивал.

– Да плюнь ты на все – голова на месте, руки-ноги – чего еще! Погоди вот, мы тебя пристроим куда-нибудь, оклемаешься… – приговаривал он, – и все путем будет.

– Не-ет, я не пьян! – гнул свое Бяша, не отрывая лица от скатерти, комкая ее огромными ручищами. – Все исковеркали, всю душу вымотали, гады-ы…

– Говорил же: нечего на других пенять, человек сам себе… – обращался к разуму Сергей. Но до Бяши его слова не доходили.

– Все сволочи! – выкрикнул вдруг тот истерично, с надрывом, хрипато. – Все!

Он вскочил, ударился плечом о стену, упал, опрокинув головой стул. Дернулся, пытаясь встать, но лишь стянул на себя скатерть.

«Вон, Славик, чудо-парень, вежливый, аккуратный, всегда поможет…» – прозвучали неожиданно в ушах старые, почти забытые слова матери. Почему?! Сергей бросился поднимать друга. Но тот резко отпихнул его от себя, встал сначала на колени, а потом и в полный рост. Сергей видел, что Бяша уже готов, что он даже не понимает, где он находится и что с ним, кто рядом – взгляд был безумен и свиреп. Начинается! Он попытался обхватить его за плечи, но Бяша снова выставил свои мосластые лапы, оттолкнул.

– У-у, гады!!!

Гитара со звоном и хряском обрушилась на плиту, сбила конфорки и разлетелась на куски – сухой острой щепой Сергея сильно ударило в щеку, заскрипели на последнем пределе и оборвались струны. Сергей поневоле сжал кулак, собираясь этим единственно возможным средством успокоить Бяшу. Но тот уже и сам успокоился. Он так же неожиданно рухнул на стул не сел, а развалился полулежа, спиной на сиденье, дергая согнутыми в коленях, расслабленными ногами… и скис. Только всхлипывал судорожно.

– Все?! – спросил Сергей, вовсе не надеясь на ответ.

Но Бяша ответил, может, машинально, а может, и в просветлении:

– Все, порядок!

Он никак не мог устроиться на стуле. И Сергей, придерживая под руки, помог. Чувствовал – ничего неожиданного больше не будет, угомонился. Но на душе было не просто неспокойно, а невыносимо тяжко и муторно.

В стену стучали со всей силы. Он хотел сходить к соседям и объясниться, но взвинченные нервы не дали этого сделать пускай там хоть с ума сходят, ну их к черту!

Бяша тихо сопел, часто приоткрывая левый глаз, поглядывая на яркую лампочку.

– Вот и встретились… – проговорил каким-то не своим усталым и почти трезвым голосом и свесил голову на грудь.

В дверь позвонили, уверенно и настойчиво, три раза подряд. Кто бы это? Сергей поплелся в прихожую, ругая все на свете, а особенно поздних, ночных гостей.

– Разрешите?

На пороге стоял милиционер в черном овчинном полушубке, теребил в руках перчатки с белыми отворотами. От холода лицо у него было свекольно красным, и на нем белыми перышками выделялись брови и узенькие подбритые усики. На вид ему было не больше двадцати трех – двадцати пяти лет.

Сергей опешил, отступил вглубь прихожей, споткнувшись о край коврика. Вот так оборот!

– Конечно, заходите, пожалуйста.

Милиционер старательно обстучал о половик сапоги, вытер подошвы. Только после этого сделал шаг вперед.

– Чем обязан? – учтиво поинтересовался Сергей.

Милиционер, немного смущаясь, огляделся, сдвинул шапку на затылок.

– Гуляем? – спросил вкрадчиво.

Только сейчас до Сергея дошло.

– Соседка нажаловалась, наверное? – спросил он и тут же заверил. – У меня все в порядке, все тихо, товарищ сержант.

– Было б тихо, меня не прислали б, – ответил тот, засмущавшись еще больше, прихлопывая перчатками по рукаву и продолжая вертеть головой. – Вы позволите?

Надо же, какой вежливый, подумалось Сергею. И зачем открыл только! Не надо было к двери вообще подходить – мало ли, спит он или дома нету! Теперь от этих запоздалых сожалений было мало толку.

– Пожалуйста, – он распахнул дверь в темную комнату, щелкнул выключателем,

Милиционер комнату проигнорировал, направился на кухню неторопливо и озираясь по сторонам, задевая стены, будто неловкий стеснительный гость.

– Здорово, начальник! – встретил его Бяша.

Он стоял у стола, придерживаясь рукой за край, покачивался. Глаза у него были мутными, осоловелыми, но вовсе не безумными.

Милиционер нимало не удивился.

– Гуляем, – сказал он опять, но уже утвердительно.

– Отгуляли, – поправил его Бяша.

– Ваши документы, пожалуйста.

И как они так ловко определяют, как видят – кто есть кто, кто их клиент, а кто нет? Сергей надеялся на чудо. И знал не будет сегодня никаких чудес.

– Почему в Москве? – спросил милиционер. Стеснительность и неловкость слетели с него, будто и не было. Лицо постепенно превращалось из свекольного в нормальное, даже немного бледное.

Бяша отвечать не стал. Сел к столу, уперся в него локтями, принялся опять тискать черными пальцами лицо.

– Придется пройти со мной! – милиционер говорил Бяше, но смотрел почему-то на Сергея.

– Товарищ сержант, да пусть у меня поспит, утром уедет, я сам провожу, все будет нормально, не беспокойтесь! – заторопился Сергей.

– Все будет нормально, – повторил на свой лад сержант, нельзя, непорядок.

– Не переживай, Серега, – подал голос Бяша, вставая.

– Товарищ сержант, с ним было только что совсем плохо, хотел уже врача вызывать, скорую, еле отошел – пусть отлежится, ну зачем, мало ли что, а тут ему будет хорошо, и вообще… – продолжал суетиться Сергей. Он чувствовал себя страшно виноватым перед Бяшей и не знал как исправить дело, нервничал, не находил слов, – ему было совсем плохо…

– Ничего, у нас ему будет хорошо, – заверил сержант без тени сомнения, но и без нажима. – Одевайтесь.

Сергей видел, что Бяша старается держаться непринужденно, даже нагловато, будто все ему нипочем. Но он видел и другое – давалось это Бяше с трудом, с большим напряжением, голос у него подрагивал, срывался. Он почти протрезвел, хотя и покачивался, на лице застыла деланная, жалкая улыбочка.

– Ты меня прости, Серега, ты не держи на меня… – Бяша смотрел как-то виновато и печально, – так получилось, прости.

– Все путем, все путем, – ошалело повторял Сергей чужую, не свойственную ему фразу и тоже улыбался – губы подрагивали.

– Извините, – сказал милиционер на прощание. – И кстати, сходили бы, перед соседкой извинились, а то нехорошо как-то.

Сергей закивал. Но у него свое болело, не до соседки.

– Я с вами, – он схватил с вешалки куртку, – можно ведь?

– Нет-нет, – сказал милиционер строго, давая понять, что дискуссии будут сейчас неуместными, – мы уж сами. Всего доброго.

Они вышли. С лестничной клетки донеслось:

– Не отчаивайся, Серега, встретимся еще! – голос был совсем осипшим, надтреснутым. Потом послышался легкий присвист и неразборчиво: – Опа, опа, жаренные раки, приходите в гости к нам, мы живем в бараке…

Дальше Сергей не расслышал. Он осторожно притворил дверь. Прошел на кухню, сел на стул и уронил голову на согнутые в локтях руки. Долго сидел так и думал. И мысли, вроде, уплывали, не могли связаться, и вспомнилось что-то давнее-давнее, полузабытое, сумбурное, нелепое, где молодой звонкий голос будто на заевшей пластинке повторял с вызовом самому будущему: «Приходите в гости к нам, приходите…»

### Дверь в иной мир

С самого утра Сашка был настроен необычайно решительно. Все! Хватит! Пора точку ставить! И решительность эта не угасла в нем к концу рабочего дня. Он шел к Светкиному дому, распаляя себя на ходу. В тоже время он смутно ощущал в себе нечто похожее на гордость, дескать, вот он какой, не трус, не тряпка, настоящий мужчина, сам идет на последний, решающий разговор. Чтобы уж раз и навсегда! Чтобы не трепать нервы! Хватит, за три года их встреч и расставаний он извелся окончательно, терпеть больше не намерен! И пускай болтают, что ревность удел глупцов, пускай! Тут случай особый!

Вчера за кружкой пива излил он душу другу Славику. Тот долго не размышлял: «Да чего ты прилип к ней? Рви смелей, раз такое дело, не пропадешь!» Так и надо – смело, сразу! Все равно у них ничего не получится и не сложится, раз за три года даже съехаться не смогли, значит, тут что-то не так, значит, не больно-то она и хочет съезжаться, нет, пора!

И все-таки по дороге он свернул в знакомый переулочек. Там располагались две достопримечательности: средняя школа, а напротив заветная точка, магазин «Вино». В соответствие с последним постановлением магазин работал с восьми утра до двенадцати ночи. Сашка взял пару «бомб». Водки не было, спозаранку расхватали все восемь завезенных машин. Но Сашка не брезговал и бормотухой. Одну бутыль он раскокал, когда продирался сквозь очередь. Облился сам, облил других. И от этого совсем остервенел. Вторую выглушил из горла тут же, за углом. Но ведь что получалось! Не брала, зараза! Второй раз в магазин-забегаловку Сашка не полез. Ну их! Надо было задуманное выполнять! Он обтер ладонью замоченные черной грязной слизью бормотени усы. И решительно развернулся – да, пора!

Дошел он быстро. Но еще прежде, чем дверь захлопнулась за спиной, на Сашку навалились недобрые предчувствия, ощущение какой-то нереальности и глупости всего происходящего. Он даже остановился, провел рукой по лицу. «Бред какой-то!» сказал вслух сипато и неуверенно. До лифта надо было протопать вверх полтора пролета. И он пошел – не хватало еще всяким предчувствиям верить, враки все это!

У двери лифта стояла бабка в сером мужском макинтоше. У ее ног лежала неподъемная связка газет и журналов. «На два абонемента!» – невольно отметил Сашка. Бабка смотрела из-под надвинутого на самые брови толстенного платка угрюмо и недоверчиво, так, будто незнакомый парень собирался у нее спереть тюк с макулатурой. И Сашка не стал дожидаться лифта.

Два этажа прошмыгнул мигом, на подходе к четвертому дыхание сбилось, и он мысленно поклялся завязать с куревом в самое ближайшее время. Из всех его предыдущих клятв запросто можно было сложить антиникотиновую книжонку страниц на четыреста, К шестому этажу он выдохся окончательно и остановился передохнуть. Сверху доносились какие-то невнятные звуки, напоминающие рассерженное бурчание унитаза. Сашка прислушался. Нет, это был не унитаз, кричал человек. Видимо, из квартиры кричал, из-за запертых дверей, потому и не разобрать было толком – о чем кричал.

Дыхание налаживалось медленно, да и сердце постукивало с надрывом. Но дольше выстаивать Сашка не захотел, он неторопливо пошел вверх. Звуки становились отчетливее, уже можно было разобрать, что это бесконечная череда пока еще невнятных угроз и ругательств.

До Светкиной квартиры оставалось не больше полусотни ступенек, когда Сашка понял, откуда несутся крики. Он вспомнил про неясное предчувствие, охватившее его внизу, и нахмурился. Не хватало только, чтобы сбывались всякие дурацкие вещи! Он сам не заметил, как сбавил шаг, и принялся напряженно вслушиваться. Из-за двери хриплым пропитым басом обещали «засудить кого-то за издевательство над человеческой личностью». Из-за Светкиной двери!

А он еще боялся не застать ее дома. Да уж лучше бы и не застал! Сашка замер, прислонившись к стенке – а не уйти ли, ко всем чертям, навсегда, чтобы никогда не появиться здесь?! Над его плечом процарапанная в зеленой краске, затертая, но, наверное, вечная, маячила знакомая до тошноты надпись: «Светка + Сашка =», далее было уродливое сердечко, пронзенное стрелой, и совсем свежее и корявое: «дураки!»

Крики стихали на полминуты, затем возобновлялись примерно на то же время – периодичность угроз и ругани начинала забавлять Сашку, но как-то по-злому, настраивая его на что-то мало предсказуемое. Ситуация окончательно убедила его в правильности принятого утром решения: раз уж дошло до такого терпеть нельзя!

«А ведь и впрямь – дураки!» – процедил он сквозь зубы. И тут же до ушей донесся Светкин оправдывающийся, маловнятный голосок.

Сашка с силой рванул ручку на себя и чуть не упал – дверь оказалась незапертой, и он поскользнулся на коврике. Пытаясь сохранить равновесие, уцепился рукой за косяк и влетел в прихожую. Но все-таки устоял, качнувшись напоследок на полусогнутых.

Светка смотрела на него ошалело-восторженными глазами и вытирала руки о передник.

– Во-о, еще один придурок! – сказала она глубокомысленно.

Сашка промолчал, лишь метнул в ее сторону короткий взгляд. Он прямиком шагнул к двери в комнату, из-за которой голосили. Затаившийся там тип помалкивал. «Сообразил, что нарвался! – отметил Сашка про себя, испытывая муки острой и обессиливающей ревности. – Ничего, мы с вами обоими щас разберемся!» Он толкнул дверь рукой. Та не поддалась. Толкнул еще, и еще раз – с тем же результатом.

– Не имеете права! – нахально и вместе с тем трусливо пробасило из комнаты. – Я жаловаться буду!

Сашка, шумно дыша, засовывая руки в карманы и не находя прорезей, развернулся, привалился к двери спиной.

– Может, мне уйти? – спросил он тихо, не глядя в сторону Светки. – Я тут посторонний, видно, вон уже и жаловаться кое-кто надумал, помешал кое-кому, так?!

Светка явно ничего не понимала, и глаза ее шалели все больше.

– Помог бы лучше, чем орать! – сорвалась она наконец.

– Ага, значит, еще и помочь надо, так-с, – Сашку жгла собственная ирония, он чувствовал, что вот-вот закричит, или убежит, или еще чего наделает, – помочь, значит?!

– Значит, да! – бросила Светка с вызовом и подошла ближе.

– Ты скажи-ка лучше – зачем его туда заперла, ты что, думаешь, я совсем болван, думаешь, меня так просто за нос провести – заперла в комнате, и дело с концом, а я, выходит, идиот полный, ничего не понимаю?! Ты зачем замок врезала, отвечай? – про замок Сашка вспомнил в самую последнюю очередь, и это окончательно взбесило его: – Зачем тебе замок, от кого?!

Светка, дергая губами, потянула передник к лицу.

– Он и врезал, чего ты…

– Ага, он и врезал, понятно! – заявил Сашка спокойно и твердо. – Тогда понятно! – он сделал шаг к выходу.

Светка повисла у него на руке и, чтобы тяжесть была ощутимее, подогнула ноги. Стало тихо. Этой тишиной воспользовался невидимый враг.

– Открывайте, живо! Не имеете прав человека держать взаперти! Я на вас управу-то найду!

Сашка отпихнул Светку, выскочил на лестничную площадку и, разбежавшись, всем телом ударил в дверь. Та скрипнула, задрожала, но выстояла. Пришлось повторить.

На этот раз дверь не выдержала, отлетела в сторону. Вместе с ней отлетело что-то мягкое, в ватнике – Сашка не разобрал. Он по инерции проскочил дальше, упал и, продолжая скользить по паркету, остановился лишь когда врезался головой в батарею под окном. Это было что-то! В таком броске, таким ударом можно было не только разбить батарею, проломить стену, но и самому вылететь наружу пушечным ядром! Но произошло странное: сам Сашка увяз в стене, в искореженной батарее, застрял плечами, телом, а его голова… да-да, оторвавшаяся голова и впрямь пушечным ядром пробила кирпичную кладку и вылетела наружу! Но не на улицу! На улице было светло! А голова эта вылетела в нечто непроглядно темное и мрачное, ударилась о невидимую преграду, мячиком отскочила, замерла.

От неожиданности Сашка даже не успел испугаться. Боли он не чувствовал, лишь немного ломило затылок. Первой мыслью, появившейся в мозгу, было – ощупать себя, определить, что же случилось. Мысль-то появилась, и команду мозг дал, только ощупать нечем – безжизненное и безголовое тело лежало там, за стеной. И это было невероятно! Почему? Почему он все чувствует, почему он не умер?! Сашка начинал привыкать к темноте, глаза уже кое-что разбирали – здесь и не тьма была вовсе, это лишь после освещенной комнаты так казалось, здесь был полумрак, тени, какая-то возня, чье-то сопение… Но разве в этом дело?! Сашка несколько раз открыл и закрыл глаза – веки слушались, пошевелил носом, губами, открыл рот, прикусил зубами кончик языка – все было в норме! Но как могло быть так?! Ему вспомнилась дурацкая история про отрезанную голову какого-то профессора. Но ведь там она на чем-то стояла, к ней были подключены трубочки, шланги и всякая прочая ерунда, там подавались питательный раствор, кровь… Нет! Это явный бред! И в то же самое время Сашка ощущал свои руки, ноги, но не мог ими пошевелить – это в мозгу еще продолжали работать рефлекторные механизмы, мозг хотел и дальше управлять телом, но управлять ему было нечем. На Сашку вдруг накатили такие горестные чувства, что он зарыдал, слезы потекли из глаз. Ему так стало обидно за себя, что будто ножом резануло по сердцу… нет, сердца у него теперь не было. Но он все чувствовал. И в мозгу стучало: за что?! почему такая несправедливость?! почему именно я?! Сашка, никогда в жизни не проронивший ни слезинки, зарыдал пуще прежнего, с захлебами, прихлюпыванием, стонами.

Он так увлекся своими переживаниями, так зашелся в плаче, что и не заметил, как из угла полутемного помещения к нему подползло нечто большое зыбкое и неопределенное, ни на что не похожее. Оно посопело, покряхтело, повздыхало, а потом проговорило внятно и глухо:

– Раньше плакать-то надо было!

Сашка сразу прервал рыдания, проглотил слезы.

– Чего-о?! – спросил он слабеньким дрожащим голоском.

– Чего слыхал, вот чего!

– Ты кто? – поинтересовался Сашка.

Существо засопело, запыхтело, пробубнило обиженно:

– Это тебя надо спросить – кто ты! Не я ж к тебе приперся, а?! Вваливаются всякие, как к себе домой! А так и до инфаркта довести недолго! Ты бы лучше того, убирался бы ты лучше к себе, восвояси, то есть!

Сашка разглядел два широкопоставленных тусклых глаза с фиолетовыми круглыми зрачками, широченную щель, чем-то напоминавшую рот, но почти не приоткрывающуюся, массивную и плоскую голову, вросшую в широченные плечи… Все остальное терялось в полумраке. Сашка не мог поверить, что такое существо, такая жуткая тварь могла обладать даром речи. Но она обладала. И надо было ответить.

– Да я это, случайно, – промямлил он, осознавая свою беспомощность и зависимость от любого, наделенного способностью к передвижению, живого существа. – Я не нарочно, так получилось, видите ли. Сам-то я там, у батареи, наверное, а голова вот… И как я могу убраться?! – Он осмелел, голос окреп, Я ж без рук, без ног, колобком катиться покуда не научился! Да и… – Сашка вдруг вспомнил про Светку-изменщицу, про свою жизнь никудышнюю, и выдавал с горечью: – Да и незачем! Кому я там нужен?!

– А здесь? – вопросило существо.

– Что – здесь?

– Кому вы здесь нужны, я спрашиваю?!

Сашка замялся. До него вдруг с пронзительной ясностью дошло, что он вообще нигде не нужен, что он лишний и тут, и там. Но куда ж тогда?

И все-таки он спросил, пытаясь разобраться, что к чему:

– А вы кто?

Существо махнуло неопределенно длиннющей рукой или лапой с множеством шевелящихся гибких пальцев на ней и ответило каким-то будничным невыразительным голоском:

– Да мы здешние, живем тут.

– И давно? – задал глупый вопрос Сашка.

– Да почитай всегда! – ответило существо.

– А я вот за стеной живу… – Сашка замялся, – раньше жил, то есть! Теперь, наверное, помер! – Он грустно вздохнул.

Существо вздохнуло вместе с ним, похлюпало, посопело немного и спросило в свою очередь:

– Чего ж это – помер?

– А откуда мне знать!

– И не помер вовсе! Мы ж тут не мертвые, живые. И ты стало быть живой покуда, ты погоди еще помирать-то!

– Значит, это не тот свет? – обрадовался Сашка. Существо призадумалось.

– Тот-то он тот! – проговорило оно с оттенком недоумения. – Но ежели ты думаешь, что это загробное какое царство или там, скажем, пастбище умерших, так тут ты ошибаешься! Наш свет он то ли параллельный к вашему, то ли перепендикулярный, то ли наискось лежащий, я в премудростях этих не шибко волоку, образования не получил, ты уж прости, но скажу попросту – наш свет к вашему свету – соседний, вот и все!

– Все?!

– Конечно, все! Чего тут голову ломать… – существо поглядело на Сашку и осеклось, – хм-м, впрочем, голова тут не причем, каждый как может, так и существует. Ежели нравится жить с одной головой – так и живи себе, мы не против! Надо только без шуму, гвалта и без всяких непрошенных вторжений! Да еще вот так, чтоб как из пушки прям!

– Извиняюсь! – ответил Сашка невежливо и грубо.

– Да теперь-то уж чего виниться! Теперь лежи себе, да глазей! А хошь, я тебя обратно закину!

– Как это?! – Внутри у Сашки все перевернулось, появилась надежда. У него даже голос задрожал.

– А вот как!

Существо ухватило своей лапищей Сашкину голову, сжало гибкими и сыроватыми пальцами словно какой-нибудь апельсин или яблоко. Размахнулось.

– Сто-ой! – завопил Сашка.

– Чего это? – удивилось существо.

– Вы мне сначала все объясните, как да что! А потом уже будем возвращаться… – прохрипел Сашка. Он теперь смотрел прямо в лиловые глаза – существо поднесло его голову к своей морде. Вид у него был неприятный и жутковатый. Но Сашка и глазом не моргнул – в гостях надо было вести себя подобающим образом.

– А чего тут объяснять-то? – удивилось существо. – Вот щас как швырну в стенку, так и выскочишь сразу, где положено, чего тут разговоры-то разговаривать?!

Сашка не дал ему и секунды на размышления, сомнения.

– Нет! – выкрикнул он. – Давайте погодим немного!

Не хотелось Сашке во второй раз пробовать собственной башкой крепость кирпичной стены. Да и представил он, как влетит вдруг его голова сейчас в Светкину комнату, как завопит она, а то и в обморок грохнется! Мало ей, что ли, его безголового тела у батареи?! Там сейчас, небось, уже и санитары, и следственная бригада, и отпечатки снимают, и понятые через плечи заглядывают… и тут вдруг его башка влетает! Нет, погодить надо было непременно!

– Вы мне хоть малость о себе поведайте, прошу вас, перед расставанием, ведь такая встреча, такая встреча! – залебезил Сашка.

– А какая встреча такая? Дело обыденное! – ответило существо.

– Как это?! Ведь первый контакт двух миров! – завопил Сашка.

– Это кому как, – вяло просопело существо, – нам все эти ваши дела уже надоели порядком, скукотища жуткая, хоть бы сменили чего!

– Так вы нас видали раньше?!

– И раньше, и позже, мы вас по-всякому видали! Это у вас там телевизоры и всякая такая мура, а у нас нету ничего, только на вас-то и глазеем… – Существо особо горестно вздохнуло. И выдало замогильным шипом: – Все вы нам настроение портите только! Эх, и безрадостное же зрелище!

Сашка был поражен. За ними наблюдают… да чего там, всегда наблюдали, следили! А они как младенцы-несмышленыши! Они-то и не подозревали! А может, врет?

– Не-е, правда! – проговорило существо, угадывая мысли. Тошно нам на вас глядеть, тошно и противно, вот что я скажу!

Сашка вдруг обиделся, взъярился.

– Тошно, так и не смотрите! – заявил он довольно-таки строго, позабыв про дипломатичность.

Существо сжало его голову еще сильнее, поднесло к самым глазам, заглянуло в Сашкины глаза. И тому показалось, что существо это сейчас проникло внутрь его мозга, читает там что-то, самому Сашке не ведомое, срезает слой за слоем заложенное на всех уровнях сознания, подсознания и надсознания, срезает и тонюсенькими ломтиками перекладывает в свой мозг. Но ответило существо сразу:

– Как же не смотреть?! Мы не можем не смотреть! У нас зрение такое!

– Поня-ятненько-о, – протянул Сашка. Ни черта ему не было понятно.

– У нас один недостаток, – пожаловалось вдруг существо, видим мы только ваше прошлое и будущее во всех направлениях. А вот сего мига, настоящего, – не дано нам узреть! Может, это и к лучшему?!

Сашка пропустил большую половину мимо ушей. Уцепился за одно:

– Как это – во всех направлениях?

– Проще пареной репы! – разъяснило существо. – Ведь каждый поступок влечет за собою цепь других, так? А если там, скажем, человек поступает по-другому, что происходит?

– Что?

– Вся цепочка изменяется. Все складывается в общих рамках развития, но иначе, понял?

Сашка на вопрос не ответил. Но задал свой:

– И сколько может быть таких направлений?

– А сколько хочешь!

– Вот это да-а! – выдохнул Сашка. Ему вдруг показалось будто все можно переменить, все можно вернуть к лучшим денькам, к прежнему. Он поверил…

– Хошь, прошлое покажу? – поинтересовалось существо, подбрасывая Сашкину голову на ладони как волейбольный мяч.

Сашке не очень-то нравилось подобное обращение, но он терпел. В чужой монастырь не суйся со своими обычаями.

– Нет, не надо, и так видал, – ответил он. – Мне бы будущее!

– Какое?

– Ну-у… – Сашка не сразу сообразил, какое именно ему будущее нужно. – Да какое-такое?! Ну, то самое, которое должно было быть по цепочке-то по этой вашей.

– Понятно, – существо положило Сашкину голову на пол, отодвинулось, приподнялось на задние лапы – они оказались совсем короткими, раза в три короче передних. – Тут надо все четко выверить! Та-ак, лежал ты тут, это у нас до миллиметрика, та-ак-с, направление было задано такое, значит, тридцать восемь градусов… двенадцать минут… секунды, угол… прицельная щель, та-ак-с, все точнехонько. Все! Приготовились! На сколько обзор давать?!

– Как это? – не понял Сашка.

– Ну, стало быть, на сколько погружение в будущее и осмотр его?

Сашке стало страшновато. И он не решился на большой срок.

– Одной минуты за глаза хватит! – сказал он с искусственной бодростью.

– Минута, так минута! Значит, зададим начальный импульс послабже, вот и всех делов-то! Начали!

Существо отошло на три шага, качнулось, подлетело к Сашкиной голове и с такой силой пнуло в нее своей корявой лапищей, что голова футбольным мячом ударила в невидимую стену, но не отскочила от нее, а напротив, пробила! Сашка ослеп от яркого света, все замелькало, закрутилось перед глазами, замельтешило.

Он не сразу понял, куда попал и что происходит. А когда понял, ему и вовсе стало плохо. Огромным усилием воли он заставил себя смотреть, слушать – ведь всего минута была в его распоряжении.

Он сам, а точнее, его невидимая голова, висела над стоящими в огромной комнате людьми, висела эдакой люстрой. А люди стояли вокруг гроба. В гробу лежал он сам, Сашка, убранный цветами, лентами, прочей мишурой, лежал бледный, но отнюдь не безголовый – наоборот с самой настоящей головой, напомаженным лицом, подкрашенными губами… Смотреть было и впрямь тошно. Но Сашка смотрел.

Над гробом рыдала мать, стоял хмурый отец, чуть дальше друзья, товарищи, сослуживцы, родственники, знакомые и вовсе не знакомые люди.

Но больше всего поразила Сашку стоящая у изголовья Светка. Она была в подвенечном платье, фате. Она плакала, но как-то очень уж красиво и изящно, словно напоказ. Плакала, прикладывая к подведенным глазкам кружевной батистовый платочек, еле слышно всхлипывая, шмыгая носом. Никогда еще Светка не была такой красивой и привлекательной как сейчас, с нее можно было просто картину писать под названием «Добродетель у гроба» или «С любимыми не растаются». Сашка чуть было сам не зарыдал во второй раз.

Но его внимание привлек странный тип, стоящий рядом со Светкой и дергающий ее то за локоть, то за край фаты, то за платье. Тип этот был неказист и жидок. На нем поверх накрахмаленной белой сорочки была надета замызганная телогрейка, из кармана которой торчал разводной ключ. Тип был небрит, сизонос, мутноглаз, но зато он был при бабочке и в лаковых штиблетах. В руках он держал шляпу с зеленым перышком. Он шептал Светке на ухо. Но Сашка все слышал!

– Да пошли уже! – говорил тип Светке. – Горячее стынет!

Она молчала, хлюпала.

– Какого хрена с ним возиться, не понимаю, оживет, что ли?! Пошли, тебе говорю! У нас с тобой седни бракосочетание или что?!

– Щас! – нервно ответила Светка, выдергивая кончик фаты из грязной и отекшей руки. – Успеется!

– Ну, ты как хочешь, – заявил тип напыщенно и важно, – а у меня там шампаньское киснет!

Светка склонилась над телом, уронила на мраморный лоб слезинку. И прошептала типу:

– Передай, пусть без меня горячее на стол не ставят.

Тип дернулся было. Но потом опять припал к ней, шепнул:

– Ладно, я тогда, чтоб добро не пропало, посижу с полчасика на поминках у него… – он повел глазами на Сашку. Стакашек пропущу за упокой души!

Светка зашипела. И тип смолк. Ушли они вместе. Еще и минуты не прошло.

Сашку трясло и колотило, если вообще только может трясти и колотить голову без тела. Он готов был взорваться словно бочка, начиненная динамитом. Но не успел – его вдруг швырнуло обратно, в темноту.

– Ну как? – поинтересовалось существо.

– Нет, – ответил Сашка, – меня такое будущее не устраивает! Я туда не хочу!

– А куда ж ты хочешь?

– Надо еще поглядеть, может, в других-то направлениях получше будет, – с дрожью в голосе продекларировал Сашка.

– Ну нет! – отрезало существо. – Мне с тобой возиться недосуг! У меня обед скоро, прием, стало быть, пищи! А ты или тут лежи тихо, или давай назад вертайся! Там и сам выберешь направление! Лады?

– Лады? – машинально ответил Сашка. Перед его взором все еще стоял изукрашенный гроб.

– Ну, а лады, так и дело с концом!

Существо подкинуло на ладони голову раз, другой, а потом размахнулось и бросило ее в противоположную стену. Все произошло мгновенно. Сашка вдруг почувствовал, что лежит у батареи, что в руках и ногах покалывает, а голова разламывается от боли. Он жив? Жив! Да, он был жив! И это главное, все остальное приложится. Он приподнял голову. Но неожиданно накатила тьма, все пропало.

Сашка уже подумал было, что умирает, но темнота отступила. Пошатываясь, он встал сначала на четвереньки, а потом и в полный рост.

От дверей, так же ошалело, как и Светка, на него смотрел мужичонка-доходяга в ватнике и сапогах. На голове у него была зеленая шляпа с перышком, в руках обшарпанный чемоданчик, из-под ватника выглядывала чистейшая белая рубаха, стянутая в вороте цветастым галстуком. Вместе с тем как Сашка приходил в себя и постепенно выпрямлялся, мужик отходил к двери шаг по шагу, наконец и вовсе скрылся за нею. С лестницы еще долго неслось: «Вы у меня… я вас… мать вашу!..»

Голова болела жутко, заглушая даже ушибленное плечо и ободранные в падении руки. Сашка плюхнулся на диван, мрачно наблюдая, как суетится Светка. Та уже прикладывала к его лбу и затылку мокрое полотенце, ощупывала, бубнила без передышки.

– Да помолчи немного, – устало выдохнул Сашка. – И вообще, я сейчас пойду, не старайся.

Светка, оставив полотенце на голове, отступила на два шага, всплеснула руками.

– Ах, какие мы нежные, ах, какие чувствительные! С потолка свалился, да?! Ты чего взъелся, что за причина?! Дурак ты и неврастеник!

Светка отвернулась, затопталась на месте, не зная, то ли уйти из комнаты, то ли снова приняться за роль терпеливой медсестры. А Сашка как-то резко порастерял весь пыл. Мужичонка в ватнике, плюгавый и малосимпатичный, не вязался в его представлениях с образом коварного соперника, Светкиного тайного возлюбленного – это стало постепенно доходить до Сашки. И он раскис. Голова заболела еще сильнее, задергало остро и обжигающе. Он боялся поднять руку и пощупать затылок – а вдруг там дырка величиною с блюдце?

Но разве в дыре дело?! Он вспоминал этого мужичонку и ему казалось, что совсем недавно он его видал гдето. У подъезда? Нет. По дороге? Да нет, вроде. Скорее всего, у магазина, в толчее винной очереди? Нет! Не было там такого! Да и какая разница, где он видал этого мозгляка, какое это имело значение!

В Сашкиной голове вдруг прозвучали непонятные слова: «Ты и сам выберешь направление!» Какое направление? Куда? У него сейчас не об направлениях каких-то дурацких башка должна болеть! Его дело, ежели он настоящий мужик, придушить сейчас этого хмыря собственными руками, прямо здесь и придушить! Злость нарастала в Сашкиной груди. И он уже вскочил было на ноги. Он бы еще мог догнать этого прохиндея, запросто мог! Ведь тот все еще вопил с лестницы, все еще перекатывало эхом: «мать-перемать! мать-перемать!»

Уже вскочил почти… Но что-то в голове дернулось. И опять прозвучало про какие-то направления… И хватило мгновения, всего лишь мгновения, чтобы от сердца отлегло. И не то, чтоб совсем отлегло, а лишь чуточку, на малость малую. Но этой малой малости и хватило.

Сашка не встал.

Он лишь уперся руками в виски, принялся раскачиваться из стороны в сторону. Винные пары еще гуляли в головушке, туманили мозг. Но ни блажи, ни дури в нем почти не оставалось, так, немного, на чайную ложку. Перекипел, перегорел Сашка. А вместе с ним перегорело и улетучилось и все им выглушенное в один присест у магазинчика за углом. Улетучились и голоса, вещавшие про направления и какой-то выбор. Сашка тут же и забыл про них.

Молчание становилось тягостным. Каждый ждал начала разговора от другого. Сашка все-таки ощупал голову и, конечно, никакой дыры там не обнаружил, не было даже шишки. Но откуда же такая боль? Он смотрел Светке в спину и ничего ровным счетом не понимал. Та не выдержала.

– Ну чего ты всегда шум поднимаешь, – сказала она, присаживаясь рядом, – думаешь, очень приятно, да? Ну приходил слесарь, замок вставлял, ну что тут такого? Тебя ведь не допросишься! И откуда в тебе вообще эта дурь дикая, с приветом, что ли?!

Сашка молчал и соображал про слесаря, вроде бы концы с концами сходились. Но…

– Он проверял, зашел внутрь, закрыл на три оборота – вот и все! Сам закрылся и орет! Думает, это я чего-то тут, а я пробовала открыть, не выходит. А он еще изнутри грозится, говорит, дверь разломаю к чертовой матери, понимаешь! Я ему говорю: я тебе разломаю! Ты ее, что ли, делал, чтоб ломать! Еще слесарь, называется! А открыть – ну никак не может…

Сашка встал и прошел на кухню. Выпил воды прямо из носика чайника. Светка оставалась в комнате.

– И чего это с тобой всегда такая несуразица происходит? – крикнул он с кухни, чувствуя, что отходит душою. – И чего это ты такая непутевая?! – с ехидцей, но доброжелательно, говорил он, сводя все к шутке.

– Ты зато путевый! – донеслось из комнаты. – Такой путевый, что дальше некуда!

Сашка поплелся в комнату. Но по дороге, в прихожей, остановился. Из-за открытой двери высовывалась небритая рожа слесаря.

– Вот что, хозяин, – проговорил слесарь прежним баском, но с иными интонациями, – ты это, трояк за работу давай гони.

– Чего? – искренне удивился Сашка.

– Чего-чего, все путем, замочек врезал, так что за работу троячок гони! Коли чего поломал сам, так это твое дело. Давай, трояк гони, хозяин, а потом, если хошь, я тебе и замочек заново врежу и дверцу подправлю…

Сашка не выдержал.

– А ну, вали отсюда! – он вытолкнул мужика за дверь. Чтоб я тебя не видел больше! – и щелкнул входным замком.

С лестницы пробилась сквозь древесину и дермантин с поролоном такая матерщина, что Сашка резко распахнул дверь, вышел на порог.

Небритый пижон в шляпе сориентировался тут же, замолк.

– Все, хозяин, лады, – пробурчал он примиряюще и улыбнулся. – Давай рупь, и дело с концом!

Сашка понял, что дальнейшей борьбы он не выдержит, таких наглецов надо было поискать. Он полез в карман – самой мелкой из купюр была трешка.

– Держи!

Слесарь воровато заозирался по сторонам, сгорбился.

– Сдачи нету, – сказал он шепотом.

– Да иди ты уже! – Сашка переступил порог.

Вернувшись в комнату, он спросил:

– Ты заплатила ему?

Светка кивнула, встала с дивана, подошла ближе и обняла Сашку за плечи.

– А ты думаешь – по двум квитанциям каким-то замусоленным, четыре сорок… Я ему пятерку дала, да бог с ним!

– Ну и дурочка ты все же, – ласково проговорил Сашка, прижимая ее к себе.

### Контакт

Звяк Бряк, как и подобает старому космическому волку, избороздившему Галактику вдоль и поперек, был немногословен.

– Корабль к посадке, – проговорил он тускло и буднично, обращаясь к экипажу разведывательного космического судна, командором которого был с незапамятных времен.

Он помнил первых исследователей, прилетевших к Голубой планете. Они пришли сюда вместе, распознав в дремлющем мире колыбель будущего Разума. Они были молоды и полны надежд. Голубая была утром их долгой жизни. Но старые друзья уходили к новым мирам, и им самим приходили другие. Приходили… и уходили и лишь Бряк оставался бессменной нянькой у этой, ставшей ему родной колыбели. Он ждал.

С тех юношеских лет командора прошла почти вечность – Голубая совершила не одну тысячу оборотов вокруг Желтой звезды. И, казалось, ничего не разгаданного не осталось для древней и могучей цивилизации, представителями которой были Звяк Бряк и члены экипажа его судна. Командор был свидетелем зарождения первых ростков цивилизации на планете, их расцвета, упадка и гибели, и возникновения новых, впитавших в себя многое из наследства предыдущих, многое, почти все, но не желавших принять только одного от предшественников – их горького опыта. Память хранила и сокрушительные стихийные бедствия, и не менее сокрушительные войны, и появление несущих всему живому гибель городов-гигантов, разрастающейся плесенью пожиравших поверхность планеты.

Время выковало из молодого мечтателя Бряка «железного» командора, зажавшего свои желания в тисках воли, начальника, наводившего трепет на своих подчиненных суровой непоколебимостью. Но в груди Бряка по-прежнему билось сердце, жила скрываемая ото всех мечта, в которой теперь командор боялся признаться даже и себе самому.

Время уходит, время приходит – настал день, когда мечте стало суждено обратиться явью. Перед Бряком лежал только что полученный из Центра приказ Главного Координатора. В нем были всего два слова, именно те два слова, которых командор ждал на своем бессменном посту всю жизнь: «Разрешаю Контакт».


Уловив в глазах экипажа немой вопрос, Звяк Бряк, выждав немного, добавил:

– Пришла пора пожать руки аборигенам. Объявляю пятиминутную готовность. Все по местам!


Джон Хилл стоял на пустыре у окраины города, когда, разорвав пелену грязно-серых туч над его головой, появилась летающая тарелка. Повисев в воздухе, она мягко скользнула к земле и застыла на ее поверхности метрах в двадцати от Джона.

Джон не помнил как попал на пустырь, где был и что делал вчера, да и позавчера – тоже. Голова Джона казалась ему колоколом, в котором, раскачиваясь, тяжело ударяло по вискам чугунное било. Налитые кровью глаза отказывались видеть что-либо окружающее, приходилось напрягать их, отчего било принималось колотить сильнее и чаще. И все же, сквозь пелену застилавшую внешний мир, Джон узрел и тарелку и трех вышедших из нее людей с желто-зелеными лицами. Закрыв глаза, он помотал головой из стороны в сторону, потерял равновесие и чуть было не упал на осколки битого стекла, поблескивающие под ногами. Приоткрыв один глаз, Джон убедился, что видение не исчезло. Рука, засунутая в карман, судорожно сжалась, и в ладонь впились осколки лопнувшего шприца – боли он не почувствовал. «Вот оно, начинается!» – мелькнуло в горяченном мозгу Джона. Он закрыл глаз.


Звяк Бряк с двумя товарищами приближался к аборигену. Сердце в груди космического волка билось взволнованно и учащенно в предчувствий торжественной минуты единения братьев по Разуму. Не доходя метров трех, командор остановился, нажал кнопку лингофона и заговорил. Сырой утренний воздух разнес по пустырю приветствие, обращенное к жителю планеты.

Абориген еще плотнее зажмурил глаза, сморщил красное набрякшее лицо и обеими руками с силой сдавил уши. Звяк Бряк, несколько смущенный такой встречей, начал было заготовленную речь… как вдруг абориген, приоткрыв один мутный глаз и издав нечленораздельный вопль, ринулся вперед в отчаянной попытке проскочить сквозь Звяка, но наткнувшись на его крепкое тело и отлетев назад, упал лицом на землю. Громкие и горькие рыдания сотрясали его.

Пошатнувшийся от удара командор, обернулся в недоумении к своим спутникам. Впервые те видели смятение в глазах «железного» Бряка. Наконец, стряхнув с себя оцепенение, командор понял, что дальнейшие попытки достичь взаимопонимания бессмысленны. Втянув голову в плечи, он побрел назад, к кораблю.


Продолжая рыдать, Джон Хилл из-под прищуренных век все же заметил, как стрелой взмыв вверх, тарелка ушла в еще незатянувшуюся дыру в облаках.


Появление в ярко-голубом небе Лос-Пилорамоса летающей тарелки не осталось незамеченным для тысяч отдыхающих и местных жителей. Первую волну, вызванную страхом, перекрыла волна любопытства.

Не прошло и пяти минут после посадки «неопознанного летающего объекта», как толпы любопытных, поначалу недоверчиво обступивших пятнадцатиметровый в диаметре диск, лежащий на золотом песке пляжа, бросились к нему и облепили, словно мухи кусок пирога.

Наиболее отчаянные головы, используя первое попавшееся под руки, пытались отколоть от матовой поверхности тарелки кусочек «на память». Десятки рук увековечивали свои имена на загадочном предмете. В ход шли: губная помада, шариковые ручки, перочинные ножи и обычные, неизвестно откуда взявшиеся на пляже, гвозди.

К моменту прибытия полиции, сопровождаемой оглушительным воем сирен, борт корабля испещряли разноцветные надписи типа: «Привет, лунатики!», «Боб + Мери = любовь», «Здесь был Скотт!» и т. п.


Лицо Звяка Бряка стало серым, у уголков рта заиграли нервные желваки, когда на экране кругового обзора, вскоре после посадки, выросли толпы беснующихся аборигенов, со всех сторон окруживших корабль. Трансляторы передавали снаружи глухой рокот, быстро нарастающий и переходящий в дикий рев.

Через мгновение волна тел, рук, ног захлестнула экраны, заслонив собой море, желтый песок пляжа и все остальное. Безумные глаза, вожделенные лица и впивающиеся во внешнюю обшивку корабля руки аборигенов не оставляли сомнений в их намерениях. Бряк, окаменевший от неожиданного приема в своем кресле у пульта управления, почти физически ощущал на себе непонятную слепую ненависть толпы. Скрежет ногтей по поверхности корабля, торжествующие вопли и неожиданно ворвавшийся внутрь невыносимо-омерзительный вой докончило дело – голова Звяка тяжело упала на грудь, руки безвольно свесились к полу «железный» командор был в глубоком обмороке.


Полиция знала свое дело: слезоточивый газ и дубинки подействовали на толпу отрезвляюще. Потирая ушибленные места, в ссадинах и кровоподтеках отбегали на безопасное расстояние последние любители сувениров и экзотики. Подоспевшие военизированные части ставили проволочное заграждение. В небе над неизвестным предметом кружили вертолеты ВВС.


Звяк Бряк приходил в себя, стряхивая остатки липкой паутины забытья. Тело наливалось силой, уверенностью. Угнетающая тишина, сменившая дикую вакханалию звуков, неприятно давила на уши. На экране аборигены в одинаковой желто-зеленой одежде сосредоточенно и молчаливо что-то сооружали. Преодолевая слабость и головокружение, Бряк нащупал кнопку включения защитного поля и, собрав остатки сил, нажал на нее, уперевшись грудью и обеими руками в штурвал корабля, командор попытался сплести обрывки путанных мыслей, роящихся в голове. Мозг его отказывался понимать происходящее. Чужим, безжизненным голоском Звяк Бряк дал команду к взлету.


Когда летающая тарелка бесшумно оторвалась от земли и, набирая скорость, устремилась вверх, майор Эндрыо, командовавший прибывшими на место происшествия частями, почувствовал себя облапошенным. Очередной чин и награды бесследно растворялись в небе. Майор стоял, задрав голову вверх, не в силах заставить себя сдвинуться с места, провожая взглядом вертолеты, безнадежно пытающиеся настигнуть стремительно удаляющуюся к горизонту точку.


На третью попытку командор решился только к утру следующего дня. Летающая тарелка лежала на крыше огромного небоскреба, скрытая от посторонних взглядов плотной пеленой смога.

Звяк Бряк не мог позволить себе рисковать жизнями членов экипажа. Бессонная ночь привела его к твердому решению. Приказав всем оставаться на местах, ссутулясь и стараясь не встречаться взглядами с командой, командор медленно подошел к люку.


В редакции газеты «Дневная Звезда» царил постоянный и привычный порядок: хлопали двери, входили и выходили какие-то люди, стучали пишущие машинки, под потолком висели сизые клубы дыма. Наверное поэтому никто не обратил внимания на вошедшего сухощавого, жилистого старика с болезненным цветом лица. Лишь перед кабинетом с поблескивающей черной табличкой его остановила секретарша.

– Мне нужен главный редактор газеты, – утробным голосом, почти не шевеля губами, произнес старик.

– По какому вопросу вы хотели бы с ним побеседовать? привычно заулыбался обаятельный страж редакторских покоев.

Посетитель слово в слово повторил свою первую и пока единственную фразу и, казалось, позеленел еще больше.

Улыбка на лице девушки уступила место легкой гримасе, губы поджались. Она, явно нехотя, приоткрыла дверь и скрылась за нею.


Звяк волновался – все шло не так гладко, как ему представлялось там, в черной пустоте над планетой. Продуманные и сотни раз отрепетированные слова, первые слова, в которые он вложил все, что мог: искренность, дружелюбие и желание разумного взаимопонимания, слова, которые должны были соединить две цивилизации узами братства, улетучились, испарились – их не понимали, их просто не принимали всерьез. Ему приходилось доказывать то, что было очевидным для любого мыслящего существа. В доказательства никто не верил. Никто!


Главный слушал, полуприкрыв глаза, и время от времени кивал головой, не забывая сверять счета на бумагах, лежащих перед ним. Когда старик кончил говорить, главный растянул губы в улыбке и ласково спросил:

– Это все?

Старик развел руками и как-то осел в кресле.

– Знаете что, не хочу обижать вас, но все эти «тарелки» и прочие бредни о пришельцах из космоса уже навязли у читателя в зубах, – главный встал, прошелся по кабинету, оглаживая затекшую спину. – Мой вам дружеский совет – ищите новый материал, – он покровительственно похлопал посетителя по плечу, – вот тогда я к вашим услугам.

Старик сорвался с места, кожа на его лице сравнялась своей насыщенностью с ядовито-зеленой портьерой, у которой он теперь стоял.

– Но я на самом деле представитель иного мира. Я могу доказа…

– Спокойней, спокойней. Я тоже вам смогу доказать многое.

Главный нажал кнопку на столе и в кабинет вошла секретарша. Вошла сразу после звонка, будто стояла у дверей и подслушивала.

Старик, наклонив голову, почти выбежал из кабинета.

– Шеф, может, вызвать парней из психушки, я думаю – они быстро найдут язык с нашим клиентом? – секретарша умильно хихикнула. Она была молода и терпеть не могла надоедливых, болезненных старикашек.

Главный был втрое старше, и оттого категоричность в суждениях, а порой и в действиях, ему претила. «Мало ли чокнутых бродит по городу, и если уж одному из них удалось оторвать меня, занятого человека, от дела, так не надо лишать этого удовольствия и других занятых людей, к примеру, старика Гарри из конкурирующей газеты!» Главный представил себе всю эту картину в красках и блаженно зажмурился. Раздражительность покинула его и уступила место благодушной истоме.

– Не стоит, Энн. Дай-ка ему адресок «Вечерней Звезды», проводи до выхода. Да не забудь пожелать всего наилучшего! уже вдогонку крикнул он выходящей секретарше.


Бряк долго стоял у подъезда и не мог прочитать ни слова из всученной ему секретаршей записки. Буквы скакали и не укладывались в голове, хотя записка лежала на ладони перед самыми глазами.

Бряк владел всеми языками Голубой планеты, по крайней мере, мог читать на них. Но то, что с ним происходило последние трое суток, лишало не только этой способности, но и способности понимать вообще что-либо.

Порыв ветра сдул с ладони злосчастную бумажку, но командор даже не заметил этого.


Город жил своей обычной жизнью. Воздух, пропитанный ядовитыми газами, не пропускал не единого солнечного луча. Сплошной поток рычащих автомобилей, теснил беспорядочно снующих по тротуарам прохожих к стенам домов, вершины которых терялись в серой дымке.

В городском парке, у подножия небоскреба, на обшарпанной скамейке среди болезненных деревьев с пожухлой листвой, лежал Сэм Паркер. Газету, служившую ему одеялом, унес порыв ветра, и теперь Сэм не мог унять дрожи, охватившей его скрюченное тело. Работы и дома не было, значит, и спешить Сэму было некуда, тем более, что с вечера он отдал последние гроши служителю парка за ночлег. Потому Сэм Паркер, не обращая внимания на холод, лежал себе, не двигаясь, и смотрел в даль пустынной аллеи, пока в конце ее не появилась человеческая фигурка. Сэм недовольно крякнул, и отвернулся.

К его скамейке приближался седой старик в странной одежде. Лицо старика, изрезанное морщинами и шрамами, было зелено-желтого цвета. «Наркоман, а может, больной», – подумал Сэм и, потянувшись, спустил ноги на землю. Старик остановился у скамейки, щелкнул чем-то на груди и заговорил, обращаясь к бродяге.

Немного послушав, Сэм решил: «Да он, к тому же, еще и не в себе». Огляделся по сторонам. Потом хлопнул старика по плечу, указывая на скамейку, и достал из кармана драного пиджака бутылку вина, украденную вчера в магазине.


В глазах Звяка мелькнула искра надежды – кажется, абориген понял его. Он, подчинившись, опустился на край скамейки и внимательно наблюдал, как, сорвав с прозрачного сосуда с красноватой жидкостью пробку, абориген прижал его горлышко к губам. Выпив половину, абориген протянул сосуд Звяку. Командор, не колеблясь, последовал его примеру, расценив действия аборигена как первый шаг к взаимопониманию.

Легкий туман и блаженство охватили Звяка. Он откинулся на спинку скамейки и прикрыл глаза, чувствуя, как по телу разливается тепло. Словно сквозь вату до его сознания долетали какие-то выкрики, шум и возня. Помедлив, командор приоткрыл глаза: вдоль аллеи, удаляясь от него, два аборигена в синей одежде с дубинками в руках, волокли его собеседника. Смутно соображая что происходит, Звяк встал и шатающейся походкой побрел в противоположную сторону.


Сэм Паркер, подгоняемый пинками полисменов, оглянулся через плечо на сутулую спину старика и пожалел о своей щедрости.


Уличный шум оглушил Звяка Бряка, вышедшего за ворота парка. Картина шумного и многоликого города, тысячи раз виденная командором с борта корабля, предстала в совершенно ином свете. Оглушенный и растерянный Бряк стоял посреди тротуара, обтекаемый бесконечной вереницей аборигенов, обращавших на него внимания не больше, чем на мусор валяющийся под ногами. В последней надежде Звяк Бряк раскинул руки, пытаясь остановить поток аборигенов. Путаясь и сбиваясь, он уже не говорил, а кричал что-то. Заготовленные слова выветрились из памяти. Глаза, наполненные отчаянием, искали малейшей ответной заинтересованности и не находили ее.

Аборигены стали опасливо обходить командора, перекидывались взглядами и крутили пальцами у виска. Рука, неожиданно появившейся фигуры в синем, железной хваткой вцепилась в локоть Бряка и оттолкнула его к стене здания. Перед носом командора недвусмысленно замаячила короткая дубинка. Смотревшие из-за нее глаза, близко поставленные на мясистом лице, не сулили ничего хорошего. Лингофон Бряка, после безуспешной попытки перевести поток слов синего, захрипел и навеки смолк. Синий, так же незаметно, как и появился, исчез в толпе.

Ничего не видя перед собой, на подгибающихся ногах командор безвольно брел по улице, подгоняемый наталкивающимися на него телами.


На кромке тротуара бурлящей городской улицы сидел седой старик с болезненно зеленым лицом. Его руки, упирающиеся локтями в худые колени согнутых ног, судорожно сжимали виски. По сгорбленной спине время от времени волной пробегала дрожь. Старик плакал, не вытирая слез, и они стекали по изможденному лицу на асфальт, образуя небольшую лужицу, возле которой поблескивала мелкая монета, брошенная чей-то жалостливой рукой. Сотни прохожих, окидывая взглядом и тут же забывая сгорбленную фигуру старика, проходили мимо.

Жизнь города текла своим чередом.

### Сухой паек

Марш длился третий день. Растянувшаяся на несколько километров по проселочным дорогам вереница бронетранспортеров, танков и прочей боевой техника гремела, рычала. Надсадно выли моторы. Сплошной гул застилал округу и плыл над ней вместе с колонной.

Люди, ведущие эту бронированную махину к месту сосредоточения сил для предстоящего крупного учения, привыкли к постоянному шуму и, казалось, не замечали его, как не замечает порой сталевар гула мартеновской печи или фрезеровщик визга станка.

Тяжелее всех приходилось солдатам-первогодкам. Но и они старались держаться наравне со своими старшими товарищами, сержантами и офицерами, терпеливо переносящими тягости похода. Расслабляться было нельзя – параллельно колонне шли к месту сбора другие подразделения, словно стекающиеся в одно огромное, могучее море стальные ручейки. Над дорогами в чистом безоблачном небе висели вертолеты наблюдателей.

Полковник Стеблов переживал за свои подразделения. Его командирский бронетранспортерчик, временами сдерживая бег, оказывался в хвосте бронированной лавины, потом снова вырывался вперед. Цепкий глаз Петра Ивановича не находил недостатков. И тем не менее командир полка был неутомим, а нервы его напряжены – ведь в заданный район нужно было прийти не только вовремя, но и, главное, без потерь. А это было непросто – безостановочное движение, бездорожье пересеченной оврагами и холмами незнакомой местности и многое другое, не поддающееся заблаговременному учету, могло повлиять на ход марша.

Третий день все в полку сидели на сухом пайке. Для большинства офицеров и солдат второго года службы это было не в диковинку. Да они попросту и обращали внимания на отсутствие горячих блюд, не до того было. Внимание сосредоточивалось на выполнении боевой задачи. Но кое-кому такой рацион казался чересчур сухим, и они с нетерпением ждали остановки, чтобы вкусить наконец хоть чего-нибудь, но непременно горяченького, из военно-полевых кухонь, которые пока бездействовали.

Полковник Стеблев находился в таких же условиях, как и все остальные. Да и иного он не мог себе представить – на долю командира всегда выпадает больше трудностей, чем их распределяется на всех прочих.

Сашка, водитель машины, был из породы балагуров, которые могут без передышки рассказать всевозможные истории из своей, а чаще чьей-нибудь жизни, а то и просто плести небылицы. Временами Петру Ивановичу даже приходилось осаживать его, чтоб не отвлекал от дела. Но тот не обижался, тут же умолкал и только острее всматривался в дорогу. И мелькали вдоль нее леса и перелески, поля и луговые поросли, речушки и затянутые зеленой пеленой озерца, вилась из-под колес пыль.

Долгая езда укачивала, отвлекала. Хотелось вздремнуть. Но неожиданно для себя Петр Иванович заметил, что Сашка совсем что-то примолк, сник. За последние три часа рта не раскрывал.

– Устал? – с заботой в голосе спросил Петр Иванович. – С непривычки-то?

Сашка отрицательно мотнул головой.

– Ну-ну, держись!

У полковника было слишком много дел, чтобы обращать внимание на настроение водителя. Но еще через пару часов он понял: тут что-то неладно.

– Может, сменить тебя, – предложил он, – отдохнешь, поспишь немножко?

– Нет, нет! – быстро ответил Сашка и тяжело сглотнул слюну.

– Давай-ка садись на мое место, – сказал полковник тверже, – и без разговорчиков!

Они поменялись местами. Петр Иванович был опытным водителем, а лишний разок попрактиковаться, как он считал, не помешает.

– Подкрепись, пока, – улыбнулся он Сашке, – а то на тебя смотришь, аппетит разыгрывается. Не ел небось давненько?

– Да я сыт, товарищ полковник, – ответил тот, и опять кадык на его горле судорожно дернулся.

– А ну, показывай мешок, – нарочито строго приказал Стеблев.

Сашка забросил руку через спинку кресла далеко назад, ловко зацепил свой вещмешок за лямки и перебросил его себе на колени.

– Развязывай, развязывай, чего ждешь?! – Петр Иванович был почти уверен в своей догадке.

Сашка распустил шнур, стягивающий горловину плотной брезентовой ткани. Стеблеву стоило бросить лишь мимолетный взгляд на содержимое мешка, чтобы понять – так оно и есть!

– Где паек-то? – словно невзначай спросил он.

Сашка замялся.

– Ну так все же?

– Съел, – откровенно признался парень и отвернулся к окну. Ему почему-то стало стыдно, легкий румянец проступил сквозь смуглую обветренную кожу.

– Весь? Трехдневный?!

– Так точно, еще вчера вечером.

Стеблев рассмеялся и после недолгого молчания, щуря глаза, проговорил:

– Ну и аппетит у тебя, Сашка! Мне б такой.

Отсутствием аппетита Петр Иванович не страдал, но Сашку смутил своими словами окончательно. Полночи у Сашки давило, крутило и мутило в желудке, а сегодня в нем ничего не было с рассвета, если не считать кружки чая без сахара. Но Сашка решил держаться – оставалось немного, одна ночь, к утру они выйдут куда требуется, а там задымятся походные котлы на колесах вкусным манящим дымком. Разоблачения своего «проступка» командиром он никак не ожидал. И вот – на тебе!

– Ну-ка, шуруй на заднее сиденье, – сказал Петр Иванович.

Сашка поспешно перебрался туда, стараясь сапогами не запачкать кресла. Он был рад, что не получил нахлобучки от командира.

– Достань мой чемоданчик, – Стеблев не отрывал глаз от дороги.

Сашка достал чемодан и протянул его полковнику. Тот повел плечом.

– Открывай, не заперто.

Сашка, недоумевающе глядя на командира, щелкнул замками, приподнял крышку.

– Харч сверху, бери что по вкусу и лопай!

– Ну что вы, товарищ… – попытался было возразить Сашка, но нарвался на твердый, не терпящий возражений голос:

– Это приказ.

Через минуту Сашка уже энергично работал челюстями. В одной руке у него была зажата горбушка батона, в другой – кусок копченой колбасы. Сашка?л ее вместе с кожурой и от торопливости не замечал этого.

– Почисть, – Петр Иванович протянул через плечо перочинный ножичек со множеством лезвий. – Да и мне кусочек отрежь, только не перестарайся, потоньше.

Начинало темнеть. Колонна чуть поблескивала зеленью в тусклом свете фар, на полную мощность их не включали – все должно было быть, как в боевой обстановке. Леса по краям дороги почернели, стали похожими на темные скалистые берега, меж которых текла неширокая и неторопливая речушка-дорога. Сашка, вздремнув часика с полтора, снова занял свое место.

Петру Ивановичу не спалось. Он сидел на переднем сиденье, всматривался в набегающую дорогу.

Тот год был особый. Маленький Петя не понимал, что происходит, почему вдруг окружающий мир потерял свою прелесть и стал таким неприветливым.

Сестренке Машеньке было четыре года, и ей не с чем было сравнивать свою теперешнюю жизнь – какие могли быть у нее воспоминания? Петьке было тяжелее, он помнил многое: лето для него было бесконечным праздником – дача, речка, неспешный деревенский быт; зима тоже несла свои удовольствия – снеговики и снежные крепости, катанье с горок, игра в снежки ну и, конечно, Новый год – слепящий разноцветный праздник…

Теперь был лишь постоянный холодок и изнуряющее, ни на минуту не проходящее желание – есть, есть, есть. Квартира была большой, пустынной, но для них хватало малого уголка – оба жались ближе к печке-«буржуйке», дающей так мало тепла.

Когда мать еще ходила на работу и они оставались вдвоем, казалось, что все это скоро кончится, что это только нелепый, затянувшийся сон. Но сон не кончался, он становился все страшнее, безысходней.

Последнее время мать все больше лежала на кровати. Всю деревянную мебель в квартире съела ненасытная «буржуйка». Когда они втроем ходили на Неву за водой, волоча тяжелые санки с привязанным и ним баком, то старались не пропустить ни единой веточки, щепочки, сучочка. Но чаще ничего не находили, и в топку пошли дверные косяки, щепа от подоконников, даже книги, которые поначалу мать боялась трогать.

Еще более жестоким и страшным, чем мороз, был наступающий голод. Порции хлеба сокращались, их уже не хватало. Кусочек хлеба, полученный по карточке, мать делила на четыре части. Две из них она сразу отдавала Машеньке и Пете, одну съедала сама, другую прятала про запас – вечером дети получали еще по осьмушке. Но как этого было мало! Все припасы давным-давно кончились, и рассчитывать больше ни на что не приходилось.

Этой зимой Петька перестал быть ребенком. Прежние детские игры и забавы стали чем-то далеким и забытым. Жизнь теперь состояла из постоянного ожидания. Он не очень-то разбирался в обстановке на фронте, не понимал толком слова «блокада». Но в том, что наши непременно победят, он был уверен, он ждал этого часа и дня. Тем более что где-то там, далеко, воевал с врагом и его отец. Отца он, в отличие от Машеньки, помнил хорошо: большой, под потолок, в хрустящей гимнастерке и блестящих, со сжатыми гармошкой голенищами сапогах. Перед Петькой как наяву стояло круглое улыбающееся лицо, серые смеющиеся глаза. Петька знал, что его папа командир Красной Армии, и очень этим гордился. И мама была когда-то такой же веселой, румяной, но тогдашний ее облик выпал из Петькиной памяти, ведь она была постоянно рядом, менялась постепенно, на глазах, и поэтому перемены были не слишком заметны. Тем более что так теперь выглядели все: и они с Машенькой, и соседи, и прохожие на улицах. Те, что были еще живы… Но отец? Нет, отец должен был оставаться таким же здоровым и сильным, чтобы поскорее разбить фашистов и вернуться к ним и спасти. И принести с собой все то радостное и доброе, что было при нем в далекой, довоенной жизни.

Мать старалась как-то развеселить детей. Но ей это плохо удавалось. Даже улыбка, которую она пыталась изобразить, больше походила на гримасу боли и страдания. Казалось, что на лице были одни глаза в черном полукружье, а щеки провалились. Петька видел, что маме приходится тяжелее, чем им с Машенькой. Видел, но что он мог поделать?

Однажды мать сказала, как будто ни к кому не обращаясь:

– Больше нам топить нечем.

И ушла к соседям. Ее с полчаса не было. Потом она пришла, с усилием волоча за собой деревянную табуретку. На то, чтобы отломать одну ножку, расщепить ее, ушло полтора часа. После этого мать обессиленно упала на кровать и не вставала до утра.

Табуретку удалось растянуть на три дня. В квартире становилось все холоднее. Но это можно было бы вытерпеть, если бы не пустой, сведенный судорогой желудок. За последние дни Петька от голода несколько раз терял сознание. Его отпаивали водой, но от нее только набухал живот, а насыщение не приходило. Все чаще ему вспоминался отец. «Ну где же ты? – молил Петька. – Почему тебя так долго нет?!» Он знал, что словами делу не поможешь, но… А что «но»? На кого еще ему было надеяться? Он припоминал все подробности довоенной жизни, и однажды, когда мать с сестренкой спали, он вспомнил: отец, вернувшийся с учений, пропыленный, усталый и загорелый, подхватывает его на руки, обнимет, целует, потом подбрасывает вверх – раз, еще раз… Петька визжал от восторга, взлетал под потолок в коридоре, к антресолям, падал и снова взмывал ввысь… Отец поставил его на пол, быстро вытащил какой-то сверток из своего маленького фанерного чемоданчика и ловко забросил сам чемодан на полку. «Пускай полежит, отдохнет до следующего раза!» – сказал он и, подхватив Петьку на руки, пошел в комнату.

Через месяц началась война.

Петька помнил, что отец ушел без чемодана, в его руке был вещмешок, большой, туго набитый. У него мелькнуло: «Будет чем топить, будет. Пускай и ненадолго хватит, пусть на день всего. Но хоть день в тепле!» Он выбежал в коридор. Антресоли были высоко. Мать с сестренкой будить не хотелось. Но даже если были бы в доме стул или табурет, он все равно не дотянулся бы с них до такой верхотуры. У Петьки оставалась одна надежда – на железную стремянку, стоящую в углу коридора. Не раздумывая, он бросился к ней, вцепился обеими ручонками в леденящий металл. Все было бесполезно, стремянка не поддалась. Петька понял, что ему ни за что не сдвинуть ее с места. Он отошел и уселся на корточках у стенки. И теперь со стороны ясно увидел, что если бы он дотащил ее до антресолей и вскарабкался наверх по скользким ступенькам-прутьям, его роста еле-еле хватило бы на то, чтоб кончиками вытянутых пальцев достать до нижнего края заветной полки.

Просидев в коридоре с полчаса, Петька вернулся в комнату. Будить мать он не решился. Он прилег рядом с сестренкой на ворох одежды, набросанный неподалеку от «буржуйки», накрылся с головой старенькой маминой шубой и постарался заснуть. Эта ночь показалась ему самой длинной. Да и не знал он раньше, что они могут тянуться так долго. Обычно ночь пролетала незаметно – стоило закрыть глаза, а откроешь их, за окном уже светло.

Утром он долго не мог разбудить маму: тянул ее за рукав, шептал на ухо: «Мама, мама, ну проснись, ну что ты?» И чувствовал, что у него не хватает сил. Проснувшаяся от Петькиной возни Машенька бросилась помогать брату, пронзительно крича что-то в лицо спящей. Петька сообразил, что он напугал сестренку, но вместо того чтобы успокоить ее, сурово пригрозил, помахав перед Машиным носом рукой в варежке: «Тише ты, как сирена прямо воешь!» Маша унялась.

Мать сбрасывала дрему.

– Ну что вы, что вы? – тихо произнесла она. – Проголодались? – и обессиленно вздохнула: – Уж скорее бы все кончилось!

Петька не слышал последней фразы, он уже говорил о своем: про чемодан, антресоли, лестницу… До матери его слова доходили с трудом. Но когда она поняла, встала.

– Погоди, – сказала она, будто отмахиваясь от Петькиных причуд, – потом, сынок, – и, опустив голову, достала что-то из-под подушки, – сегодня тебе одному за хлебом идти придется, – она протянула сыну карточки, помолчав, добавила: – Ты дождись, пока Леонид Семеныч соберется, с ним пойдешь.

Леонид Семенович был их соседом, который отдал свою табуретку. Петьке он казался страшным, дремучим стариком, мрачным и неразговорчивым. Идти с ним не хотелось, но ослушаться маминого приказа он не мог.

Сосед собирался долго. Кряхтел, охал, строго смотрел на Петьку из-под мохнатых бровей, качал головой. И Петька не понимал еще, что сердился-то старик вовсе не на него. Уже перед самым уходом сосед вытащил на кармана кусок сахара, сунул его Петьке в руку.

– Ешь, Петруха, тебе это пригодится. Мать-то твоя… – он не договорил, тяжело закашлялся, опустил глаза.

Так и пошли, старый да малый. По дороге Леонид Семенович разговорился, и Петька почувствовал себя с ним свободнее. Очередь была длинная. Люди пританцовывали на морозе. Чтобы мальчика не продуло, старик все время держал его перед собой, заслоняя от ветра. Вернулись они друзьями. На обратном пути Петька рассказал Леониду Семеновичу про стремянку.

– Этому горю мы поможем, – бодро заверил старик.

Но когда он принялся за стремянку, Петька увидел, что держится сам Леонид Семенович только за счет своей бодрости, с лестницей он справился с трудом. Затем долго не мог отдышаться. Сидел, как и Петька, на корточках возле стенки, смотрел с тоской на свои трясущиеся руки. Перед уходом сказал:

– А вот наверх сам давай, малец. Мне это уже не по плечу.

Петька, забыв попрощаться, сразу полез по стремянке. Он был мал, и, хотя и приподнялся на цыпочки, полка была в двух-трех сантиметрах от его руки. Волей-неволей пришлось идти за матерью.

– Принес? – спросила она, когда Петька появился на пороге.

– Угу, – промычал он и протянул узелок с хлебом.

Машенька жадными глазами смотрела на узелок.

– Мам, деда Леня поставил лестницу, пойдем!

Безучастные глаза матери смотрели мимо него. Она машинально разворачивала завернутый в платок хлеб. Потом молча разрезала его на две неодинаковые части. Большую дала Машеньке.

– А тебе? – спросил Петька.

– Мне сегодня не хочется, – ответила мать и снова опустила на подушку голову в свалявшемся пуховом платке, без которого Петька ее уже и не представлял. – Ешьте! – добавила она, помолчала, потом прошептала еще: – Только не все сразу, на вечер оставьте.

Петька понял, что знать мать в коридор бесполезно. От Машеньки толку еще меньше. Надо было что-то придумывать самому. Но для начала Петька вцепился зубами в хлеб, удерживая его обеими руками. Рот наполнился едкой слюной, в животе заурчало. Он откусил почти полкуска и, не разжевывая, а только подержав его во рту немного, проглотил. Посмотрел на Машеньку – та съела свою порцию и теперь жадными глазенками глядела на Петькины руки, в которых была черная горбушка. Петька отвел от сестры глаза, откусил еще чуть-чуть. Остаток быстро сунул матери под подушку, поглубже, чтобы Маша не смогла достать. «Проснется – съест», – подумал он, борясь с собой.

Чтобы отвлечься, Петька решил вернуться к своей затее. Но сначала он подошел к Машеньке, погладил ее по голове, проворчал, как взрослый, рассудительно:

– Ложись, во сне есть не хочется.

Лишь после того как сестренка уснула, он вышел в коридор. Ничего подходящего на глаза не попадалось. Петька пошел в промерзшую пустынную кухню. Он не знал точно, что ему нужно, но все равно искал. И только когда он уже повернулся, чтобы идти назад, вспомнил про мусорное ведро, что стояло под раковиной.

Для того, чтобы взгромоздить его на стремянку, Петьке пришлось преодолеть две нижние ступеньки. Потом он, не спеша, поднялся к заветной площадке наверху стремянки и осторожно, припав всем телом к наклонной лестнице, поставил ведро и слез. Нужно было передохнуть.

Прислонился к стене. В памяти всплыл кусок хлеба под подушкой у матери. Он сглотнул набежавшую слюну. В глазах потемнело. Но остановиться Петька уже не мог. Отдышавшись, он подошел к стремянке, сбросил с рук варежки, чтоб не мешались.

Очень осторожно, боясь сделать лишнее движение, полез наверх. Чтобы было удобнее, он скинул перед этим валенки и теперь ощущал леденящий металл даже сквозь теплые шерстяные носки. Но носки были слишком толстые и скользили на перекладинах. Пришлось спуститься.

С утра мать сказала, что от фанерного чемоданчика проку будет мало, больше возни. Петька и на собственном опыте знал, что фанера горит плохо, а пока ее разделаешь, расщепишь на маленькие кусочки, чтоб можно было засунуть в пасть ненасытной «буржуйке», – семь потов сойдет и исцарапаешься весь. Правда, там еще были деревянные брусочки, к которым крепилась фанера. Но все, вместе взятые, они были не больше одной ножки от сгоревшей табуретки. Так что ж, отказаться от своей затеи?! Нет. Петька вспомнил снисходительно ласковый тон маминого голоса. И ему стало обидно. Нет, он не маленький! Ведь посылала же она его за хлебом, значит, доверяла?! Разве можно его равнять с сестренкой, та в самом деле ребенок, а он… Петька снял носки. Пальцы сразу одеревенели. Он их растер, размял – теперь не оскользнется, не оступится. Наверх!

Железо обжигало кожу, и Петька после каждого шага тер ногу об ногу. Подъем показался ему бесконечным. Ошибаться нельзя, каждое движение он рассчитывал. И хотя руки слабели, он не позволял им дрожать. Он был почти у цели, полка была на уровне груди, а на ней – заветный, крашенный в темно-коричневый цвет чемоданчик. Оставалось только руку протянуть.

Что произошло дальше, Петька не понял. В ушах стоял звон, болели спина и локоть, остро сдавило подбородок. Он потрогал его левой рукой на пальцах осталась кровь. Петька равнодушно поглядел на пальцы, облизнул их. В голове прояснялось. Петька увидел, что стремянка как стояла, так и стоит. Сам он лежал на спине, правая рука сжимала ручку чемодана, придавившего его к полу. Ведро валялось где-то сбоку, у двери. А из-за другой двери, ведущей в комнату, таращила на него удивленно-испуганные глаза Машенька.

– Тш-ш-с, – прошипел ей Петька, поднося к губам указательный палец. – Тихо! Мама спит?

Машенька, не спуская с брата настороженного взгляда, кивнула головой.

Первым делом Петька принялся натягивать на ноги носки, а потом валенки. Про варежки он забыл. Сестренка захлопнула за собой дверь и подошла к чемодану, уставилась на него молча, пряча подбородок и нос в платке, который делал ее похожей на маленькую старушку.

– Отойди, – прошептал ей Петька и приподнял чемодан, собираясь оттащить его в комнату.

Внутри что-то зашуршало, перекатилось от стенки к стенке. Петька положил чемодан на пол, присел перед ним. Долго не мог справиться с замочком – застывшие пальцы соскальзывали. Машенька сидела рядом на корточках, испуг ее прошел, и она с любопытством наблюдала за братом.

В чемодане лежали скомканные газеты. «Будет чем печку разжечь», – машинально отметил Петька. Он сунул руку и нащупал под мятой бумагой что-то твердое.

– Что это? – Машенька смотрела то на незнакомый предмет, то на брата.

– Колбаса, – ответил тот, сам не веря своим глазам.

Вкус колбасы Петька уже давно забыл. Но сейчас в его руке была именно она, полкружочка сухой, жесткой, копченой колбасы, перетянутой с одной стороны

желтой жилкой, с другой просто-напросто обломленной – наверное, у отца не было ножа под рукой.

– А зачем она? – в сестренкином голосе звучала нотка уважения к своему такому большому, почти взрослому брату.

– Узнаешь, – сказал Петька, – потом. Ты хлеб из-под подушки не брала?

Машенька сразу насупилась и заплакала.

– Она сама мне дала, – пропищала тоненько, сквозь всхлипы.

В комнату Петька вошел, волоча за собой в одной руке распахнутый чемодан, другой прижимая к груди находку. Машенька шла за ним, шмыгая носом и растирая слезы по щекам.

Мать лежала в том же положении, что и час назад.

Глаза ее были открыты.

– Откуда? – еле слышно спросила она.

Петька молча указал глазами на чемодан.

– Отец… Ваня… – тело матери затряслось – она беззвучно, без слез рыдала.

Петька подтащил чемодан к печке. Взял с пола нож с железной ручкой и, положив на крышку чемодана колбасу, отрезал от нее кусочек толщиной со свой палец. Потом он подошел и матери и протянул ей этот кусочек. Мать отвернулась. Петька зашел с другой стороны и попытался было сунуть ломтик колбасы прямо ей в рот. Но она плотно сжала губы. А Маша, не понимая, что происходит, продолжала плакать.

– Сам, съешь сам, – наконец произнесла мать, она задыхалась, и голос ее звучал прерывисто, – Машеньке отрежь.

Петька по отступал.

– Слушай меня внимательно, сынок, теперь ты… ты отвечаешь за себя и за Машеньку, понял? – она надолго смолкла. – Когда меня…

Петька кивнул. Теперь и по его щекам текли слезы. Но он не замечал их.

– Растопи печь. Погляди, есть там угольки? Нет, на вот… – мать вытащила из-под одеяла и протянула Петьке спичечный коробок, – теперь тебе самому придется.

Петька взял спички, пошел было к «буржуйке».

– Стой, – мать попыталась приподняться, но не смогла, – стой. Сходи сначала к Леониду Семенычу, позови его сюда. Скорей только, скорей!

Петька бросился к двери.

Леонид Семенович не открывал. Петька минут пятнадцать колотил в дверь. Наконец он понял, что ему не откроют, и вернулся домой.

Машенька спала. Щеки порозовели, и дышала она ровнее, глубже, чем обычно. Петька накрыл ее шубой, подошел к кровати. Мать лежала с открытыми глазами, ресницы чуть подрагивали.

– Где он?

– Не открывает, наверное, ушел.

– Сходи, – голос был еле слышен, отдельные слова не доходили до Петьки, – люди… к ним… – мать прервалась на полуслове.

Петька немного постоял у кровати и отошел. Потом он отрезал себе тонюсенькую, почти прозрачную на свет дольку колбасы, долго держал ее во рту, борясь с острым желанием проглотить сразу же, не разжевывая.

То, что осталось от кружочка, спрятал так, чтобы не смогла найти Машенька. После всего этого Петька присел у печки с ножом в руках: нужно было одолеть неподатливую фанеру, развести огонь…


Петр Иванович так и не сомкнул глаз в эту ночь. Но он не чувствовал усталости. Хотелось выбраться из машины, размять ноги и затекшую спину.

Воспоминания не омрачали его. «После учений надо бы съездить в Москву, проведать Машу», – подумалось ему. У Марии Ивановны давно была своя семья: муж, трое детей. И она ничего не помнила – восприятие мира, оставляющее следы в памяти, пришло к ней лишь год спустя, в детском доме. А Петр Иванович никогда не рассказывал ей о событиях той страшной далекой зимы.

Их нашли на одиннадцатый день после смерти матери. Леонид Семенович умер днем раньше. Когда пришли незнакомые люди, в кармане Петькиного пальтишка оставались еще два кусочка колбасы. Он их берег, хотя Машенька плакала уже постоянно и беззвучно, почти как мать в свои последние дни. Выходить Петька боялся. Боялся не за себя, он не мог оставить сестренку одну. Брать с собой? Вряд ли б она вынесла, силенок ее еле-еле хватало для того, чтобы добираться от двери к печке.

На стук Петька откликнулся не сразу. Он был занят делом: кромсал дверь в комнату – щепку за щепкой, расцарапав и ободрав до крови руки, не чувствуя боли. Без тепла они бы не выдержали и дня, он знал это точно. И отчаянным усилием превозмогал слабость, желание лечь и не вставать больше, уснуть. Но он не давал себе спать днем. Неделю назад он обошел все квартиры в подъезде, стучался в двери – никто не открывал. Дом опустел. И поэтому он сначала не поверил в стук за дверью. Такое уже случалось с ним не раз за последние дни – слышались шорохи, голоса, звуки. Петька ничего не знал о слуховых галлюцинациях.

Спустя некоторое время, так и не выпуская из руки ножа, он подошел к двери, открыл ее. На пороге стояли трое мужчин в шинелях и в шапках с опущенными ушами.

Потом был до отказа забитый детьми грузовичок с навесом, дорога. «Дорога жизни» – это он узнал много позже, спустя годы. Тогда же он выяснил подробности о своем отце. Тот погиб в сорок четвертом, так и не узнав никогда о том, что спас своих детей, подарив им те самые одиннадцать дней… Потом был детский дом, суворовское училище, военное. Много чего было в жизни Петра Ивановича. Но уже ничто из последующего не осело в его памяти столь глубоко, как та зима.

Месяц назад Петр Иванович возился с малышом-внуком, шестилетним Борькой. И совершенно неожиданно, глядя на тоненькие детские ручки, крохотное тельце и такие наивные вопросительно-ищущие глаза, поймал себя на мысли: «А если он? Что было бы, смог бы, нет?» Кто мог ответить на его вопрос? Только жизнь отвечает на большинство вопросов, которые мы ей задаем. Но Петр Иванович был твердо уверен – Борьке не придется испытать того, что выпало на его долю. Он не допустит этого.

Сашка вел командирскую машину уверенно, даже лихо. В нем тоже не было заметно усталости. Сашка помалкивал. Петр Иванович временами бросал на него взгляд – новый водитель начинал нравиться ему. И в глазах, полуприкрытых, много повидавших за свою жизнь глазах полковника Стеблева не было ни усмешки, ни снисходительности.

### Взглянуть и вспомнить

Женский портрет, оправленный в потускневшую от времени золоченую рамку со множеством причудливых завитушек, терялся среди обилия картин, пестрым ковром заполнивших стену салона.

Старик притворил за собой массивную дверь, привычно потоптался по коврику, сбивая молодой снежок, и оторопел. Он уже не видел ничего вокруг: ни покупателей, в большинстве своем просто зевак, степенно прохаживающихся вдоль стен с видом знатоков живописи, ни усталых работников прилавка, поглядывающих на первых с чувством профессионального превосходства, скрываемого за снисходительными, еле заметными улыбками, ни пышности антиквариата, пылящегося в ожидании будущих владельцев, ни ярких красок на полотнах, запечатлевших, казалось, все страны и эпохи.

Перед глазами Старика была та единственная картина, ради которой, уже потеряв всякую надежду, раз в неделю в течение долгих тридцати с лишним лет он ходил по комиссионкам города. Сердце в груди, радостно встрепенувшись, бросило кровь в голову, тут же провалилось куда-то глубоко вниз и замерло там. В памяти всплыла спокойная улыбка жены, умершей шесть лет назад. Улыбка женщины, с которой Старик прожил долгие годы, в которой, собственно, и была его жизнь.

Старик не расслышал назойливого, нетерпеливого голоса за своей спиной и, лишь почувствовав легкий толчок в плечо, поспешно шагнул в сторону, освобождая проход. Не отрывая глаз от женского лица на противоположной стене, он как в полусне все еще бормотал себе под нос слова извинения: «Ах, простите, простите…», хотя не было теперь в этих словах никакой нужды.

Поборов охватившую тело слабость, Старик приблизился к портрету, жадно впился подслеповатыми глазами в знакомое полотно. Все мирское исчезло, растворилось – капельки слез, дрожащие в уголках глаз, смыли очертания людей, предметов, всего, остались только он и картина. Картина и он. Наедине.

И женщина на холсте, словно припомнив старого знакомого, благожелательно раздвигала губы в улыбке, и улыбка предназначалась только ему, Старику, и серые, чуть прикрытые глаза смотрели только на него…

– Миша! Нет, ты погляди… это же просто прелесть!

Между Стариком и его картиной выросла пушистая женская шапка. Пахнуло духами и занесенным с улицы морозцем. Обладательница шапки нетерпеливо переминалась с ноги на ногу, бросала раздраженные взгляды на своего зазевавшегося спутника, судя по всему – мужа.

– Так и просится к нам в гостиную, над диванчиком, а? Ну что ты молчишь? – неслось пулеметной очередью из-под шапки.

– Угу… – неопределенно отозвался Миша, обрюзгший, непомерно широкий мужчина с выбившимся из-под распахнутого пальто шарфом. Шапку он держал в руке и время от времени обмахивался ею – в магазине было по меньшей мере тепло. – Невзрачная она какая-то, да и… размер маловат.

– Вы что, молодой человек, ботинки покупаете? – окончательно очнувшись, не утерпел Старик. – Размер ему маловат!

Миша посмотрел свысока, ответом не удостоил. Взяв жену под локоток, повел к соседней большущей картине – сочные фрукты, дичь и прочие воплощенные на холсте мечты гурмана, видимо, волновали его несравнимо сильнее, чем небольшой женский портрет.

Старик рассерженно, вполголоса, крякнул, скосил глаза и… заметил малюсенький белый квадратик, пришпиленный к уголку картины – ценник. От проставленных в нем синих чернильных цифр зарябило в глазах. Старик невольно заскорузлым большим пальцем потер переносицу, мотнул головой – все напрасно – цифры не пропадали. «Что ж, – подумал он, – не открытка все же, не репродукция. – Восемнадцатый век. Главное, хватит… Теперь она моя, все!»

Спешить было некуда, и он стоял долго, до боли в глазах вглядываясь в портрет.

Женское лицо на картине затуманилось, слилось в одно желто-розовое пятно. И пятно это, размытое дрожащей под ресницами влагой, таяло под напором надвигающейся из уголков картины темноты, до тех пор, пока не пропало совсем.

Рамки потеряли свою позолоту, раздвинулись, и Старика обступила черная ночная мгла.


Черная предрассветная мгла обволакивала все вокруг: деревья, сугробы, застывшие в снежных оковах машины, дорогу, ведущую к городу. Холод с первых же минут напомнил о том, что нынешняя зима не намерена менять своего нрава.

– Под сорок, не меньше, подумал Дашин, с сожалением поглядывая на дверь землянки, из которой только что вышел. Там было по крайней мере тепло, не то что здесь.

Гоня прочь назойливые мысли о потрескивающей печурке-ворчунье и покое, подернув плечами, стряхивая с них незаметно подкравшийся озноб, солдат быстро зашагал к дороге. Надежда на попутку хоть и невелика, но чем черт не шутит!

Раз в месяц Дашин бывал в увольнении. Из всего личного состава небольшой части он один имел семью в городе, намертво стиснутом блокадой. Семья эта: жена и старенькая мать Дашина – держалась во многом благодаря ему и оторванным от его ежедневного солдатского пайка крохам.

Оглянувшись напоследок и уже не разглядев в темноте очертаний землянки, Дашин поморщился – серо-голубая опушка шапки с завязанными под подбородком ушами заиндевела. Белый иней осел на ворсинки поднятого воротника шинели, сделал его седым и неуютным. За спиной покачивался тощенький вещмешок: две буханки черного затвердевшего хлеба, кулек с крупой да мешочек с сахаром – вот и все его содержимое. Впереди лежали двадцать километров пути по заброшенной дороге. Съеденный с утра сухарь и кружка кипятку – не «топливо» для таких переходов, но Дашину все это было не впервой: и дорога, и пустой желудок, и мороз, пробирающий до костей. А о своих заплечных сбережениях солдат приучил себя не думать, будто и нет их вовсе. Так было легче.

Рассвет подкрадывался не спеша. Сперва забелело небо, выхватывая из тьмы верхушки деревьев. Потом постепенно высветило теряющуюся в белесой дымке дорогу. Но утро не принесло с собой тепла. Колючий ветер жег грубую, привычную ко всему кожу на щеках и гнал из воспаленных глаз слезу. Ноздри леденил шершавый воздух и вырывался, обратившись в теплые струйки пара, нестойкого и беспомощного.

Время от времени Дашин останавливался, чтобы перевести дух, согнать с себя слабость и унять дрожь в непослушных ногах. Он оборачивался назад в надежде на попутную машину, но их как назло не было. И тогда, немного постояв, Дашин вновь брел вперед в полной тишине, нарушаемой лишь его порывистым дыханием и шуршанием трущихся друг о дружку кособоких валенок. Если и было у солдата что-то незаменимое в этом пути, так это они – легкие, теплые, недоступные для всепроникающего лютого мороза.

От скрежета тормозов екнуло сердце. «Ну, слава богу! Где же ты, черт, раньше был?»

– Эй, земелюшка, не сопрел? – из кабины старого грузовика приветливо махал рукой водитель. – Садись, подброшу.

Несмазанная дверца встретила гостя раздраженным скрипом. Обледеневшая ступенька скользнула под подошвой валенка.

– Спасибо, друг, – Дашин откинулся на спинку кресла, перебросил мешок на колени. – Далеко до города-то?

– Километров с двенадцать, – ответил, обдавая густым махорочным духом, водитель. – Может, чуток поболе. С твоим ходом, земеля, ровнехонько к ночи поспел бы. Ежели по пути б не закемарил.

«Весельчак! Да чего уж там, прав. Три месяца в кольце, почти без жратвы – не шутка, – подумалось Дашину, и еще как-то смутно, с грустью: – Неужто так заметно?»

– К своим?

– К своим, – подтвердил Дашин, – куда ж еще.

– Завидую, – откровенно заявил водитель, и глаза его потускнели, – мои-то далеко, не доберешься. Двое их осталось-то всего-навсего, вот так, сын да жена.

– И ты встретишься, – начал было Дашин, поразившись искренности и неподдельной жгучей грусти в этом незнакомом человеке.

Тот оборвал, насупился.

– Не утешай, не люблю! – неожиданно скрипнул зубами. – Под немцем они.

Дашин промолчал, отвернулся в боковому окошку.

– Да ты прям как барышня! – водитель рассмеялся. – Не хандри, нам этого нельзя – жила ослабнет. А без нее, земляк, не видать нам победы, усек? Надо вот так!

Он оторвал руку от руля, сжал кулак так, что в нем что-то хрустнуло, а сама рука слегка задрожала, побледнела от напряжения, стала будто высеченной из камня.

– Только так!

Дашин вздохнул, кивнул. Вздох у него получился прерывистый, с захлебом.

– Так-то оно так, да сколько ж можно, пора бы!

– А ты не спеши, земелюшка, нетерпеливый ты мой! Не спеши, мы семь раз отмерим, а потом врежем! Но уж верником врежем.

Помолчали. Оба думали об одном, но думали по-своему, как умели, как думалось, как диктовало сердце.

А грузовичок катил себе, оставляя позади черные от солярки клубы.

– Во, гляди, – водитель, оторвав одну руку от руля, быстро расстегнул карман гимнастерки под распахнутой шинелью и ткнул в лицо Дашину карточку, – моя ненаглядная! Как? – и, не дожидаясь ответа, вздернул голову вверх. – Таких поискать.

Он так же быстро спрятал фотографию жены, Дашин не уловил даже движения.

– А у меня вот нет, – негромко сказал он, поеживаясь.

– Ну-у, – протянул водитель, неодобрительно кося глазом, – зря! Дело-то, конешно, хозяйское! – Он неожиданно рассмеялся, вскидывая костистый небритый подбородок. – Нам, водилам, без этого нельзя – ангел-хранитель, сам понимаешь.

Дашин не знал, нужно ли улыбаться, а тем более смеяться в таких случаях? И он просто кивнул головой в знак согласия. А мысленно поклялся раздобыть сегодня же фотографию Любы. Только где? Сниматься они не то чтобы не любили, а как-то не успевали или, может, не придавали значения таким, казалось бы, мелочам – все девять лет вместе, не разлучаясь.

– Сидор-то у тебя, гляжу, заморыш, – водитель покосился на вещмешок Дашина, – чего ж ты, земеля, с пустыми руками?

Дашин не успел рта раскрыть.

– Держи, – плитка шоколада будто сама собою оказалась в руке у Дашина, – не ем я его, терпеть не могу. Не отказывайся, трофейный, вчера ребята пол-ящика приволокли, видишь – и мне обломилось.

– Спасибо. – Дашин смутился, но подарок принял, сунул в карман – не растает, зима.

– Ничего. Глядишь, и моим кто… А знаешь, я, век баранку не крутить, – неожиданно сказал водитель, – дотяну до победы! Пускай год, пускай пять – а дотяну – не лягу в землю, пока последнего гада с нашей земли не вышибем и в самом логове не придушим! Вот помяни мое слово.

Дашин положил ему ладонь на плечо, чуть сжал руку.

– Конечно.

– Веришь? Верь, и про себя верь, обязательно, – он вдруг как-то расслабился – и спина стала мягче, и глаза подобрели, – у меня прадед в крымскую в Севастополе ни на шаг не сдвинулся, там и остался, дед под Плевной лежит, гренадером был в русско-турецкую, до сорока годов не дотянул, батяня с мамкой в гражданскую погибли. И не знаю где, земеля, в степях украинских… следа не осталось. Но я дотяну, я за всех точку последнюю поставлю, чтоб навсегда, чтоб зареклись к нам соваться без спросу!

Дашин не мог похвастаться таким глубоким знанием своей родословной. Он хотел сказать про отца, погибшего в первый день войны, на границе. Но не смог, слова застряли в горле – слишком свежей еще была боль утраты.

– Да что мы все о смертях, – раздался рядом сиплый голос. Чувствовалось, что и водителю воспоминания не дают покоя, жгут.

– Давай-ка я тебе пару случаев поведаю – быстренько настрой подвысим!

И из него посыпались одна за другой невероятные и забавные солдатские байки, в которые Дашин почти не вникал, думая о близкой встрече с родными и еще о чем-то, смутном, не выливающемся в определенные четкие образы. Вместе с тем он замечал, что за внешней веселостью, задиристым напором и бесшабашностью рассказчика кроется совсем не тот весельчак, за какого он его принял поначалу.

Грузовичок хрипел и стонал, кашлял аж до захлеба, но дело свое исполнял справно – дорожная лента наматывалась на его колеса и пропадала где-то за спиной, там, куда не хотелось оборачиваться.

Чем ближе они подбирались к городу, тем все реже приходилось Дашину вежливо улыбаться на шутки водителя. И дело было вовсе не в том, что запасы их истощились. Наконец тот совсем смолк, заметно сбавил скорость.

Навстречу грузовику, по левой стороне дороги, брела женщина, закутанная в платки настолько, что невозможно было определить, где у нее кончается туловище и начинается голова. Она глядела в сторону проезжающей машины – видно, была целиком погружена в себя, а может быть, просто шла в полузабытьи, в состоянии, близком к обморочному, волоча за собой детские санки с неумело привязанным к ним тюком, конец которого свисал с саней, задевая наледь на дороге и слегка подскакивая на колдобинах.

Дашин не выдержал, опустил глаза – он знал, что везла женщина. Знал это и водитель.

Тишина, заполнявшая город, давила на уши. Обезлюдевшие улицы, заваленные неубранным снегом, нагоняли тоску и уныние. Дашин, в который уже раз матерно поминая про себя фашистов со всей их родней до десятого колена, отворачивался от оконца. Ему, прожившему тридцать пять лет в этом городе, теперешняя картина была невмоготу.

– И родился тут? – спросил помрачневший водитель грузовика.

Дашин с трудом проглотил комок, застрявший в горле, кивнул. Нижняя челюсть у него дрогнула, подбородок совсем по-детски затрясся. Водитель, не отрывая рук от баранки, толкнул попутчика плечом в плечо:

– Не отчаивайся, земелюшка, не век же горе горевать.

– Нам этого горя еще надолго хватит. Ну ничего, – на смену унынию в душе Дашина пришли злость и какое-то радостное остервенение, – отольются им наши слезки! Погоди-ка, стой! Здесь выйду.

Грузовик дернулся и застыл меж сугробов, поблескивая занидевевшими стеклами.

– Привет жене! – вновь обрел способность улыбаться водитель. – Гостинец передавай, не забудь.

– Угу! Спасибо, друг, выручил, – Дашин пожал широкую черную ладонь и с силой захлопнул дверцу.

До дома оставалось метров четыреста – пятьсот. Солнце красноватым диском начинало продираться сквозь пелену. Казалось, что и оно было обложено враждебными силами, не могло сломить их, пробиться к людям.

Дашин забросил за спину свой мешок и побрел туда, где его всегда ждут. Шел, делая вид, что не замечает на себе вопрошающих взглядов одиноких прохожих. Что мог им сказать человек, хоть и в военной форме, но, по сути дела, такой же, как они, блокадник. А прохожие смотрели на Дашина, некоторые даже останавливались и долго еще провожали глазами его сухопарую, нескладную фигуру в чересчур большой, словно выданной навырост, шинели.

Когда до дома оставалось совсем немного, Дашин увидел свою жену. Вернее, ее лицо на портрете, неясно проглядывающее сквозь треснутое, схваченное по краям морозными узорами стекло.

Дашин застыл. Из нижнего окна старенького двухэтажного дома прямо на него смотрела Люба. Не та, какой он знал ее последние месяцы, – посеревшая, со впалыми щеками и болезненным блеском глаз из-под надвинутого на лоб пухового бесцветного платка. И даже не та цветущая и жизнелюбивая женщина, с которой он прожил так быстро промелькнувшие довоенные годы. Нет, из-за стекла смотрела на него та женщина, какую Дашин рисовал в своем воображении. Все, во что он верил, чего ждал и к чему стремился, было в этом портрете. Дашин сам не заметил, как его согнутый указательный палец настойчиво забарабанил по стеклу. Теперь он молил только об одном – чтоб видение не растаяло, не оказалось плодом больного голодного воображения. Появившееся за стеклом сморщенное старушечье лицо недоуменно уставилось на солдата. Рыбий рот беззвучно открывался и закрывался – слова не проникали на улицу сквозь двойные рамы.

Сообразив наконец, что через окно его все равно никто не впустит в квартиру, Дашин бросился во двор, к подъезду, и обрушился кулаками на запертую дверь.

Дашин не помнил, что он тогда говорил, объяснял – все спуталось в памяти в сплошной клубок: его слова и старуха-хозяйка, выложенные на стол буханка хлеба и кульки с сахаром и крупой… В те минуты перед ним стояла одна цель. Добиваясь ее, Дашин готов был отдать все, и будь на месте старухи человек поухватистей, так бы оно и случилось. Но хозяйка, завернув в тряпицу картину, властно ссыпала половину съестного, вытащенного солдатом на стол, обратно в мешок и, сунув его в руки Дашину, настойчиво выпроводила его за дверь, бурча на ходу, что, дескать, дует изо всех щелей и нечем будет теперь окно заложить, что не картинки надо собирать, а немца-антихриста бить, и еще многое, многое…

Домой Дашин не шел, а почти бежал. Он представлял себе, как развернет перед Любой тряпицу и та увидит себя, свой портрет, о существовании которого и не подозревала. Сердце Дашина рвалось наружу, раскрытым в улыбке ртом он жадно глотал морозный воздух.

Картина, как говорила старуха, была старая, написанная еще в позапрошлом веке. Невероятное совпадение, благодаря которому давно умерший художник запечатлел на своем полотне женщину, удивительно похожую на Любу, казалось Дашину чем-то сверхъестественным, необъяснимым и оттого еще больше радовало, вселяло веру в какую-то таинственную, но все же существующую связь времен и людей.

Поскользнувшись на обледенелом крылечке и едва не упав, Дашин резко рванул на себя дверь подъезда. Вот он, его дом… И застыл в темноте. Грохот захлопнувшейся сзади двери гулко прокатился эхом по лестничной клетке.

«Стоп! – сказал себе Дашин. – Ах ты сукин сын!»

Радостный настрой как рукой сняло во мраке неосвещенного парадного. Теперь он увидел все в ином свете – показать портрет изможденной женщине – сама мысль эта показалась Дашину кощунством. Он даже невольно попятился назад, ошарашенный своей чуть было не осуществившей выходкой. Дашин явственно ощутил всю бездонность той пропасти, что разделяла румяное пухлое личико на холсте и его жену, теперешнюю Любу, от которой сохранили что-то прежнее лишь огромные серые глаза, да и те подернулись за эти месяцы печальной пеленой. Нет, сейчас это было бы преступлением против нее, против того, что их связывало все эти годы и особенно последний, самый тяжелый первый год войны.

«Ага, вот батарея! – Дашин, оглядываясь по сторонам, словно стесняясь своего поступка, торопливо запихнул приобретение за холодный, покрытый ржавчиной металл. – Так оно будет лучше, – думал он, а на обратном пути заберу, повешу у себя в землянке над нарами, пускай и у меня будет „ангел-хранитель“». Эта мысль вернула ему бодрость и внутреннюю уверенность. «Сохраню до лучших времен, до победы и тогда уже принесу домой, Любе, чтоб поняла она, что ни время, ни расстояния не разделяли нас. Тогда все будет по-другому…» По телу, несмотря на холод в нетопленом подъезде, разлилось тепло. Поверилось, что все муки блокады пройдут, что до прежней мирной жизни не так уж и далеко. Надо только перетерпеть, пересилить себя, и все пойдет на лад.

Неторопливо, приосанясь и одернув шинель, поправляя на ходу съехавшую на ухо шапку, Дашин пошел вверх по лестнице.


А Старик все стоял. Стоял перед портретом, с которым не разлучался до самого победного сорок пятого, на котором знал каждую трещину в краске, не говоря уже о мельчайших черточках прекрасного лика, такого живого и такого далекого. Люба так и не увидела его. И он тогда мучился сомнениями – прав ли был, что не показал портрет ей сразу, ведь он понимал, что мог и не вернуться – и тогда она так и не узнала бы об этой картине, о частичке самой себя?

Да, она не узнала об этом ничего. Он не стал ей рассказывать о находке, не стал говорить и о потере. Да и потеря ли это была? Четыре года портрет был с ним. Последний апрель унес его.

Старик придвинулся вплотную к полотну, сдвинул очки вниз. Так и есть, реставраторы могли провести кого угодно, только не его – у левого плеча женщины проглядывался почти неразличимый кружок с пятикопеечную монету, подштопанный, закрашенный, но он был – след той самой пули, что прошила ему грудь. Портрет тогда был за спиной, в вещмешке. Но и ему досталось – уверился в этом Старик только сейчас. Он догадывался и раньше, в госпитале, когда узнал, что ранение навылет, сквозное. И вот, подтвердилось. Значит, он не сумел уберечь ее тогда, как и позже, шесть лет назад? Нет, не то! Старик с силой потер виски. Она хранила его, хранила все годы войны. А пуля, что ж пуля? Может, именно пуля сократила жизнь не ему, а ей? Старик попробовал улыбнуться, но не смог. Рука его машинально расстегнула пуговицу на пальто, нащупала бумажник.

Краешком глаза он видел, как грузный любитель натюрмортов Миша, зажав под мышкой запакованную картину внушительных размеров, не спеша, в сопровождении довольной жены, шел к стеклянной двери магазина.

Старик облегченно вздохнул, убрал бумажник. Он понял: что не в вещи дело, что не нужен был ему сам портрет и не купить его он стремился все эти долгие годы, а лишь найти и взглянуть, убедиться, что он цел, жив. Взглянуть и все вспомнить. Может быть, в последний раз…

### Всё так и было

Бывший механик-водитель Мишкин прибыл к нам из соседней части. Его, как сказал ротный, отстранили от БТРа и определили в мотострелки. В виде наказания на два месяца.

Мишкин ходил угрюмый и подавленный, бросал по сторонам косые испытующие взгляды – поддевок ожидал. А при виде командиров просто съеживался в комок, сутулил спину и глядел себе под ноги. Поначалу его даже жалели все – не повезло бедняге, да и видно, что переживает парень.

Но длилось это недолго, два-три первых дня после прибытия. А на четвертый к Мишкину, видно, вернулась былая уверенность и перевернула все его настроение. Теперь это был эдакий лихой и бесшабашный рубаха-парень, в сдвинутой набекрень пилотке и засунутыми в карманы брюк руками. Мишкин распрямился, даже стал поглядывать на всех свысока – дескать, дело плевое: два месяца это не два года, пролетят! И то, что он временно оказался среди «сапогов», как водители называли пехоту, его уже не смущало. Чувствовал он себя будто лихим офицером-рубакой из гусарских романов, разжалованным за очередную дуэль в рядовые. И наверное, поэтому представлялось Мишкину, что смотреть мы должны на него с восхищением. А уж оказывать ему должное почтение – и вовсе наша обязанность.

Ребята во взводе все это видели и прекрасно понимали, что к чему. Но свои усмешки одни прятали, а другие просто виду не подавали, пускай потешится рядовой Мишкин. Да и неудобно было новичка сразу на место поставить. Потому прощали ему и заносчивость, впрочем, не переходившую допустимых границ, и некоторую неумелость в делах строевой службы. Все-таки солдат солдату рознь, и нельзя требовать, чтобы водитель или артиллерист разбирались досконально в порядках стрелкового подразделения, у них свои заботы, своя специализация. И Мишкину многое прощалось.

В курилке не протолкнуться. Еще бы – впереди столько свободного времени, чуть ли не вечность: целых сорок минут до начала послеобеденных занятий. Галдеж, шуршание вытаскиваемых из карманов пачек с сигаретами, ерзанье на лавочках вокруг бачка с окурками – все сливается в протяжный гул, слышный далеко в округе. А над головой чистое небо и молодое майское солнце в нем. Что еще надо? В уплотненной армейской жизни в таких вот передышках заключается особая прелесть: можно расслабиться, да и просто поболтать о том о сем.

Но Мишкину этого мало. Ему надо красоваться, царить над толпой. Он не суетится у лавочек, места себе не ищет. Его место в центре, на виду у всех. Щелчком большого пальца по донышку пачки «Столичных» выбивает вверх сигарету и тут же картинно перекатывает ее в левый уголок рта. Щелк! Газовая зажигалка выдает не язычок, а целый факел пламени. Мишкин лениво щурит глаз, задирает подбородок вверх, втягивает в себя дым так, что щеки западают в лицо приобретает хитровато-высокомерное выражение. Рука в кармане, другая под ремнем у бляхи. Пижон! Нет, он первым не начнет, будет выжидать расспросов, зная, что хоть один, да наверняка клюнет на его приманку. И такой, конечно, находится.

– Валь, за что к нам попал-то? Поделись, не тушуйся!

– Ну сколько вам рассказывать можно, – неохотно тянет Мишкин, но видно – навострился. Раздулся как павлин, перья распушил.

– Да не тяни ты! Не все слыхали о твоих подвигах, давай, Валюня, трави!

Гомон в курилке постепенно стихает. Теперь все взгляды устремлены на героя.

Ну, а Мишкин лениво поводит головой: мол, ладно, снизойду, слушайте. Глубоко затягивается. Две тонкие струйки дыма вырываются из ноздрей. Одновременно изо рта выплывает колечко и, проплыв между этими струйками, тает над головой Мишкина, закатившего глаза вверх. Актер, паузу держит, внимание приковывает к себе. Тут главное – не переборщить. Но Машкин свое дело туго знает.

Наконец, будто освобождаясь от забот, Мишкин резко встряхивается и щелчком посылает окурок прямо в центр бачка. Глаза его проясняются, зрачки суживаются. Губы каменеют. И на секунду на напряженном лице появляется суровый треугольник – две складки от носа пробегают к уголкам рта. Голос, прокуренный, с хрипотцой, еле слышен.

– Видал кто БелАЗ собственными глазами? – спрашивает он, уставившись в какую-то несуществующую точку за пределами курилки.

Молчание длится недолго. Все кивают – эка невидаль, а Валерка Кислов, парень ехидный, не упускает случая слово вставить:

– Ты нам головы-то не морочь с грузовиками своими. Разбираемся не хуже тебя. Давай по делу толкуй, специалист! За что поперли-то тебя?!

– Да тише ты, не мешай! Дай послушать! – несется нестройно со всех сторон.

Но Валера не сдается:

– Нечего тут туману напускать! Взялся травить, так пускай не давит тут расспросами, не в угадайку играем!

Мишкин выше всей этой перепалки. Стоит себе: нога полусогнута, от уголков глаз хитрые морщинки разбежались к вискам, носком сапога притопывает. А когда вновь раздается его негромкий голос, все невольно смолкают.

– Так вот, у такого мастодонта под колесами «москвичонок» проскочить запросто может, секете? А ежели он, к примеру, груженый до предела, да прет на тебя под сотню, не меньше, так остается что? – рассказчик замолкает и быстро обводит всех насмешливым взглядом прищуренных глаз, но не дает ответить, закругляется сам. – А вот что: глазки закрыть да отходную читать вполголоса. Спросите, почему вполголоса?! Так это чтоб пассажиров своих, пехотушку спящую, не разбудить. Все одно – хана! Так пускай хоть перед концом своим выспятся! Ясно?

– Ты пехоту не трожь! – ерепенится Валерка. – Сам-то кто сейчас такой, а? Я тебя спрашиваю?!

Мишкин не отвечает, смотрит в другую сторону, на соседей Валеркиных по лавочке. Смотрит с этаким тоскливым полувопросом в серых глазах: а это, мол, что за полудурок выискался? Он что, мол, у вас – всегда такой или его после обеда разморило?

Валерка, не находя поддержки, осекается. Все заинтригованы и потому прощают Мишкину мелкие колючки в свой адрес. Пускай гнет!

– Поначалу все как всегда шло: колонна прет, ну и я в колонне лечу на ласточке на своей, – в голос Мишкина вкрадываются любовно-ласковые нотки.

Ласточкой он называет бронетранспортер, который, по правде сказать, своей зеленой окраской и заостренным передком больше напоминает лягушку. А если учесть, что «бэтээр» – амфибия, так сходство еще более усиливается. В одном нельзя отказать лягушке этой, то бишь ласточке, – в плавности хода. Видать, не зря восемь колес к ней прикрутили. Амортизация такая, что хоть по колдобинам на упоре несешься, а чувствуешь себя не хуже, чем младенец в люльке. Знаком нам этот вид транспорта, недаром ведь мотопехотой зовемся – на каждое отделение по такой вот машине. А сколько верст накручено на их колеса за службу, наверное, никто не знает толком.

– Я его издалека еще приметил, БелАЗ-то этот. Еще бы, кругом степь, а он где-то впереди маячит и нам наперерез прет. – Мишкин повышает голос, тембр его становится напоеннее, глубже. – Кто ж знал, прет и прет себе, свои дела, спешит куда-то. Все равно колонну военную пропустить должен. Шофер-то небось не дурак – порядки обязан знать. Ну, вот таким макаром и сходимся мы с ним все ближе и ближе.

Мишкин вытягивает из пачки вторую сигарету. На этот раз долго щелкает зажигалкой. Наверное, в первый перекур переборщил, весь газ сжег форсу ради. Но вот все в порядке, и вместе с дымом из луженой водительской глотки продираются слова:

– Гляжу я на него, а он, подлец, и не думает тормозить! Всей махиной своей катит на нас, и вроде так получается, что в мою машину целит. И самому не тормознуть все-таки в колонне идешь, и ему сигналить бесполезно, поздно уже. Тут меня, хоть и не робкого десятка я человек, – Мишкин расправляет плечи и подтягивает согнутую ногу – показывает нам, какой он орел, подкручивает короткий черный ус и глядит по сторонам – не засомневался ли кто в его словах, – мандраж прихватил. Ну, думаю, прощай, отличник боевой и политической подготовки водитель-механик рядовой Мишкин! Двадцать метров остается до встречи нашей. Что впереди меня бэтээрчик шел, так тот уже проскочил перекресток. И тут гляжу: водитель грузовика на всем ходу да из машины своей сигает, ну и, понятное дело, кубарем вниз. Теперь мне ясно – тормоза у него отказали. Это я вам сейчас вот так рассусоливаю все, а тогда счет на мгновения шел.

Опять пауза. Тишина гробовая. А Мишкин не спешит. Теперь его глаза широко раскрыты – сам разволновался от рассказа своего. Аж сигарета дрожит в вытянутых пальцах.

– Кто другой, может, и спасовал бы, но только не Мишкин, – говорит он о себе в третьем лице, – долбанет БелАЗ в бок – и крышка! И мне, и отделению всему. Сержант рядом кричит, нервничает. А я на тормоз и резко вправо – на таран! Так его и принял, грузовичок этот. На нос насадил своей ласточке! Конечно, без ушибов и царапин не обошлось, так ведь зато все отделение спас! – все больше распаляется рассказчик. Даже пятна по лицу багровые пошли. – И кто спас? Водитель-механик Мишкин – имею честь представиться! – он дурашливо приподнимает пилотку над головой. – А меня ж и поперли с должности. Это заместо спасибо-то, а?! Ну, что, не прав я? Не…

Тут голос Мишкина осекается, пятна сбегают с лица, и оно покрывается мучнистой белизной. Вся задиристость и лихость слетают с его фигуры. Недоумение на лице сменяется горькой усмешкой. А глаза всматриваются в чье-то лицо.

Не знакомый нам парень с лычками ефрейтора на погонах также пристально глядит прямо на Мишкина, только во взгляде его не растерянность, а немой испытующий вопрос. И глаза эти буравят насквозь, не ищут поддержки, а наступают. И все мы видим, что здесь что-то не так. Так смотреть могут друг на друга только двое хорошо знакомых людей.

– Здорово, Валя, – говорит ефрейтор.

– Пр-и-ивет, – словно поперхнувшись дымом, выдавливает весь как-то сразу сникший Мишкин. Видно, что чувствует он себя явно не в своей тарелке.

– Узнаешь? – голос незнакомца крепчает.

Мишкин кивает головой и не выдерживает, отводит глаза.

– Так как же дело-то было, Валь? Может, заново начнем?

Мишкин кряхтит, топчется на месте, не зная куда деваться, но все же произносит с досадой в голосе:

– Ладно, чего скрывать. Загнул и малость. Просто на учениях, ночью, – голос его звучит все тише и тише, – за баранкой заснул, да из колонны прямо в сосну. Вот так вот… – повторяет он несколько раз, не находя, видно, нужных слов. Затем в сердцах бросает окурок в бачок, сплевывает туда и на негнущихся ногах, стараясь не встречаться ни с кем взглядом, уходит из курилки.

Все молчат, молчит даже Валерка, хотя, казалось бы, самое время теперь вмешаться его острому языку.

Ефрейтор первым разряжает обстановку.

– Я здесь на три дня в командировке со старлеем своим, – говорит он. – А с Мишкиным давно знаком, не один котел каши вместе съели.

– Мишкин твой трепло, да врет складно! – не выдерживает кто-то.

– Да нет, не врет. Все так и было, – отвечает ефрейтор. – Только не с Мишкиным, а с другим. Тот сейчас в госпитале лежит с переломами, – он смолкает на минуту, но, видно припомнив что-то, начинает вновь. – Помните слова Машкина про «москвичонка», который под колесами БелАЗа пройти может? Так вот по левой стороне дороги в ту минуту, за колонной, и шел как раз такой «москвичонок» – семья отдыхать на юг ехала. И если бы не тот, другой, что в госпитале сейчас, так на юг бы свой они никогда не попали. Ясно?!

В курилке тишина, только сизые облачка дыма поднимаются в весеннее голубое небо. Сорок послеобеденных минут истекли, и вот-вот прозвучит команда – на занятия! Пора.

### Звёздное проклятье

Фантастический детектив

Чудо было невозможно – для него не оставалось места в этой Вселенной. Для него почти не отводилось времени, ведь мир должен был погибнуть через каких-нибудь десять-двенадцать миллиардов лет. Но чудо свершилось.

Гун Хенг-Орот Две тысячи семьсот тринадцатый по рождению и четырнадцатый из осужденных к смерти, Великолепный и Навеки-Проклятый, оживал. Его воскрешение было медленным и мучительным. Каждой клеткой своего могучего тела он ощущал нестерпимую боль.

Эта жуткая, дикая боль нахлынула на него еще прежде, чем он обрел память, прежде, чем возвращающееся сознание уверило его: жив, жив, жив! Он бился в конвульсиях, проклиная все, что можно проклясть, и страстно желая умереть снова. Он терпел, когда его пытали электрическим током и жгли плазмой, он лишь хрипел и ругался про себя, когда его конечности обливали сжиженным газом и прощупывали мозг нейрощупом. Сейчас он не мог терпеть. Эта пытка была непереносима!

Внутренняя обшивка саркофага сдерживала и смягчала конвульсивные удары тела. Иначе бы сам воскресающий умертвил себя. Он бил головой из стороны в сторону в тщетной надежде, что пробьет обшивку и размозжит виски о какой-нибудь острый угол или выступ. Но в саркофаге все было предусмотрено на такой случай, никаких выступов внутри него не было, а упругий пластик обшивки не взял бы и плазменный резак.

Казалось, конца не будет страшной муке. Будто какая-то дьявольская сила вселилась в организм и разрывала, раздирала его изнутри миллионами раскаленных щипцов и клещей, пронзала миллиардными остриями тупых и иззубренных шил. Кровь вскипала и рвалась наружу из вен, артерий, она распирала сердце, которое и без того готово было лопнуть, разорваться от невероятного напряжения. Мука была ужасная! Но и ей пришел конец. Гун Хенг в невыносимом исступлении выгнулся насколько позволяло пространство внутри саркофага, чуть не искорежив себе при этом хребет и едва не свернув шею, вырвал из невидимых оков правую руку, сводимую немилосердной судорогой, но не успел ею сжать собственное горло, как внезапно обмяк и стих. Он потерял сознание, а вместе с ним и все ощущения – боль, отчаяние, леденящий ужас и еле-еле пробивающееся сквозь все это: жив, жив, жив!

Очнулся он совершенно обессиленным, в холодном поту. Крышка саркофага была откинута, и ничто не мешало ему подняться, выйти или хотя бы выползти из этого собственного, какого-то ирреального, развалившегося гроба. Но он лежал и смотрел в тусклый ребристый потолок капсулы, не замечая даже нависшего над самым лицом шланга-соска с питательной смесью. Ни радости, ни даже удовлетворения от свершившегося чуда Гун Хенг-Орот Две тысячи семьсот тринадцатый, Навеки-Проклятый, не испытывал. В эти минуты ему было на все и на всех наплевать. Даже на самого себя.

Сколько же прошло времени? Час, день, секунда? А может, миллионы, миллиарды лет? Он не знал. Капсула была «вечной», так было задумано. С ней ничего не могло случиться до последнего взрыва Вселенной, до космического Апокалипсиса. Сам же Гун не ощутил прикосновения Времени. Для него между Умертвлением и Воскрешением не прошло и мига.

Последнее, что ему запомнилось из предыдущей жизни, было хрящеватое зеленое лицо Верховного Судьи, зачитывавшего приговор. Судья не осмелился приблизиться тогда к распахнутому саркофагу, и его показывали с экрана, крупно, Гун запомнил каждую черточку этой высохшей маски, самые неуловимые и тонкие интонации скрипучего голоса отпечатались в его мозгу. И особенно последняя фраза: «…предается вечному проклятию во всем существующем мире, во всех его измерениях от сего момента и до окончательной гибели, и приговаривается к Условному Умертвлению». Затем металлически проскрипело: «Приговор приведен в…». Крышка саркофага захлопнулась. Все исчезло. Но прямо следом, тут же накатила невыносимая боль.

Гун знал, что ни о каком прощении не могло быть и речи, что он очнулся не на своей планете, не в своей Системе, что случившееся – самое настоящее Чудо. Но он еще пребывал в полнейшей прострации.

Нет, у него вовсе не отшибло памяти, он ничуть не утратил способности анализировать события. И он знал, что с момента Воскрешения запущены в ход невидимые часы, что ему дано ровно десять суток на внедрение в иной мир. Сумеет ли он прижиться в нем, не сумеет ли – механизм сработает, и «вечную» капсулу разнесет в клочья запрятанный в ней же заряд. Отсрочки не будет. И потому следовало действовать немедленно, подниматься, принимать решения… Но он не мог. Борьба с лютой болью высосала из него остатки сил.

А кроме всего прочего, он был еще там, в своей Системе. Он вновь и вновь возвращался к уже неоднократно пережитому, с каждым разом все острее ощущая на себе наложенное проклятье. Впрочем, не с рождения же он был проклят! Все было нормально, все было как у всех: его уважали, ценили, им даже гордились близкие, недаром прозвали Великолепным, его любили, да-да, были и те, кто его любил… Но все от него отвернулись еще задолго до Суда, задолго до Проклятья, отвернулись в тот миг, когда пронесся подобно молнии слух о том, что он преступил чрез главнейший закон Системы, что он открыл вход в нее посторонним. Да и не только открыл вход – это уже было следствием, он совершил недопустимое, он поведал непосвященным о существовании самой Системы. И он стал четырнадцатым Проклятым за всю историю ее существования, за без малого восемь тысячелетий бытия Замкнутого Мира. Его поступок был алогичным и не имел никаких объяснений. Разорвать покровы тайны было невозможно: непосвященных тут же уничтожали, стоило им только догадаться о самой возможности иного бытия. Да и были они, непосвященные, где-то далеко-далеко, за тысячи парсеков от самой Системы. Порою казалось, что их вообще не было, так они были удалены ото всего происходящего в Центре Мироздания. Для них существовали особые законы – следы заметались без малейшей жалости. Ни одна из четырнадцати попыток не дала плодов. Все четырнадцать преступников выглядели в глазах обитателей Системы не просто опаснейшими из возможных существами, но и полнейшими безумцами.

Внутри Системы действовали свои законы. Система была гуманна. Ни один из ее обитателей не мог быть предан смертной казни, его не могли наказать достаточно сурово или же лишить, к примеру, свободы – это считалось бесчеловечным, это признавалось варварством. Но для Проклятых существовал особый исход – Условное Умертвление. Никто не желал в Системе запачкать себя званием палача или хотя бы решением своим, пусть и совместным, обречь жертву на смерть. И потому Проклятым оставлялся один шанс. Один малюсенький шансик из миллиардов, из триллионов, из самой бесконечности. То есть фактически Проклятый умерщвлялся, но ни один из осудивших его и приведших приговор в исполнение не мог считать себя убийцей, ибо ничтожнейший шанс на Воскрешение был.

Проклятых выбрасывали из Системы во внешний мир. Про них забывали. Про них никогда не говорили.

Гун не мог, разумеется, знать, что делали с ним. Но он знал, как обходились с предыдущими. Их тела, заключенные в саркофаги, помещали в «вечные» капсулы, снабженные системой управления, защиты и контролируемые электронным мозгом средних возможностей. Система не скупилась на расходы. Затем просчитывался на бессчетные века маршрут капсулы – она не должна была попасть в поле обитаемых или вообще жизнеспособных планет во всем расчетном будущем и во всей обозримой и поддающейся анализу части Вселенной. «Вечная» капсула должна была бесконечно долго скитаться по самым пустынным закоулкам звездного мира. И только с того момента, когда в ней заканчивалась расчетная программа, капсула попадала в волю случайностей. Но механизм Воскрешения срабатывал лишь при том, если капсула входила в тропосферу планеты, пригодной для жизни. В бездонной и практически безжизненной Вселенной вероятность такого «попадания» приближалась к нулю.

Состояние, в котором доселе пребывал Гун Хенг-Орот, было равнозначно смерти. И это был не анабиоз, не летаргический сон – и того и другого бы недостало даже на несколько миллионов лет, на малую капельку скитаний. Гун Хенг не спал, он был мертв до включения механизма Воскрешения. Его тело в момент умертвления было залито жидким газом особого состава, и оттого оно становилось «вечным» – будто сама капсула…

Преодолевая бессилие, Гун притянул к губам шланг-соску, надавил слегка податливый пластик. В рот полезла ледяная омерзительно безвкусная масса. Он с трудом сделал глоток, потом второй, третий, четвертый. Соска быстро опустела. Но запасов пищи и жидкости оставалось еще на десять суток. Нет, уже чуть меньше! Гун Хенг вдруг совершенно четко осознал это – и приподнялся в своем гробу, сел, прижав острые чешуйчатые колени к ребристой, тяжело вздымающейся и без того выпуклой груди. Огляделся.

Внутренности капсулы выглядели точно так же, как в последние мгновения его жизни в Системе. Он уже подумал было, что ничего и не случилось, что… Но в этот миг его взгляд остановился на хронометре в бортовой стене слева. По гребню, выпирающему из позвоночника, невольно пробежала волна дрожи, затем передернуло все тело. Стрелка, указывавшая на знак 0, то есть на миг Воскрешения, противоположным концом высвечивала фантастическое число! Но не доверять приборам у Гуна не было ни малейшего основания. Он провел в небытии девять миллиардов сто одиннадцать миллионов семьсот восемьдесят одну тысячу четыреста девяносто три года семнадцать суток шесть часов три минуты и девять тысячных секунды… Все это не укладывалось в голове. Но это было так!

Может, уже долгие тысячелетия, а то и миллионно-миллиардолетия не существовало никакой Системы и никаких ее обитателей, может, и сама Вселенная была уже не та – а он, Гун Хенг-Орот Две тысячи семьсот тринадцатый, Великолепный и Навеки-Проклятый, был жив всем назло, сидел в саркофаге, свесив наружу свои мощные костистые и когтистые ноги-лапы, и чувствовал, как с каждым мгновением прибывают силы.

Капсула вращалась вокруг планеты средних размеров. Планета была окутана сероватыми облаками, поверхность ее, за исключением огромнейших океанских равнин, почти не просматривалась. Но приборы давным-давно установили непреложный факт на планете есть жизнь, в том числе и разумная. Все остальное надо было выяснять по ходу дела. И Гун Хенг был вполне готов к этому.

Первым делом он протер все тело влажной губкой, раздирая при этом чуть не в кровь зеленовато-серую чешуйчатую кожу всеми восемью когтистыми пальцами правой руки. Левой он попеременно касался клавиш датчиков, переключая капсулу на мыслеуправление и впитывая в себя поступающую информацию. Теперь он берег каждую секунду.

Закончив обтирание, Гун облачился в серый комбинезон, потом проверил скафандры и выпихнул гроб-саркофаг через широкий зев утилизатора в пространство. Даже успел проследить, как сплавленный комочек отделился от капсулы и поплыл в темноту. Обзор он включил полный.

Теперь оставалось надеяться только на самого себя да на то, что за время странствий в капсуле ничего не испортилось.

Он уселся в кресло перед центральным пультом управления, вцепился в подлокотники, сосредоточился. Его большая, украшенная хитиновыми пластинами голова свесилась на грудь, уперлась в нее острым раздвоенным подбородком, пленки полупрозрачных подрагивающих век затянули оба выпуклых, поблескивающих чернью глаза, острые гребнистые локти хищно оттопырились, спина напряглась. Выждав благоприятную минуту, когда от датчиков почти перестали поступать сигналы, предупреждающие об опасностях и возможных осложнениях, Гун отдал мысленную команду и, не удержавшись, повторил ее вслух:

– Вниз, на посадку!

Не до конца доверяя мозгу капсулы, Гун всматривался в экраны. Его пальцы застыли в нескольких миллиметрах от клавиш ручного управления.

Но мозг сам знал, что надо делать. Он избрал верную тактику: шел вниз, постоянно меняя направление, зигзагом с непредсказуемыми углами и поворотами, с меняющейся скоростью и отлетами назад. И это его поведение не было случайным.

Гун не знал, когда и на какой высоте именно планетяне нащупали радарами его капсулу. Первая ракета разорвалась совсем рядом – капсулу ощутимо тряхнуло, несмотря на разреженное пространство самых верхних слоев атмосферы. Вторая и третья взорвались значительно дальше, видно, мозг сделал определенные выводы и теперь работал в режиме повышенной готовности.

Еще несколько красочных кустов расцвели по обе стороны от спускающейся по наклонной капсулы. Избежать опасности можно было лишь идя ей навстречу. И потому Гун повторил со всей твердостью:

– Вниз!!!

Его расплющило по креслу, лишило дыхания и сил – антигравитаторы работали на пределе. Ускорение движения несло гибель. Но за этим уже следил мозг – никакие, даже самые волевые команды не могли его заставить обречь на смерть находящегося в капсуле. Никакие, но на протяжении лишь десяти отпущенных суток.

Они сумели выскочить из зоны слежения, продолжая спускаться – все так же, зигзагом, перемещаясь из стороны в сторону. Последнее, что зафиксировал мозг капсулы, это два летящих прямолинейно с огромной скоростью предмета. Но и с них, похоже, не сумели поймать радарами спускающуюся капсулу. Во всяком случае, предметы пролетели мимо. Гун помахал им вслед, улыбнулся. Первый раунд он выиграл.

Никакого толчка при посадке не было. Капсула мягко приземлилась у склона высокой горы, поросшего лесом. Растительность была непривычная, совсем не похожая на те, что доводилось видеть Гуну в своем мире, да и на окраинах Системы. Но у него не было времени заниматься ботаническими исследованиями. Одно лишь его интересовало сейчас: пригодно в пищу или нет? Опасно для жизни или нет? Все остальное не имело ровно никакого значения.

Гун знал, что рано или поздно его обнаружат, и никаких иллюзий на этот счет не питал. И потому следовало сменить несколько мест, запутать преследователей, прежде чем забиваться на сколь-нибудь длительное существование в какую-то глухую дыру. Да и при всем благоприятном стечении обстоятельств он не мог рассчитывать на долгое безбедное жительство даже в самой глухой дыре.

Но выбирать не приходилось. Ему была ниспослана удачей именно эта планета. И он должен постараться уцелеть только на ней. До другой ему за десять, нет, уже девять с половиной суток просто не добраться!

Анализатор показывал, что воздух на планете вполне пригоден для дыхания. Кислорода маловато, ну так что же, его и вообще могло не оказаться! Гун все же облачился в легкий скафандр, нацепил на себя все имевшееся ручное вооружение – плазменный резак, аннигилятор, два ручных автотесака, поясной нож, нейтропарализатор, ручной лучемет ближнего действия. В боковые сумки он наложил с десяток гранат разного боя, распихал по карманам стимуляторы и прочие медикаменты. Не забыл и дневного запаса питательной смеси. О нем позаботились те, кого давным-давно уже не было в живых, от кого не осталось даже праха. И хотя забота эта была потусторонней и формальной, Гун Хенг-Орот был благодарен и за такую. Все то, что сгнило и рассыпалось бы в пыль еще миллиарды лет назад, сохранилось в «вечной» капсуле и должно было ох как пригодиться!

Сигнализаторы не показывали опасности. Да и сам Гун не ощущал ее, не видел на обзорных экранах. И потому, не прохлаждаясь в шлюзовой камере, он выбрался наружу. И тут же был сбит с ног чем-то черным, горячим и упругим.

Несмотря на всю неожиданность нападения, Гун успел коротко и резко взмахнуть рукой. На его когтистых пальцах застыли крупные красные капли да какая-то слизь. Метрах в четырех, извиваясь в предсмертных судорогах и разбрасывая по траве собственные вывороченные кишки, билось какое-то животное: черное, с круглой пушисто-гладенькой головкой без признаков хитина и ребристых пластин. Четырьмя широкими лапами с изогнутыми коготками животное царапало землю, выкидывая ее наверх вместе с обрывками травы. Сквозь сжатые желтые клыки пузырилась красноватая пена.

Гун встал сразу же. И смотрел он не на умирающую тварь – она уже не таила опасности, а вокруг, по сторонам. Все было тихо и спокойно. Лишь чуть позже он догадался, что послужило причиной нападения: из-под края капсулы высовывался головою и передними лапками точно такой же черный зверь, но раз в шесть поменьше, наверное, детеныш. Гун все же немного расстроился – увиденное им говорило, что в капсуле, наверное, есть неполадки, ведь ни на что живое или движущееся она не должна была садиться. Но это все мелочи!

Гун отпрыгнул на несколько шагов от капсулы. Еще раз огляделся. И отдал мысленную команду: «Вверх!» Капсула взмыла в поднебесье и исчезла из виду. Без живого существа внутри, имея возможность маневрировать на любых скоростях и с любыми ускорениями, под всевозможными углами, она становилась неуловимой. Уничтожить ее можно было лишь на земле или же с пилотом на борту.

Оглядываясь и стирая след нейтрализатором, Гун побежал в сторону большого скопления ветвистых и перепутанных какими-то гибкими отростками деревьев. Уже на бегу он пожалел, что не сжег аннигилятором останки зверя. Но возвращаться не стал – в любом случае, если кто-то его будет искать, обратят внимание на выгоревшую траву. Начало было не совсем чистым.


Отряд прибыл на место через тридцать четыре минуты после посадки неопознанного объекта. Земные службы слежения потеряли его из виду на высоте ста восьмидесяти километров. Но зато со спутников удалось засечь странный предмет, двигавшийся без опознавательных знаков, да и то – лишь у самой земли. Впрочем, теперь это было не столь важно. Первые опасения и страхи прошли – это была не ядерная атака. Но в штабах не исключали возможности наличия на борту пришельца опасного заряда. И кое-кто уже успел получить от верхов хорошую нахлобучку, кое-кому дали нагоняй за ротозейство и отсутствие бдительности. По прямым каналам связи были запрошены потенциальные противники – все как один отрицали свое причастие к инциденту. Приходилось верить, что поделаешь… во всяком случае, до прояснения обстоятельств.

У подножия горы было пусто. И все же вертолеты высадили часть отряда, надо было разобраться на месте. Другая часть ушла в поиск на винтокрылых машинах. Сколько всего было задействовано поисковиков – на земле, на море и в небесах, знал, наверное, один командующий да Господь Бог.

– Хреновые наши дела, – пробурчал себе под нос Тукин, потирая ушибленную коленку. – Не найдем мы тут ни черта!

Узкоглазый и скуластый Ким улыбнулся по-азиатски: широко и хитровато.

– Не найдем, глядишь, дольше проживем, – заключил он с восточной мудростью и расчетливостью.

– Тьфу ты! – возмутился, не находя слов, Тукин. Все его раздражение исходило из саднящей ноги, не из сердца или разума.

Тукину вообще не везло: любая операция для него начиналась с шишки на лбу, вывихнутой руки, порванного обмундирования или расквашенного носа. В прошлый раз, когда они выслеживали в джунглиях банду, повязанную намертво с местной наркомафией, он, выскочив с самым лихим видом из притормаживающего бронетранспортера, поскользнулся на навозной лепехе, оставленной на тропе неизвестно кем, и вышиб себе два передних зуба. Банду ловили уже без него. А за починку челюсти пришлость отдать четверть жалованья. Для прижимистого сержанта это было ударом. Можно было бы, конечно, обойтись и бесплатной помощью полковой зубодерни, но тогда самому пришлось бы скрываться от людей в лесах, дабы не брать греха на душу, пугая детвору и беременных.

Тукин был крепким, невысоким и совершенно невзрачным парнем – таких, говорят, в разведчики вербовали: десять раз встретишь, а все равно не запомнишь. Поднакопить деньжат, жениться, обзавестись своим домиком и кучей детишек, а главное, позабросить со временем всю эту беготню – вот о чем мечтал Тукин. И не было у него иных устремлений. Если бы не невезуха, у него давно бы уже было на счету раза в полтора больше, а стало быть, и заветная мечта была бы в полтора раза ближе. Но приходилось мириться с действительностью.

– Отделение, становись! – рявкнул он, позабыв об осторожности и тут же прижав ладонь к губам.

Впрочем, бесцветный и хрипловатый голос потонул в вое овчарки-ищейки. Поджарый Ральф, смело бросившийся к растерзанному трупу черной пантеры, что валялся метрах в двухстах, вдруг застыл, поджал хвост и взвыл самым диким образом, позабыв про все дрессировки и свою ученую солидность. Шерсть у него на загривке поднялась дыбом, глаза обезумели. Мгновенья не прошло, как пес забился под ноги сержанту, тихо поскуливая и пытаясь поймать взгляд.

– Пошел вон, трус поганый!

Тукин пнул Ральфа сапогом и сплюнул через плечо. Что-то ему не нравилось. Но что именно, он понять не мог.

Ким приласкал пса, огладил. И тот начал приходить в себя, не переставая, правда, озираться, поглядывать в сторону трупа с вывороченными кишками. Ким хотел высказать свои сомнения сержанту, но не решился. Хотя ему показалось очень странным то, что вышколенный пес напугался какой-то дохлой кошки, да еще как напугался!

Ребята из отряда уже вовсю орудовали на поляне. Не отставали от них и трое экспертов, прилетевших на том же вертолете: вымеряли расстояния, брали пробы грунта и воздуха, ползали вокруг раздавленного детеныша пантеры на карачках и вообще чуть ли не на вкус проверяли все вызывающее подозрения. Но толку, похоже, не было. И это злило Тукина не меньше, чем боль в коленке. Куда бежать? Кого ловить? Черт бы побрал всех этих умников!

– Я щас придушу эту тварь! – прохрипел он, глядя совсем не на скулящую овчарку, а на Кима. – Распустил, твою мать, следопыт хренов! А ну, заткни ей глотку!

Желтолиций Ким подобострастно и мелко хихикал, тряся беспрестанно головою, отчего трясся и длиннющий козырек его потертой форменной кепчонки. Тукин все намеревался измерить длину козырька – не превышает ли он ненароком уставной нормы, не пошит ли кепарь самочинно, в обход гарнизонных портняжек? Да все руки не доходили. Теперь и вовсе не до того было!

– Ничего, дождетесь еще у меня, – вяло пригрозил сержант, глядя в пространство и непонятно к кому обращаясь.

– Ага-ага, – покорно закивал Ким. – Распустились людишки, ай-яй, распустились, начальник.

– Да заткнись ты! Сколько раз говорил, не называй так! Склеротик хренов! – разъярился пуще прежнего Тукин. – Я вот на тебя рапорт-то напишу!

Безрезультатность поисков была очевидна. А это означало и то, что никаких поощрительных или премиальных не предвидится. Эксперты разводили руками, отрядные ребятки пожимали плечами и пучили глаза – то ли от усердия, то ли от дурости.

– Пусто, – доложился один из спецов, – если и был он тут, так следов не оставил, кроме вот этого котенка раздавленного, да и то – он ли? Ты, сержант, вот что, давай-ка вызывай вертолет. Нечего нам тут делать!

Тукин не очень-то любил прислушиваться к советам штатских. Как бы ни лыбился этот азиат Ким, а он прав все же, понимает, кто тут «начальник», а кто фраерня залетная.

– Удочки смотать всегда успеем, – проговорил он тихо, сам себе. – Пошарьте-ка еще.

Последняя фраза прозвучала погромче, но не слишком уверенно. Тукин уже думал о другом. И это другое было, пожалуй, верняком.

– Эй ты, следопыт, – он прищелкнул пальцами, подзывая Кима. – Тащи-ка сюда эту псину! Да держи покрепче, не упусти, чучело хреново!


Лесок оказался жиденьким. Это было и хорошо и плохо. Хорошо, потому что Гун бежал между деревьев, огибая буреломы и сплетения лиан, почти не снижая избранной им скорости продвижения. Плохо, оттого что в таком лесу могли столь же быстро и настигнуть, да и просто застать врасплох. Пока Гун не видел достойного укрытия.

Впрочем, он и не искал его особо. Важно было убежать подальше от места посадки, переждать какое-то время и вызвать капсулу. И если взлет на ней и следующая посадка останутся незамеченными, то ищи ветра в поле, тогда он спасен.

Ни о каких контактах и попытках мирного улаживания дел, а потом и открытого проживания среди планетян Гун и думать не хотел. Еще чего, превращаться на весь остаток жизни, сказочным образом дарованной ему, в подопытного постояльца лабораторий и исследовательских центров, ну уж нет! Да и не верил Гун, что таковое качество ему гарантировано – поди узнай, что там на уме у этих отвратительных существ, у этих слизняков, тела которых даже приличия ради не покрыты хитиновой пленкой. Он уже видел четверых в одинаковых комбинезонах, с какими-то короткими палками в руках, совсем не похожими на настоящее оружие. Он мог бы их отправить на тот свет шутя, на бегу. Но они его не видели, и он решил не рисковать, лишь прибавил мощности нейтрализатору – ведь кто знает этих слизней, может, у них нюх особый или же вкусовые рецепторы такие, что пылинку за парсек чуют!

В этом леске и не пахло опасностью. Какая-то живая мелочь копошилась у земли и в кронах деревьев. Для Гуна она не представляла интереса. Раза три на пути от него с ужасом шарахались четвероногие, средних размеров, явно лишенные интеллекта твари. Да свесился как-то за два метра от лица жирный, голый, поблескивающий червь с маленькой головкой, но зато упитанным и длинным телом. Червь, видно, спал на широченной ветви, а при приближении незнакомца проснулся, а может, он и с умыслом сидел там, поджидал добычу. Гуну некогда было разбираться. Рук он пачкать не стал, успел выхватить тесачок и на бегу ловко срезал червю голову. Тот забился в агонии, то свиваясь в тугие кольца, то выпрямляясь одеревеневшим длинным телом. Гун несколько секунд следил за этими биениями и чуть не налетел на корявое и толстое дерево. Увернулся, пригнулся… и тут же остановился.

Пришлось возвратиться назад, к червю, и сжечь его останки аннигилятором – короткими зарядами, подбрасывая в воздух, чтобы не осталось отметин ни на земле, ни на коре деревьев, ни на синеватом лишайнике. Заминка подзадорила Гуна. И он ускорил свой бег. Правда, усталость уже наваливалась на него, видно, сказывалось пребывание в саркофаге. Но теперь было не до таких мелочей, как усталость. Гун проглотил шарик стимулятора. Воспрял.

Он еще издали увидал просвет. Это была не поляна. Скорее всего тропа. Какая-то здоровенная животина с торчащими из отвратительной голой головы двумя костями перегораживала тропу. Животина была явно тупа и неагрессивна. И потому Гун не стал долго размышлять. Он еще ускорил шаг, в последний миг сильно оттолкнулся от земли правой ногой, взлетел над серой громадиной, обеими руками и левой ногой оперся о жирный вздрогнувший круп – и перемахнул на другую сторону тропы. Животина от резкого толчка завалилась на бок, протяжно вострубила, то ли возмущаясь подобным обращением, то ли зовя на помощь. Похоже, она не успела сообразить в чем дело.

Гуну было не до толстяка уродца – полежит да встанет, ничего с ним не сделается. Надо бежать! Бежать и бежать вперед – и ни одна тварь на этой планете не найдет его, не возьмет следа!

Он не переставая следил за небом. Хотя то пробивалось изредка серенькими или голубенькими клочками, Гуну хватало и этого. Раза четыре над самыми деревьями проносились какие-то тарахтелки. Но Гун знал, что из-за разросшихся крон его не увидят, а приборами и подавно не возьмут – откуда у них такие приборы, чтоб на живую материю реагировать! Судя по оборонительной технике, не доросли еще. А если бы и доросли, так давно бы нащупали беглеца. Нет, шалишь! Нет у них ничего такого. Ну это и хорошо. Правда, лучше б было, коли попал бы к каким-нибудь недоразвитым, тем, кто только-только начинает эволюцию в разумном своем облике. Там бы Гуну и прятаться не пришлось. Там бы он еще и вождем стал бы, свою маленькую Систему образовал бы! Да что мечтать, и так посчастливилось невероятно!

Гун полностью забыл о перенесенных им жутких болях, сопутствовавших Воскрешению. Забыл о своих тщетных попытках размозжить голову или еще как покончить с собой. Теперь он яростно, по-животному грубо хотел жить. Жить, жить, жить!

Остановился он, когда полностью стемнело. Забрался на высоченное дерево и прощупал пространство анализаторами. Все было спокойно. Самое время вызывать капсулу. Доли секунды на ее подлет, пять-шесть секунд на то, чтобы залезть в капсулу… и прощай приветливый лесок!

Но что-то остановило Гуна. Высоко-высоко, в черной бездне над головой, что-то мигнуло еле-еле и исчезло, потом снова. Если его и могли засечь, так только сверху, а тогда – пиши пропало: одна капсула всегда уйдет от радаров, с ним же – службы слежения будут вести их, передавая от одной к другой, до бесконечности, пока не накроют ракетой.

Он спустился вниз, присел у дерева, привалившись к нему плечом. Рядом тучками мельтешила мошкара. Но на Гуна она не садилась, видно, не признавала его «съедобным», а может, и вообще за живое существо не признавала. Несмотря на принятые стимуляторы, ощущалась усталость и слабость, тело ныло, особенно ноги и спина, позвоночный гребень покалывало мириадами иголочек. Но Гун старался не замечать мелких неудобств. Ему не очень-то хотелось умирать во второй раз. А время шло.

Защитную маску он давно снял – надо было привыкать к воздуху планеты со всеми его возможными неожиданностями. Надо было привыкать ко всему местному.

Что-то маленькое и плотненькое свалилось сверху прямо на голову Гуну, запуталось между пластинами и отчаянно пыталось выбраться. Гун левой рукой вытащил наглеца из пластин, поднес к глазам. Он совсем неплохо видел в темноте. Это было нечто похожее на тех жучков, что водились у него на родине, – твердый хитиновый панцирь пробуждал воспоминания, от него веяло чем-то родным. Гуну вспомнился Верховный Судья – тоже маленький, плотненький, зелененький сверх всякой меры. Вспомнилось его сухое и вялое лицо, противненький скрипучий голосок. Как он там говорил? Предается вечному проклятию? Ну-ну! Гуну стало вдруг жалко этого старика. Но разве можно жалеть то, чего нет уже миллиарды лет? Наверное, можно. Ведь память-то жива, а значит, и все, кто в ней сохранились, тоже живы.

Гуна клонило в сон. Он держал жука двумя пальцами все той же левой руки. Двумя другими совершенно машинально обрывал пойманному наглецу длинные и тонкие ножки, не спешил. Потом подключил и третью пару – содрал хитиновые крылышки. Седьмым и восьмым пальцами освободил жука от топорщившихся усиков и коротких, но толстых рогов. Затем, тщательно обнюхав освежеванную тушку, положил ее на язык и немного подержал так, проверяя вкусовые ощущения. Вроде бы все было нормально. Жучишка попался вполне съедобный, даже приятный на зуб, особенно после омерзительной и безвкусной питательной смеси. Гун тщательно разжевал неожиданное лакомство, потом проглотил, сдерживая слюну и унимая аппетит. Все! Теперь сомнения отпадали – на этой заурядной планете можно жить, он не пропадет здесь.

Сон сморил-таки его. Но не надолго, хватило получаса, чтобы полностью прийти в себя, оклематься. Тут помогали и стимуляторы. Это потом можно будет совсем отказаться от них, а сейчас надо быть сильным, свежим. Гун не чувствовал в себе слабости, он не имел права быть слабым.

План вызрел в его голове еще там, на орбите. Сейчас оставалось отработать детали, которые, впрочем, также могли меняться по ходу дела. Чтобы не возникло сложностей с посадкой, было бы неплохо найти какую-нибудь полянку. Сегодня днем попалась ему на пути одна такая. Но на ней стояли три жалкие полуразвалившиеся хижины, крытые охапками длинных и плотных листьев. У хижин сидело несколько самок слизняков. Тут же копошились детеныши – кривоногие и с раздутыми животами. Вся эта картинка совсем не вязалась с радарами и ракетным обстрелом, но Гун не стал вдаваться в подробности, а тем более связываться с туземцами. Пускай живут! Не они же пуляли в него заряд за зарядом! Конечно, нет, несчастные слизни, и что за смысл в их существовании? Он пробежал тогда мимо, не снижая темпа. А на память пришли те двое из непосвященных, которых он по простоте душевной, а скорее просто из-за собственнной неосмотрительности, пытался поднять до уровня Системы. Глупая была попытка, бессмысленная и безнадежная. И какой черт только его дернул! Ну да ладно, что прошло, то прошло – не вернешь.

Из темноты время от времени раздавались какие-то приглушенные крики и стоны, всхлипы и взвизгивания. Но Гун почти не реагировал на эти звуки. Он понял, что навряд ли найдется на этой планете тварь, которая могла бы с ним посоперничать, нет, маловероятно, – все эти животные, будь они разумными, полуразумными или вовсе неразумными, находились на стадии изнеженности и вырождения, не было в них той исполинской мощи первозданного мира, не было той необузданной и яростной жизнестойкости. Видно, и впрямь мир угасал, чах, не дожидаясь, пока его окончательно разрушат, изничтожат глобальные катастрофы. И все же приходилось быть начеку – мало ли что!

Гун включил анализаторы в режиме дальнего поиска и стал водить ими из стороны в сторону, высвечивая огромный полукруг перед собой. Назад он раструбы анализаторов не направлял, там была чащоба без просветов. Через несколько минут удалось нащупать кое-что. Правда, анализаторы показывали наличие живых существ в нужном районе, да и бежать до него было далековато, не меньше двух часов самого быстрого бега пришлось бы потратить. Но Гун решил, что разбираться будет на месте. Была не была!


По ночам Савинский не спал. У него уже лет двадцать пять как была хроническая и необоримая бессонница, с которой не могли справиться ни врачи, ни он сам. Жена могла спать сутками, вставая для того только, чтобы перекусить да накормить рыбек и птиц. Ей все было нипочем: и ливни с грозами, и сумасшедшая жара, и пронзительные крики павлинов, от коих леденела кровь в жилах, и работающие приемник с телевизором – ничто ее не брало. Сам же Савинский страдал от малейшего шороха, его болезненно утонченный слух отзывался на шуршанье тараканов за шкафами и на шелест травы во дворе.

Он пришел на эту убогую и затерянную в джунглях станцию сорок семь лет назад. Пришел мальчишкою. Про него можно было сказать, что он здесь родился, женился, вырос в чинах – хотя какие там чины у смотрителя, – состарился, а теперь вот и начал подумывать о переходе в мир иной.

Савинского не тянуло в города, он отвык от людей и не нуждался в их обществе. Да и жену он себе подобрал такую же. Нет, черноокая и черноволосая Маша не была нелюдимкой, просто ей было одинаково хорошо в любых условиях: и в толчее, и в глухомани – видно, оставались еще на истерзанной стрессами Земле здоровые люди.

А сегодня старый Савинский не мог заснуть и по иной причине. Днем передавали по радио коротенькое сообщение, в котором говорилось о том, что в их местах появились какие-то странные типы, – и не поймешь, то ли банда какая, то ли лазутчики вражеские. Хотя было совсем непонятно, что последним делать в этой глуши? Войны уж лет семьдесят как не было, да и не предвиделось ее в ближайшие годы. Так чего выведывать, чего шпионить-то? Непонятно. Приезжай, ежели желаешь, и так все открыто – ходи-броди, где душе вздумается! Нет, наверняка банда, будь она проклята! И где они тут прячут свои плантации, сам черт не найдет! Савинский знал джунгли вдоль и поперек, но ни разу не встречал ни одной грядочки с опиумным маком или же с коноплей. Да какие тут грядки и поля? Вон дикари! Как их ни приучали землю ковырять, не хотят, и все тут, пробавляются себе от джунглей – чем Бог одарит. Нет, наркомафия, наверное, еще не запустила сюда свои лапы. Хотя кто их знает. Просто так награду, да еще такой солидный куш, назначать не станут.

Чем больше думал Савинский, тем дальше отступал от него столь желанный сон. Наконец старик и вовсе поднялся со своей постели. Натянул на высохшее тело рубаху с двумя большими карманами, надел старые потертые и заплатанные во многих местах джинсы. Поскреб подбородок – давно бы следовало побриться, да все руки не доходили. То ли дело лысина – как булыжник, никакого тебе ухода не требует! С годами Савинский становился все ленивее. Но это совсем не означало, что он терял вкус к жизни. Нет, и у него были свои желания, свои мечты. Вот только бессонница проклятущая да еще поясница – ноет и ноет, прямо сладу нет! Но Савинский как-то пообвыкся со своими болячками.

Он присел к столу и включил приемник. По всем программам гоняли веселенькую и ритмичную музыку – совершенно однообразную для старика. Ничего толкового и путного никто сообщать не желал. Савинский покрутил с полчаса ручку приемника, потом закурил, откинувшись на спинку стула.

Мысли не покидали его. Пускай и не банда вовсе! Но ведь есть кто-то, ведь дыму без огня не бывает. Глядишь, еще забредут на станцию! Чего ждать от всяких там типов? Да ничего хорошего! И опять же – сумма-то приличная, поневоле задумаешься. А вдруг вообще никого нету, вдруг это все враки и болтовня пустая? Чего они там в центре понимают-то! У них что ни день, так новые сенсации, новые слухи – один похлеще другого! Поди проверь! То у них там снежные человеки начинают расхаживать повсюду, то тарелки градом с небес сыпятся, то конец света в понедельник после обеда! Охмурялы! Дурят людишек, чтоб никто их махинаций не замечал, чтоб в мутненькой водичке рыбешку отлавливать да свои закрома наполнять!

Савинский тяжко вздохнул, почесал нос. А может, и не врут? Они же ведь как? У них все наперед ясно – ежели охмурить хотят, говорят так, будто этот снежный босяк их родной папа и они только вчера с ним в обнимку ходили и пивцо за одной стойкой сосали! Да и денег не предлагают. А тут вроде с сомнением, с непоказной опаской. Нет, в этом что-то есть!

Савинский сдавил гудящие виски, глубоко вздохнул. Да чего ему думать-то, все одно сна нет! Он собрался было встать из-за стола, но именно в эту минуту музыка стихла и заговорил диктор. Старик сделал погромче.

– …щается к согражданам с просьбой оказать содействие в поимке неизвестных личностей, которые вполне могут оказаться опасными террористами или иными злоумышленниками. К сожалению, мы пока не можем дать достаточно точных примет, но рассчитываем и надеемся, что и сами добропорядочные граждане, проживающие в нашем округе, смогут отличить скрывающихся субъектов от своих соседей, знакомых, сограждан. Взываем к гражданскому сознанию каждого. И напоминаем о том, что самого удачливого ожидает немалое вознаграждение…

Про вознаграждение Савинский уже слышал. Но больше ничего интересного не сообщили. Скорее всего потому, что и сообщить-то нечего было! Так понял старик.

Он прошел на застекленную террасу, снял с гвоздя свой карабин с лоснящимся, потертым прикладом и пооблетевшей за годы чернью на металлических частях. Забросил его за спину. Потом вытащил из ящика старинный, еще военных времен, «вальтер», пощелкал им, проверяя, набрал патронов и вышел было из дому. Но вспомнил про сапоги и шляпу. Вернулся. Заодно сунул в карман пачку сигарет, спички. Теперь все было в порядке.

Нет, старик Савинский вовсе не собирался гоняться по джунглям за «субъектами». Его просто мучила бессонница, и он решил хоть как-то скрасить тягучее ночное время. И вместе с тем, кто знает, может, повезет именно ему?! План Савинского был предельно прост.

Перед тем как забраться в полуразвалившуюся сторожку, стоявшую у самого края леса, старик обошел свои владения, все проверил. Обе двери, ведущие в дом, он крепко-накрепко запер. Пускай жена спит, до нее добраться злоумышленникам, прячущимся где-то в джунглях, не удастся. Заодно он опустил плотные алюминиевые ставни на всех окнах – так-то оно надежней. Проверил освещение, заборы и заборчики, запоры. Взял с собой пульт дистанционного управления.

В сторожке стояла старая раскладушка. Савинский придвинул ее к незастекленному крохотному окошку, присел на краешек. На всякий случай перед этим он опустил крупноячеистую металлическую сетку – от потолочной балки до самого пола. Сетка эта в былые времена преграждала путь в сторожку диким зверям и всяким четвероногим воришкам, она занавешивала и вход и окошко, но через нее было хорошо видно, в ее ячейки свободно пролезал ствол карабина.

Старик пристроил оружие и пультик. Потом встал. Набросал под раскладушку несколько охапок сена – он как раз недели три назад косил траву на поляне. Присел снова. Потом откинулся, пристроился поудобнее и… заснул.

Часа два, а то и все три продолжался это блаженный и безмятежный, такой долгожданный сон. И во сне этом сам старик Савинский бегал трехлетним карапузом по полянке, падая в высокую, но мягкую траву, вдыхая ее запахи, поднимаясь и снова падая, радуясь жизни и всему вокруг: теплому и яркому солнышку, прохладному ласковому ветерку, стрекоту насекомых и еще тысячам вещей. Проснулся он неожиданно.

Закололо в боку – то ли сердце сдавило, то ли нервишки шалили. Он не сразу, вспомнил, как оказался в сторожке, и с минуту тер глаза, приходил в себя. Потом кольнуло сильнее. И он сразу все сообразил, дернулся к окошку. Недоброе предчувствие сжало горло, перехватило дыхание.

На поляне кто-то был. Савинский плохо видел в темноте, но различил какой-то силуэт, какую-то тень, подбирающуюся к дому. По этой тени ничего определить было нельзя – для гориллы она великовата вроде, для человека – тем более. Да и какие тут гориллы! Ежели только и на самом деле забрел какой-нибудь загулявший снежный человек. Нет, сказки все это!

Старик просунул ствол карабина в окошко. Тут же, на крючочке, приспособил «вальтер». По спине побежали мурашки, лысина покрылась испариной. За все годы, проведенные на станции, он не видывал ничего подобного – тень могла принадлежать лишь чему-то такому, о чем он никогда не слыхивал. Это было как галлюцинация! И старик предпочел бы не связываться с этой странной огромной тварью, если бы та не подходила вплотную к дому в котором безмятежно спала его жена. По самой тени старик понял, что такую тварь могут и не остановить замки и запоры. Он нажал на спуск.

Первые три выстрела прогремели в темноте. Черный силуэт замер, чуть пригнулся. Старик Савинский заскрипел зубами. Промах! Он нерешительно потянулся к пультику. Нажал кнопку.

Мощные прожекторы осветили подступы к дому-станции. И теперь у старика и вовсе отвисла челюсть. Его затрясло как на электрическом стуле. У крыльца стояло трехметровое двуногое чудовище с невообразимо жуткой, усеянной какими-то поблескивающими зеленоватыми пластинами рожей, не человеческой и не звериной. Такое могло привидеться лишь в страшном кошмаре, да и то навряд ли! Пластины шевелились, вздрагивали, неподвижными оставались раздвоенный костистый подбородок и глубокие, совершенно черные и до жути осмысленные круглые глаза. Тело чудовища скрывал просторный балахон со множеством карманов и нашивок. Но и верхние и нижние конечности заканчивались совершенно нечеловеческими когтистыми лапами… И все это вместе, в таком неожиданном сочетании, чуть не лишило Савинского сознания. У него уже начало меркнуть в глазах. Но он отчаянно мотнул головой и еще пуще заскрипел зубами. С того момента, как он включил освещение, прошла секунда, не больше. Но в этот малый отрезок времени вместилось очень многое. Савинский даже успел почувствовать, что он постарел еще лет на двадцать, что он на пределе.

Чудовище шевельнулось, повело выпуклыми плечами. В тот же миг Савинский снова нажал спуск. Он всаживал в кошмарную тварь пулю за пулей, сначала из карабина, потом из «вальтера». Он ясно видел, что не промахивался, что попадал, – чудовище вздрагивало после каждого его нажатия. Но оно продолжало стоять, не падало. И, казалось, совсем не думало убегать, скрываться. Все происходившее Савинский видел будто в замедленном кино: чудовище чуть дергалось, отшатываясь назад, переступало с лапы на лапу, потом в его верхней конечности появилось что-то круглое и на вид совсем не опасное навроде яблока, конечность начала медленно подниматься, так же вздрагивая при каждом попадании, как и само тело…

Последним, что увидел в своей жизни старик Савинский, была ослепительная вспышка. Настолько ослепительная, что в ее свете пропало все: и фантастический гигантский уродец, и прожектора с их мощными отражателями, и заборы, загоны, пристройки, и дом-станция, и сама поляна.


Это был провал! Гун от раздражения и бессильной злобы не мог найти себе места. Еще бы, через несколько минут, не позже, здесь появятся тарахтелки, и его обнаружат. Надо было срочно вызывать капсулу и убираться подобру-поздорову. Но Гун хорошо знал, что самое логичное решение зачастую оказывается и самым безнадежным.

Все тело чесалось от впившихся в хитиновые покровы кусочков свинца – легкий скафандр, а точнее, рабочий комбинезон не смог защитить его от пуль. Но выковыривать их не было времени. Вопреки всей логике, Гун бросился обратно в чащобу. Перед этим, правда, он в нерешительности постоял на поляне, размышляя, сжечь или же не трогать большую хижину. И уже было поднял в руке аннигилятор… Но потом остановил себя – мстить после всего произошедшего было не просто глупо, но и бесцельно, совершенно бессмысленно.

Теперь он бежал во всю прыть, нацепив для лучшего обзора окуляры ночного видения. Тьмы для него не существовало. И все же прошло совсем немного времени, прежде чем с неба послышался рокот тарахтелок.

Еще до этого Гун слышал какие-то глухие разрывы, хлопки. Но не мог понять в чем дело. Теперь до него дошло. Особенно после того, как его шибануло взрывной волной о ствол корявого и полусгнившего дерева. Сверху беспорядочно, но как-то сосредоточенно и деловито метали бомбы. Слабенькие, маленькие, а все равно достаточные по своей убойной силе, чтобы превратить его в кровавый ошметок.

Следом за первой тарахтелкой прошла вторая, потом третья. Гун бросился наземь, и все же его зацепило – оторвало осколком крайний палец на левой руке да немного оглушило. Он уже жалел, что не вызвал сразу капсулу. Тогда бы этим жалким тарахтелкам пришлось туго. Но пока что они были наверху – во всех смыслах.

Заживляя рану на руке и роясь в карманах в поисках регенератора, Гун обнаружил, что потерял не только его – в рваные и чуть сплавившиеся дыры простреленных карманов высыпались все стимуляторы. Искать их теперь по чащобе было безнадежно. Но рану он все-таки заживил, кое-какие медикаменты оставались. Оторванный палец бросил в боковую суму. Переживать о потере было некогда.

Тарахтелки улетели. Но почти следом началось нечто невообразимое. Гун не видел, откуда стреляют, откуда исходит опасность. Но все вокруг превратилось в кромешный ад. Причем ад этот накатывал волнами – то начинало все рваться и гореть вокруг, то вдруг снова стихало, и лишь отдельные язычки пламени лизали замшелые стволы. Земля меж стволами покрылась воронками, переломанные и обрушившиеся вниз ветви загородили дорогу.

И все же он продолжал бежать, стараясь выбирать те места, где только что рвануло, и избегая чистых, нетронутых. Цена за допущенную ошибку была высокой, а могла стать и вовсе безмерной.

Его порядком помяло в этой переделке. Но надо было благодарить судьбу за спасение, а не ныть и жаловаться. Гун так и делал.

И все же он несколько утратил контроль над обстановкой. А может, и подвели приборы. Совершенно неожиданно он выскочил на берег широкой реки и еле удержался на крутом берегу, чтобы не свалиться в воду. Но это было чисто рефлекторное движение. Уже в следующее мгновение, почувствовав, что вода чистая, глубокая и не таит смертельной опасности, Гун оттолкнулся что было силы ногами и прыгнул вниз.

У берега вода была мутной. Но к середине она прояснялась – Гун прекрасно ориентировался на глубине в три-четыре собственных роста. Конечно, видимость не та, что днем, при свете, и все же вполне достаточная. Он погрузился еще глубже. Распугал стайку каких-то сонных и пузатых рыб. Достал со дна рачка. И, разломив ему панцирь, тут же съел. Потом наспех проглотил еще нескольких непроворных собратьев своей первой жертвы. Все покрытое панцирями, хитином вызывало у него доверие. Но это не означало, что придется полностью отказаться от иного корма на этой планете. Просто слизняки, будь то голые или же покрытые легкой шерсткой, вызывали у Гуна брезгливость. Но это дело преходящее, Гун все понимал.

Течение на глубине было довольно-таки сильное. И Гун решил немного отдохнуть, отдавшись ему во власть. Пускай его ищут на земле.

Пластины, открывавшие легочные дыхательные пути, плотно сомкнулись, еще когда он только оторвался от берега и летел в воду. Чуть позже приоткрылись жаберные щели. Вода была напоена кислородом и углекислотой. Дышалось легко, свободно.

Гун повысил обзор анализаторов и лег на спину. Теперь течение несло его вниз, будто маленькую подводную лодку, только наоборот – вперед ногами, так было удобнее. Рыбы от него шарахалась по сторонам. Где-то вверху проплыл, даже не заметив подводной опасности, длинный и толстый червь, навроде того, которому Гун срезал голову. Было тихо и покойно. Это путешествие оказалось самым лучшим отдыхом после всех здешних передряг.

Временами Гун всплывал повыше, почти к самой поверхности, и смотрел в черное, усеянное звездами небо. Где-то там, в безграничной бездне, были звезды и планеты его Системы. А может, их уже давно нет, может, пыль, в которую они распались, развеяна по всей Вселенной. Кто знает! Могло ведь быть и так, что Система цела и по-прежнему живет своей замкнутой жизнью. И нет никакой уверенности в том, что она на другом краю существующего мира – может, он сам ходил кругами в своей капсуле и не так уж и далеко ушел от Системы? Все может быть. Но какая разница! Его родина теперь здесь, на этой не слишком гостеприимной, но и не самой худшей планетке. И нет путей для него – ни назад, ни в стороны.

Во время одного из таких всплытий Гун чуть не наткнулся на какое-то окаменелое бревно. Замечтался. Забыл про анализаторы и все прочее, отключил внутренние системы оповещения. А бревно оказалось не бревном. Гун еле успел отдернуть ногу – гигантские челюсти разомкнулись, а затем сомкнулись мгновенно. Но следующее движение он уловил. И, вцепившись одной рукой в нижнюю челюсть, другой в верхнюю, не дав бревну опомниться, разорвал его на две части. И тут же отбросил их. Пускай себе плывут!

Чуть позже пожалел. Надо было попробовать на вкус. Но возвращаться не хотелось. Впрочем, вскоре он утешился. Ниже по течению ему попалось еще одно «бревно». Проделав с ним то же самое, Гун отведал мясца. Оно оказалось ничуть не хуже жучиного и рачьего. Убедившись в этом, Гун наелся досыта – когда еще придется!

Потом он решил немного поисследовать берега, вышел из стрежня. У берегов было много водорослей. Но он все же обнаружил небольшую подводную пещерку, вполне пригодную для временного обитания. Выгнал оттуда рыбешек, попробовал почистить камни у входа внутрь, но лишь замутил воду. И все же забрался в пещеру. Ему захотелось вдруг остаться в ней, переждать неделю, месяц, год. Им ни за что не найти его в этом подводном убежище. А капсулу можно отпустить, пускай взрывается, черт с ней, ведь все равно она обречена! Но каким-то зыбким показалось подводное счастье. Да и с капсулы надо было кое-что снять. Просто необходимо использовать ее в последние дни – потом он останется на планете практически голым. Уже за неполный день успел растерять многое, а что еще впереди!

Гун отметил пещеру в памяти и всплыл наверх. Начинало светать. Он попробовал сориентироваться. Получалась чепуха какая-то – река принесла его почти к тому самому первому месту посадки, где капсулой раздавило детеныша черной пушистой твари. Это его разозлило. Но лишь поначалу. Потом он решил, что такой поворот, может, и к лучшему – наверняка его разыскивают где-нибудь вдалеке, думают, ушел за сутки черт-те-куда!

Он вылез из теплой и ласковой воды, отряхнулся, передернувшись всем телом так, что чешуйки мелко и протяжно зазвенели, вдавил голову глубоко в плечи и постоял минуту в глубокой задумчивости. Впрочем это нельзя было назвать задумчивостью, Гун сосредотачивался, концентрировал волю, собирал ее в крепкий костистый кулак. Он был готов к бою! Как тогда, в Системе.

Память раскатистым валом ударила в голову – он даже покачнулся, чуть не сдвинулся с места, будто удар этот был материальным, весомым. Точно так его ударило тогда – ударило первым шквалом пламени. Спас скафандр. Но вторым шквалом его сшибло с ног, завертело, закрутило, словно в водовороте. Он не сразу сообразил, что это Неживые! Никто иной и не мог бы действовать с такой решимостью и жестокостью, только они! Он успел выхватить аннигилятор за шлюзовой мачтой, когда его перестало вертеть и крутить – первым же залпом сжег ближайшего Неживого, лишь капелька расплавленной брони стекла на металлопластиковую обшивку космокрейсера. Но трое других не остановились, они летели на него мертвыми, запрограммированными убийцами, даже не отдавая себе отчета в том, что вершат. У Гуна перехватило горло. Он скосил глаз – один из непосвященных валялся в обмороке, разбросав руки, другой вжимался в обшивку, будто надеялся протиснуться сквозь нее. Слизняки! Жалкие твари! И чего ради он связался с ними! Черная злоба переполняла его, рвалась наружу.

– Остановись!!! – проскрежетал кто-то невидимый сверху.

Гун не сразу понял, что это телепатемма. Он лишь встряхнул головой. И сжег еще двоих убийц. Третий выбил у него из руки аннигилятор. И бронированным кулаком ударил в челюсть. Опять спас скафандр, точнее ридороиридиевый шлем – без него лететь бы Гуновой голове в темноте Пространства крохотным ребристым астероидом!

Он рухнул на спину, ударился затылком. Сверху, из мрака беззвездного неба, спускались три космокара с гипнолокаторами. С такими штуковинами шутки были плохи – через две-три минуты их работы сгорали любые, даже самые надежные экраны. Но Гун не собирался превращаться в безвольную скотину. Он бросился к люку. И снова его сбил с ног Неживой – на этот раз он ударил в грудь. Ствол огнемета, нацеленный на Гуна, стал подниматься. Нет! Они не имеют права его убивать! Никто не мог дать такой команды Неживому! Бред! Наваждение! Гун вскочил на ноги… он понимал, что все равно не успеет, но надо же было что-то делать!

– Остановись!!! – прогрохотало еще раз.

– Нет! – процедил Гун.

Все уместилось в долю секунды. В ту же долю уместилось и вовсе необъяснимое – один из непосвященных, тот, что лежал, будто дохлая личинка кабарза, извернулся, подпрыгнул и ударил ногой в ствол огнемета. Неживой не пошевельнулся, не дрогнул – да только шквал пламени пронесся чуть левее, почти не задевая Гуна. И секундной передышки хватило, настало время ответного удара. Гун знал слабые места Неживых – его окостеневшие, окаменевшие пальцы вошли точно под нижний раковинообразный створ шлема и погрузились в липкую студенистую мякоть, мозг Неживых был на редкость беззащитен, создатели не слишком заботились о сохранности бронированных титанов, да и мало кто мог приблизиться к ним на расстояние вытянутой руки, это было за пределами возможностей живых и Нерожденных.

Гуна отбросило словно взрывной волной. Он не почувствовал толчка, столь тот был внезапен и силен. И только руку пронзило острой болью. Но еще не коснувшись телом обшивки крейсера, он увидал, как рухнул замертво Неживой, забился в агонии, конвульсивно сжимая и разжимая огромные лапы, вздрагивая поочередно всеми четырьмя суставчатыми телескопическими ногами, извергая из прорези пасти искусственную пенистую кровь.

– Остановись, безумец!

– Нет!!! – завопил Гун, стервенея. – Нет!!!

Он бросился было к непосвященному. Но застыл на месте. То ли гипнолокаторы начали действовать, то ли еще что случилось… Он увидел, как из разодранного примитивного скафандра непосвященного вытекает розоватой массой его плоть. Это было гадкое зрелище, такая плоть могла быть только у слизняка. Гун отвернулся. Ему было нехорошо. Но ведь этот несчастный только что спас его, дал секундную передышку! Он подхватил второго подмышку, кинулся к люку, сунул палец в приемно-пропускное отверстие… и они провалились в еще большую темноту, чем была снаружи.

Гун понял – он все окончательно испортил! Он мог еще отвертеться, там, наверху – мало ли что бывает, ну, сошлись случайно пути его, непосвященных и Неживых! Теперь поздно, все поздно! Он попался! Его не простят!

Он взвыл, стервенея еще больше, почти до безумия, почти до потери отчета и самоконтроля. Непосвященный глядел на него сквозь запыленное стекло испуганными округленными глазами. Он тоже все понял!

– Ну чего молчишь?! – проскрипел Гун. – Чего ты молчишь все время?! Неужели не доходит, куда ты попал, слизняк?! Это не ваш мир! Ты думал, вас здесь ждут с распростертыми объятиями, что с вами готовы поделиться знаниями, опытом, помочь избежать вашим хилым сообществам ошибок, быстрее стать настоящей цивилизацией?! Глупость! Какая глупость! Вселенная – это смерть! В ней нет благодетелей! В ней есть истребители! Понял?!

Он ударился о переборку и выронил непосвященного, пнул его с досады ногой. Тот откатился, скрючился.

– Сейчас ты все поймешь! – как-то уныло, неожиданно тускло проговорил Гун.

И на самом деле, отворилась невидимая дверь, высунулся гибкий биоманипулятор, зацепил непосвященного за щиколотку, потянул на себя.

– Все! – вслух произнес Гун. До него только теперь дошло в полной мере, что случилось невозможное, то, чего боялись все и всегда – он стал Проклятым. Стал! И теперь всегда им будет, никто и ничто не сможет снять с него этого клейма – ни до смерти, ни после нее.

– Прощай, слизняк, – проскрипел, пытаясь изобразить на лице улыбку. Клыки щелкнули о нижние хитиновые пластины, по телу пробежала дрожь.

Сразу стало светло. Даже стены и переборки стали прозрачными. Гун присел у крайней, положил руки на колени, уперся в шипы. Потом резким движением скинул шлем, только отходные пружины зазвенели. Вдохнул полной грудью. В воздухе пахло гарью… и чем-то сладковато-противным.

– Прощай! – еще раз проговорил он.

За прозрачными переборками биоманипуляторы обрабатывали непосвященного. Прежде, чем распылить наглеца, надо было изучить его, заложить все в машинную память, передать в коллективный разум – может, и пригодится когда-нибудь, ведь Система должна знать все!

Тончайшие щупальца манипуляторов сдирали с жертвы кожу, слой за слоем, полупрозрачными пленочками. Обрывки скафандра уже лежали внизу, в шипящей дезинфецирующей жидкости – та их разъедала, растворяла и тут же принималась за клочки кожи. Потом щупальца добрались до мяса, до его волокон, принялись неторопливо вытягивать их, разминать, иссекать… Гун видел как извивался, дергался непосвященный, как рвал рот в жутком крике. Но ни звука не доносилось из лаборатории.

Когда дело дошло до костей, Гун отвернулся. Он не был сторонником вивисекторов-исследователей – что могло дать изучение одной жалкой, примитивной жертвы, случайно забредшей к коллапсару? Ничего! Абсолютно ничего! Система и так знала все! Система была владычицей Пространства!

По инструкции он должен был их уничтожить задолго до появления Неживых, задолго до провала космокрейсера в Дыру. Понадеялся на удачливость, на то, что периферийные биотрансляторы ставились еще полторы тысячи лет назад, поистрепались, устарели, могли и не нащупать чужих особей… Не вышло!

Теперь поздно сокрушаться, за минутные слабости надо платить. Но собратья! сородичи! и-эх! они спустили на него свору Неживых, как спускают свору такургов на выслеженного и поднятого из каменной берлоги шестикрылого ургвара, дикого и злобного зверя. Ни капли жалости! ни капли сострадания! Гун улыбнулся, смахнул с нижнего рубцевидного гребня зеленую слезинку, выкатившуюся из-под морщинистого века. Нет, не надо размякать, не надо! Он бы сам не стал жалеть преступника, он сам бы первым швырнул камень в Проклятого, попадись только… И кто мог подумать, что так обернется. А все это проклятая недужная страсть к размышлениям, философствованиям, к поэзии и музыке! Ведь это болезнь, самая настоящая страшная болезнь – чуть запустишь, и она перерастает в хроническую изъедливую хворобу, прогрызает черепную коробку, забирается в мозг, парализует его, размягчает… и ты уже сам не знаешь, кто ты, что с тобой, кто твой собрат, а кто враг, кто смотрит на тебя и оценивает, а кого надо на распыл – сразу, без промедления!

Со слизняком покончили. Розоватые останки пузырились в мутной жидкости, вздымались перышками уже не гибкие, застывающие волокна, плавал на поверхности круглый бессмысленный глаз – усеянное прожилками стеклянистое яблоко, только зрачок темнел пуговичным пятном, клок сырых волос прилип к прозрачной переборке – волосы шевелились, будто живые. Но это был обман, их просто разъедало каплями дезинфикатора. Еще немного – в лаборатории ничего не останется. Биоманипуляторы уже втянулись в пазы…

А Гуна никто не трогал.

Он сидел в прострации, не пытаяь убежать, не делая попытки привстать. Ему казалось, что он проснулся – вот-вот, только что.

И все же он жив! Его пока не убили! И не посмеют убить! Они не смогут совершить этого! Одно дело, если бы его придавили во время погони Неживые, сожгли бы, изувечили – тут ничего не скажешь, всякое бывает. Но теперь, когда обо всем знает вся Система, когда он в ловушке, когда он беззащитен – нет, не выйдет! они не посмеют! А Условное Умертвление?! Ну что ж, когда это еще будет! Ведь не сразу же! Ведь дадут же какое-то время!

– Тебе надо приготовиться! – проскрипело старчески.

Гун вздрогнул.

Под сводами вспыхнуло вдруг зеленоватым дрожащим светом огромное, увеличенное телеголограммой лицо Верховного Судьи – высохшая маска с запавшими бусинами пустых немигающих глаз. Носовой рогоклык у Судьи был совсем стертым от старости, и это придавало лицу почти детское выражение.

– Да, Проклятый, пора!

Что происходило потом, сколько пролетело или промелькнуло времени, кого он видел, с кем говорил, Гун уже не помнил. Он знал только, что Система работает безотказно, и что бы ни случилось, конец будет один, нечего предаваться иллюзиям.

Лишь на короткое время он отрешился, забыл про все. Это было грезой, а может, и реальностью, не разобрать. Но это было. Рассеялась, будто ее и не было, внутренняя стена, ушел вверх свод потолка-переборки – это жилой сегмент космокрейсера сняли с трассы и перебросили через сверхпространственные структуры к Ядру Системы, к Центру Мироздания. Все произошло мгновенно. Но Гун удивился вдруг, будто был не зрелым обитателем этого мира, а мальцом, только что вылупившимся из гидрояйца. Ему хотелось верить в невозможное, и он верил. Где-то вдалеке холодным крутым боком сверкнул саркофаг. Уже готов, уже подвели, позаботились! В голове мельтешили путанные обрывочные мысли.

Но они разом пропали, когда из тягучего сжиженного воздуха внутренней сферы сегмента сконденсировалась она – Анха.

Гун даже глаза прикрыл. Он не ожидал эдакого снисхождения. И снова слезинка побежала по чешуйчатой щеке.

– Тебя все ненавидят! – вместо приветствия заявила Анха и сощурила желтые прозрачные до самого внутреннего темени глаза.

Она была прекрасна! Четыре отверстия широкого расплющенного по лицу носа жадно втягивали дыхательную смесь, пористые лиловые края трепыхали, вздрагивали, то ли от гнева, то ли от страсти. Нижние клыки сходились нежным девичьим венцом к раздвоенному тонкому подбородку. Плечи были остры и шипасты. Гуну захотелось потереться о них тубами, щекой. Но он не посмел, он чувствовал свою вину.

– Как же ты низок и жалок! – Она топнула что было мочи тяжелой влекущей ногой и чуть не обломила искусно изукрашенный синий коготь мизинца. Гуну стало не по себе, его захлестнула волна нежности. Как же она прекрасна! Он любил ее, всегда любил! Но он ей почти ничего не говорил о своей любви. А ведь она ждала, жаждала его слов. Теперь все, теперь поздно. И она его презирает, и она его ненавидит.

Он встал, пошатнулся, расставил руки.

– Не смей ко мне подходить, не смей прикасаться! – почти завизжала она.

Он растерялся.

– Зачем же ты пришла, Анха, зачем?

– Мне разрешили, – прошептала она, выставляя вперед руки, свои нежные руки с длинными острыми пальцами, унизанными живыми шевелящимися кольцами-полипами – последним криком моды.

– И только?

Она замялась.

– Ты пришла и по другой причине, – прошептал Гун. Он уже держал ее за руки, тянул к себе. – Да, ты пришла, чтобы быть со мной в последний раз, что бы…

– Молчи!

Он прижал ее к себе, вздрагивая от прикосновения трепетных тугих шипов, перебирая влажные холодные пластины, спускающиеся с затылка на спину, на изогнутые, вывернутые плечи. Да, она была несказанно хороша. Какое счастье, что они разрешили им увидеться перед страшной процедурой, перед безвозвратным уходом Условного Умертвления. И она лжет, она все лжет – она вовсе не ненавидит его, вовсе не презирает вместе со всеми! Она его любит по-прежнему, просто теперь этого нельзя выказать, теперь это видят все! Коллективный мозг Системы не знает чужих тайн, для него все открыто! И все сейчас смотрят на них. Да, Система стара, дряхла, может быть, но она любопытна.

– Ты не забудешь меня, никогда не забудешь, – прошептал он ей в ухо, сдавливая боковыми пластинами ороговевшую желтую мочку, – пусть меня все проклянут, пусть! Но ты обо мне помни, ладно!

Она не ответила. Но что-то блеснуло в глубине ее бездонного глаза. И он все понял. Их нижние клыки сплелись в нежном поцелуе, это был словно их первый поцелуй, как тогда, много лет назад. Ради него можно было простить все прежнее, все измены, ссоры, обиды. Ах, как Гуну не хотелось теперь ложиться в саркофаг! Как ему не хотелось умирать, пусть и условно, пусть и…

Она исчезла внезапно. Может, ее и не было здесь. Ведь биоголограмму невозможно отличить от оригинала. Есть лишь один способ, убить, задушить… двойник тут же превратится в сгусток сморщенной хлипкой материи, бесформенной и дурно пахнущей. Но можно ошибиться. Кто станет рисковать?! У Гуна голова раскалывалась. Проклятый! Проклятый!! Проклятый!!! Куда убежишь от себя самого?!

– Пора! – проскрипело снова, громче и напыщенней.

Его повлекло неведомой и невидимой силой к саркофагу. Гипнолокаторы! Его вели, его вели на убой, как бессмысленную скотину. И пусть они называли умертвление Условным, но ведь все понимали – не будет Воскрешения, не будет! Не должно быть! А если… Нет, никаких если!

Перед его мысленным взором всплыли лица непосвященных. Что это за жалкие лица, что за гадкие! Это лица червей, слизней – мягкие, дряблые, незащищенные ни чешуей, ни пластинами, ни даже тончайшим слоем хитина! Они вызывали отвращение. Почему он не убил этих двоих сразу? Их надо было прикончить на месте, прямо там у Провала, прикончить, сжечь заодно с их жалким кораблишкой, допотопным суденышком, на каких выползают во Вселенную все эти недомерки, полуживотные! Они и есть животные! И его рука потянулась тогда к аннигилятору. Но глаза! Что-то мелькнуло в их глазах – и он понял, они шли к Провалу, специально шли, они пытались заглянуть в него! Жалкие, несчастные, убогие… но неслыханно дерзкие, не понимающие, на что они идут, куда! И в нем колыхнулось что-то, он про все забыл. Их невиданная нелепая дерзость заразила его, сделала безумцем.

…Гун вздрогнул. Шквал воспоминаний улетел так же неожиданно, как и налетел, оставив в груди пустоту и ничего более. Надо было заняться делом, а не ковыряться в собственной памяти – что толку! Нельзя расслабляться! Нельзя! Минутная слабость вместо сосредоточения сил и воли отключила защитные механизмы. Гуну стало не по себе. Он вдруг спиной, каждой чешуйкой сквозь плотный балахон комбинезона ощутил опасность. Напрягся. Тело одеревенело. Неужели он влип?! Неужто попался?! Промах! Опять он допустил промах! Здесь нельзя расслабляться, нельзя предаваться воспоминаниям!

Он осторожно скосил глаз, потом медленно повернул голову – и сразу пришло облегчение. Ничего существенного сзади не было, теперь он ясно видел это. Тревога оказалась ложной. И все же… Метрах в двадцати, у самого обрыва, отсекающего невысокий зеленый бережок от спокойной тихой воды, стоял местный слизняк, стоял как завороженный. Гун не сразу определил, что это и не слизняк, а скорее слизнячка, самка, но это было не столь важно. Плохо, что его заметили! Нет, Гуну не хотелось крови, ему не нужны были эти пустые жертвы. Но и он умирать пока что не собирался.

Первые пять шагов он сделал очень осторожно, с вкрадчивостью раздавленной его капсулой твари. А потом прыгнул – резко, неожиданно, выставив вперед руки. И замер, застыв перед жертвой в растерянности. Это было странное ощущение, почти не ведомое ему. Стоило протянуть руку, чуть сдавить это открытое хрупкое горло – и все! Потом отнести тело подальше, в горы, сжечь аннигилятором, или утопить, завалить камнями в подводной пещере.

Слизнячка смотрела на него бесцветными прозрачными глазами и не могла пошевелиться, она была как в параличе. Гуну показалось странным, что он может оказывать одним лишь своим видом такое воздействие – ведь он же не гипнолокатор! Примешивалось и нечто иное, Гун не сразу догадался, что это всерьез, он даже тряхнул головой и отогнал всплывший перед глазами образ прекрасной и бесконечно далекой, давно истлевшей и рассыпавшейся на молекулы Анхи. Нет! Не может быть! Эти жалкие, гадкие слизняки не могут пробудить в нем ничего подобного, нет! Между ними нет ничего общего, это совсем другой мир! А в голове стучало, в груди жгло. Рассудок отказывался повиноваться – снова нахлынуло. Но теперь это были не воспоминания, теперь это было глубинное, инстинктивное, потаенное.

Он протянул руку, положил ее мягким движением на плечо самке и, преодолевая тошноту и брезгливость, принятул слизнячку к себе, запрокинул ей голову, вгляделся в прозрачные глаза. В голове загудело сильнее: они такие же! они точно такие же! надо лишь представить себе, что они нормальные существа, с которых содрали… нет, с которых сама слезла чешуйчатая кожа, сошли хитиновые покровы! они просто обнажены до предела! обнажены больше, чем это можно представить! а так – нормальные существа! а какие у нее глаза – и неприятно смотреть в них, и выворачивает от отвращения… и притягивает вместе с тем, завораживает! Гун не понимал, что с ним происходит, он был как в дурмане.


Ольга не спала всю ночь. Она лежала в палатке с закинутыми за голову руками и мечтала. Мечты ее были просты и приятны. И главное, верилось, что они не рассеются с рассветом. Ведь есть же на белом свете справедливость! Есть, наверняка есть!

Мечты ее состояли из двух частей. В первой грезилось какие именно муки выпадут на долю изменщику Бату. Во второй – какого отличного парня она встретит в самое ближайшее время и как они на славу и на зависть всем заживут!

Бат лежал в соседней палатке с Диной, Энн и Лайзой. Всем четверым было хорошо, Ольга не сомневалась в этом. Но ей наплевать! И пускай Бат хоть тысячу раз ей втешмяшивает в голову, что никакой он не изменщик, а самый простой, нормальный мормон, ей это до фонаря! Когда они жили там, в университете, Бат и не заикался про своих жен! А она и словечка-то этакого не слыхала – мормон! Выдумки все это! Специально придумывают, чтобы бабам мозги закручивать! Эх, правы были подружки по курсу, не к добру это – с красавчиками связываться, ох, не к добру! Но теперь-то все, конец приключениям, конец мытарствам! Чтоб его до смерти замучили эти ненасытные женушки, чтоб ему околеть в их объятиях! А она… Она не пропадет – еще три дня назад на нее заглядывался негр-верзила у бензоколонки. А месяц назад? Ах, что это был за мулатик, ну просто конфетка! Нет, нет, только не связываться с этими чертовыми красавчиками, ну их! Вокруг них всегда вьётся столько бабья, что не одна, так другая в гроб сведет, ну их!

Мысли у Ольги были путанные, обрывочные, реальность перемежалась с мечтами, грезы с тем, что было на самом деле.

Ей уже и впрямь казалось, что негр-верзила тогда, на бензоколонке, не просто подмигнул ей, а прижал в уголке, ласкал, шептал на ухо что-то сладко-похабное, мял, терзал… она словно наяву почувствовала его горячие ладони на своих грудях, бедрах, выгнулась, застонала… но все было наваждением. И она снова расслабилась, раскинула руки угодив прямо в нос спящей рядышком Матильде. Та глухо буркнула нечто неразборчивое, наморщилась, но не проснулась – она вчера крепко приняла, дорвалась до пойла, даже Бату досадила пьяной навязчивостью и дуростью – он вышвырнул ее из своей палатки как блудливого котенка. А Лайза навесила пинок вдобавок, чтоб лучше катилась. Что поделать, любимые женушки Бата иногда не слишком любовно относились друг к другу. Ну и черт с ними со всеми! Ольга выругалась мысленно. Она теперь свободная, все, заметано! Вот сейчас встанет, пойдет ополоснется в реке и… тю-тю! только ее и видали! Надо вот только прихватить с собою еды, питья да деньжат немного из Батовой сумы, он не обеднеет, он даже если и вовсе разорится, так его будут содержать любимые женушки, эх, мормон хренов! Ольга приподнялась, потянулась. С брезгливостью оглядела побитую Матильду. Вид у той был неважный: под левым глазом синячище, нос распух, налился краснотой, одна нога голая, другая в полуспущенном драном чулке, какие-то жухлые листья на бедрах – Матильда вчера, прежде чем наклюкалась до предела, развлекала их, показывала стриптиз, потом изображала из себя дикарку-соблазнительницу, а потом… – вид был еще тот, левая грудь выбилась из полупрозрачной повязочки, у самого соска краснел отпечаток чьих-то губ помада поблескивала, а кожа была серой и пожухшей как и листва. Ольга презрительно усмехнулась и отвела взгляд. Пора! Пора завязывать со всей этой компанией! Они все больше опускаются, с ними добра не жди! Недаром Бата выгнали из мормонской общины, недаром! Там поддавал не терпят. Правда, поначалу прощали, обязывали исправиться… Но куда там! Ведь Бат приучился пить в Москве, когда учился в университете, а московская школа выучки пить на всю жизнь! Это вам, мормоны и мормонши, не Гамбург и не Лас-Вегас, чтоб и им пусто было! Это всем школам школа! Особое веселье пошло с девяносто третьего года, когда для пущей реализации бормотуху и пивко начали завозить прямо в школьные и детсадовские столовки. Вот житуха была! Но Ольга не втянулась, ее всегда на родине считали паршивой овцой – не такой она была как все! А Бат, хоть издалека приперся науки постигать, с ходу влился во всеобщее веселье, а после третьего курса не вылезал из комфортабельного вытрезвителя для иностранцев, того самого, что на Лубянке отгрохали. И-эх, было ли все это или только привидилось, Ольга уже не понимала. Она понимала другое – надо бежать! Ну сколько еще можно вести такой образ жизни?! Кто они?! Бродяги! Жалкие и ничтожные бродяги! Их не то что мормоны, а вообще никто за своих не считает – падаль, мусор, отбросы общества!

Она выползла из палатки, прищурилась – на дворе было светло. Хотя какой тут двор! Лес, овраги, обрыв, река какая-то. А вот какая?! Ольга не стала это выяснять. Она на ходу сбросила майку с цветастой надписью «Даешь всем!». А больше ничего и не было, сандалии остались в палатке Матильды, шорты у Бата. Но это было ерундой, потом она соберется, прикинется! Ольга подбежала к обрыву. Но не стала прыгать вниз, в воду, а тихохонько сползла по глинистому склончику, оцарапала какой-то высохшей веточкой грудь, но не расстроилась – вода была теплой и вместе с тем освежающей, приятной. Она с головой погрузилась в воду, расслабилась и подумала, как бы хорошо вот сейчас, прямо в этот миг стать рыбкой, вильнуть хвостиком и уплыть ото всех земных забот и хлопот.

Вот только воздуха ей не хватило, пришлось выныривать. Наверху тоже было неплохо, проглядывало свежее солнышко, ветерком обдувало.

Ольга не плескалась, не шумела, она хотела полностью раствориться в воде, стать если и не рыбкой, так самими прозрачными струями, утечь далеко-далеко, в синий океан, в сказочный огромный океан. И она уже была готова отдаться течению, поплыть, как вдруг заметила на берегу что-то любопытное, чего прежде никогда не видывала не только в этих краях, но и в других, даже там, на своей полуреальной родине, где вообще могло быть все, что угодно, самое невозможное.

Она уперлась ногами в дно, приподняла голову, пришлось даже вытянуть шею. И ей сразу стало холодно. Почти посреди поляны, всего в трехстах метрах от склона, за которым стояли палатки и спали ее спутники, торчала какая-то невообразимая серая статуя, а может, и идол. Она протерла глаза – здешние индейцы не ставят таких идолов, у них просто шесты с черепами наверху. Непонятно! Да и откуда тут возьмется статуя? Вчера ни черта тут не было! Да и сегодня тоже, она точно помнила! Неужто так бывает, Ольга вдруг страшно расстроилась, не может быть, ее спутнички, эти женушки и сам Бат, хлещут пойло, а видения у нее одной! Бред! Ольга пялила глаза, щурилась, прикрывала их ладошкой, но диковинная статуя не исчезала. Она торчала трехметровым серым бревном, вот только голова… Ольга видела статую сзади. Но и сзади ни у кого на белом свете не могло быть такой головы. Торчали рваные гребни, отростки, поблескивали какие-то пластинки. Или это был нелепый головной убор? Ольга выбралась наверх, обогнула обрывчик, сделала несколько шагов вперед и замерла в ужасе – статуя была живой!

Ольга хотела закричать, броситься бегом к палаткам, разбудить Бата, он мужчина пусть он защищает ее, пусть он разбирается, что тут происходит, она ничего не хочет знать, ей наплевать на все, она вовсе не любопытна! Но крик застрял в горле и ноги одеревенели. Она не могла пошевельнуть даже мизинцем, это был паралич какой-то, ни руки, ни ноги не слушались ее. Ольге казалось, что вот-вот в глазах потемнеет и она грохнется в обморок. Но она не падала.

Когда статуя медленно, будто неживой неповоротливый механизм, двинула головой и стала оборачиваться, у Ольги сердце оборвалось, упало вниз, она его больше не чувствовала, словно и оно одеревенело, окаменело от страха. И немудрено, можно было сойти с ума от жуткой уродливой рожи статуи, ничего подобного Ольга не видела ни в одном, даже самом кошмарном и фантастичном видеофильме. А ведь она часами, днями просиживала у видика и знала наизусть не только все новинки видео, но и старые вещи, восьмидесятых и девяностых годов. Неужели такое могло существовать на свете?! Больше всего ее поразили не чудовищные клыки и наросты, не гребни и чешуя, не кривой рог, торчавший из носа или того, что должно служить носом этому чудищу, больше всего ее поразили глаза – это были глаза вовсе не статуи, не куклы, не манекена или видеоробота, это были безжизненные и вместе с тем живые глаза выходца из преисподней. Она не могла оторвать от них взгляда, она не могла моргнуть, прикрыть собственных глаз, смежить век, это было непонятно, это все было ворожбой. Еще несколько минут назад она не подозревала о существовании чего-либо подобного, она лежала в палатке и мечтала о том, кого ей на этот раз пошлет Бог, она верила, что наконец-то придет хороший добрый парень, который будет ее носить на руках, любить, ласкать, говорить нежные слова, который никогда не оставит ее и которого она никогда и ни за что не бросит! Она молила Бога, она верила! Но почему тут взялся… этот трехметровый чудовищный верзила, почему! Неужели… Мороз продрал ее по коже, уши заложило. Неужели Бог послал ей за все прегрешения, за все мерзости и весь блуд этого дикого урода?! Нет! Не может быть! Не так уж она и плоха! Чем она, спрашивается, хуже всех этих пьянчужек и развратниц, этих бродяг, нет!

После того, как чудовище сделало шаг навстречу, Ольга почувствовала, что ее ноги оживают, что не только можно, но и нужно бежать, спасаться, удирать пока не поздно. Но она не стронулась с места. Нет! Бог знает кому и что посылать! Он знает – когда и за что! Он просто так ничего не делает! И потому бежать нет смысла. Она получит то, что желала!

Чудовище вдруг взвилось в воздухе и в тот же миг опустилось рядом, даже земля вздрогнула от мощного толчка. А Ольга не могла оторваться от этих потусторонних приковывающих как магнитом глаз. Она уже знала, что случится дальше, она знала, что чудовище не будет ее бить, грызть, терзать зубами и когтями, что оно не станет ее убивать, оно будет делать другое… И может быть, она выживет, кто знает.

Тяжеленная рука, усеянная мелкими колючими шипами и чешуйками, рука с восемью длинными страшными пальцами опустилась на ее плечо. Ольга почувствовала неземной холод, она вздрогнула. Но холод тут же перестал ощущаться, рука вобрала в себя ее тепло, да, это было так. А уже в следующую секунду она уперлась губами в грубую серую ткань балахона, она больше не видела страшных глаз. Но их гипнотическое воздействие не проходило.

Чудовище тяжело и с присвистом дышало, обдавая ее странными незнакомыми запахами, оно вздрагивало и временами отшатывалось назад, то ли боясь ненароком повредить что-то в своей жертве-игрушке, то ли по другим причинам, Ольга не пыталась разобраться. Она была в полутрансе. Она чувствовала, как ощупывают ее тело могучие корявые руки, как сдавливают они груди, бедра, плечи, как приподнимают ее, отрывая от земли… И ей мерещился тот самый негр-верзила, что подмигивал у бензоколонки, ей даже показалось, что это он и есть, что иное ей мерещилось от переутомления и нервов. Вот только руки! Что это были за руки! Лапищи! Молоты!

Она не видела самого чудовища, она утопала лицом в этой вязкой и мохнатой ткани, каких на Земле нет, точно, нет! И чудовище играло ей, словно невесомой былинкой. Она не чувствовала ни боли, ни прикосновений – все вдруг онемело, было лишь ощущение, что она сама стала частью чудовища, что она лишь комочек плоти на его могучем и твердом как дерево теле. И было ощущение, что ее живые и нежные ткани рвутся, расползаются, что струится вниз что-то невидимое, горячее и влажное. Но она не вникала в эти ощущения, она уже теряла сознание. И даже в последние секунды, в последний миг она верила – это Бог ей послал то, чего она заслужила, а значит, и печалиться нечего, значит, все так, как и должно быть, это судьба, а от судьбы не денешься никуда, и если она и умрет, так значит, так надо, так будет лучше и для нее и для других, а там, там на небе разберутся что к чему.


Когда Гун опамятовался, было поздно – он держал в руках вовсе не теплое тело самки, а остывающий труп. Как же это получилось, почему?! Он захрипел от досады и внутренней боли! Но тут же выругал себя – только это и должно было случиться, ничего иного! Ведь это не женщина их цивилизации, это не Анха! Несчастная была всего навсего слизнячкой, жалкой, немощной, уродливой до жути и омерзения. И все же он сделал это, он попробовал ее! И хотя Гун не испытал при этом ничего похожего на ощущения, испытываемые при настоящей любовной игре, он понял – одиночества полного не будет, наверное не будет, он сможет привыкнуть, он найдет себе подругу здесь и привыкнет. Жаль несчастную, жаль! Но ее не вернуть!

Он держал на руках мертвое тело и не испытывал брезгливости, как совсем недавно. Он испытывал чувство вины. Он ругал себя за это непонятное и тяжкое ощущение, за его приход, гнал болезненное чувство прочь, не хватало еще этого – раскисать, когда за тобой охотятся, когда следопыты идут сзади, по твоим следам.

Он согнул колени, напрягся и резким движением выбросил руки вверх – тело взлетело в голубеющее небо, взмыло словно выпущенное из пращи. Гун мгновенно выхватил аннигилятор, задрал раструбом вверх – и все исчезло в короткой вспышке, ни волоска, ни клочка кожи не упало на землю, несчастная испарилась на глазах, как ее и не было.

Титаническим усилием воли Гун отключил память – теперь она уже не помешает ему, теперь он будет властвовать собственным телом безраздельно. А ему предстояло перенести немало. Все еще было впереди, все еще только начиналось.


Прошло совсем немного времени, прежде чем он выбрался к склону горы. Но с другой стороны, немного правее. А что ему еще оставалось делать! Гун тешил себя мыслью, что если не взяли за сутки, так и вообще не возьмут.

Он вскарабкался высоко по склону, поросшему однообразными стройными деревьями и чахлым кустарником. Потом стал перемещаться влево, выбирая удобное место для обзора поляны. Он начал ощущать вкус к этой игре в преследователей и преследуемого, азарт охватывал его душу. Но это не означало того, что Гун начал вдруг терять чувство меры и пренебрегать предосторожностями, вовсе нет.

Удобного места ему выбрать не удалось – не было почти никаких выступов. И тогда он вскарабкался на самое высокое дерево. Заслонился широкой ветвью, листва должна была полностью скрывать его от взоров тех, кто копошился внизу.

А там было несколько слизняков в одинаково нелепой форме. Гуну пришлось надеть очки дальнего видения, чтобы хорошенько разобрать, чем же слизняки занимаются. Но он так и не понял ничего. Трое слизняков сидели прямо на земле, кучкой, временами они подносили руки к головам и после этого выпускали из себя дым. Эта процедура была совершенно непонятна Гуну, но он догадался, что ничего существенного за ней не кроется. Еще трое ходили по поляне и прощупывали траву и землю длинными палками с расплющенными проволочными концами – тут все было ясно. Пускай ищут, подумал Гун, может, и найдут что-нибудь. Ближе к склону стояли палатки и какое-то оборудование, с этим тоже было все ясно. Какой-то слизняк без всякой системы таскался по поляне с небольшим четвероногим животным. Гун рассмотрел даже круглый ремень на шее зверька и тянущуюся от ремня длинную веревку, конец которой и держал слизняк. Гун наблюдал долго. А слизняк все подтаскивал четвероногого к трупу черной пушистой твари с вывороченными кишками, хватал его руками и все норовил уткнуть носом прямо в разлагающиеся кишки. Четвероногий отчаянно вырывался, упирался что было силы. Потом слизняк начинал бегать с ним по поляне – то кругами, то наискосок. Понять, чего он добивался от четвероногого, было невозможно.

Был и еще один. Он насторожил Гуна в самый первый миг, когда тот только устроился на ветви и подкрутил очки. Этот совсем узкоглазый и неправдоподобно желтый слизняк в головном уборе с длинным козырьком вдруг повернул голову в сторону склона и начал медленно поднимать ее – до тех пор, пока щелки глаз его не расширились, а сам взгляд не остановился прямо на Гуне. Не дольше секунды они смотрели друг другу в глаза. Потом слизняк отвернулся, побрел куда-то. Гун решил, что ему показалось. Во всяком случае, не мог этот тип видеть его с такого расстояния, в густой листве, да еще без оптики. И он успокоился.

Ему доставляло удовольствие наблюдать за бесцельной возней внизу. Планетяне оказались бестолковее и нерасторопнее, чем он ожидал. Ну и ладно, тем лучше! Пускай возятся, пускай ищут.

С соседнего дерева перемахнул на ветвь какой-то маленький пушистый зверек с длинным хвостом. Он не видел Гуна, а когда застыл, стало поздно. Чуть вздрогнула его остренькая головка, настороженно сверкнули бусинки глаз. Движение Гуна было молниеносным – зверек не успел увернуться, он лишь чуть качнулся назад, но его головка уже была зажата всеми восемью цепкими пальцами. Гун чуть сжал их, и хрупкий череп зверька хрустнул. Маленькое тельце не долго билось в руке.

Преодолевая брезгливость, Гун поднес зверька к губам. Но положить в рот не смог – тошнотворный комок подкатил к горлу, настолько отвратителен был этот покрытый шерсткой слизнячок. Предаваться эмоциям не следовало. Гун полоснул когтем по брюшку зверька, затем, придерживая тельце тремя пальцами, остальными пятью вывернул шкурку наизнанку, но не до конца, а так, наполовину. Пересиливая себя, высосал содержимое вместе с меленькими косточками. Его чуть не вырвало от омерзения. Но он уже чувствовал, что это просто неприятно, что это совсем не опасно, что никакой отравы для него в тельце нет, а потому надо пробовать, надо привыкать. И проглотил. Горло еще раза два сдавило, но потом отпустило. Гун облегченно выдохнул. Да, это была, конечно, не жучатина и не рачье мясцо, это была теплая и мокрая гадкая слизь, перемежающаяся костями, хрящами и прочей гадостью. Но теперь он твердо знал, что сможет жить среди этих слизняков, как бы они ему ни были противны.

На поляне продолжалась все та же бесцельная суета. Четвероногого замучили вконец, и он тихо и уныло выл, сидя на привязи. Сидящие, казалось, не переставали дымить. Узкоглазый больше ни разу не поднял головы – он копал большую яму возле разлагающегося трупа, наверное, собирался зарыть его.

Несколько раз на поляну спускались тарахтелки. Кто-то из них вылезал, что-то выкладывали, потом кто-то забирался опять внутрь – и тарахтелки улетали. Один раз такая машина прошла над самой головой Гуна. Он затаился, готовясь нажать на рычажок аннигилятора. Но его не заметили. Гун приободрился. Все складывалось как нельзя удачно! Они его совсем не видят, они его не чувствуют. Да с ними можно годами, столетиями играть в прятки, водить их за нос! На радостях Гун поймал еще одного зверька, но уже побольше размером и с острыми клыками, которыми тот чуть оцарапал Гуну ладонь. И съел его, почти не испытывая неудовольствия и брезгливости. Да, ко всему можно было привыкнуть.

Но время шло. Предаваться забавам можно и после того, как от капсулы останется пустое место, но не сейчас. Гун в три прыжка спустился вниз. И побежал по еле приметной тропке в сторону реки.


Пак Банга знала, что легавые вместе с солдатней ищут кого-то в джунглях и на горах. Но ей не светило подыхать в жутких судорогах, при этом лишаясь еще и солидного куша. Утром она еле продрала глаза. Ширева не было, все вышло два дня назад. Пак держался дрянцой, но в ее развалюхе не было тайников-хранилищ, а последний косяк она забила вчера вечером – даже пепла не осталось. Дела были плохи.

До Хромого она доползла чуть не на четвереньках. Тот пожалел. Но сказал, что в последний раз. Надо было отрабатывать. А как отработаешь, если эти падлы оцепили гору?! Пак больше всего на свете боялась легавых. Если ее снова запрут, она уже не выдержит. Что от нее осталось? Мешок костей да кружка крови! В прошлый раз, когда ссучилась подельщица и ее заперли на полтора года, она еле оклемалась. Не-ет, больше она не попадется!

Хромой дал ширева на две дозы в пластиковой упаковке прямо в шприцах. Пак не стала ширяться, она еще соображала что к чему, сунула пакетики за пазуху. Мозги прочистила марафетом, но половину понюшки также убрала, еще пригодится. На пару с Хромым забили косячок и тут же вышмалили мастырку. Полегчало.

– Нужен ствол, – вяло сказала Пак, не надеясь на удачу.

Хромой замахал руками.

– Не в масть идешь, подруга, – прогундосил он, – сама знаешь, я этими делами…

– Верну.

Хромой захихикал.

И Пак поняла – у него есть оружие.

– Дай, расплачусь, – сказала она тверже.

– Ага, щас, поверил! – Жирная рожа Хромого стала совсем масленой. И весь он как-то мелко затрясся, заколыхался в беспричинном смехе – дрянь действовала и на него.

– Тайник покажу!

– За фрайера держишь, подруженька? Нехорошо, не по-нашему это! – Хромой даже обиделся, оттопырил вислую синюшную губу.

– Давай бумагу и ручку!

Хозяин суетливо подал требуемое. Он еще не верил своему счастью. Но ведь бывало и так. Значит, дошла Банга, дошла подружка, ну и ладненько, ну и хвала Всевышнему, не зря, видать, потчевал почти задарма.

Через двадцать минут Пак вышла от Хромого, неся в холщовой сумке среди скомканных бумаг, газет, журналов и какой-то зелени свою собственную подруженьку по прозвищу «сузи», да в придачу к ней кучу «маслят» и три старинные, но, как говорил Хромой, вполне исправные – «лучше новеньких», покрытые патиной «лимонки».

Голова у Пак побаливала. Саму ее все еще шатало из стороны в сторону. Но она знала, что до «тропы» доберется. И кто знает, может, все еще обойдется, может, автомат ей не придется пускать в ход. Ведь ей самой так не хочется этого! Чтоб провалился в тартарары этот проклятый мир! Она все сделает, чтоб не стать мокрушницей. Но пусть и ее не трогают, иначе…

Пак высыпала на ладонь остатки марафета, втянула носом белый порошок. Ноги стали держать ее потверже. Но все равно в глазах мельтешило, мир качался и расплывался, сума казалась пудовой, хотя в мире не найти игрушки легче и меньше «сузи». Хотелось пойти в свою развалюху, передохнуть, поспать. Но Пак отлично знала, что тогда ей кранты, что во второй раз она не соберется, что вкатит в вены обе дозы и к следующему утру превратится в тряпку, о которую разве что вытрут ноги – если не побрезгуют только. И она поплелась вверх.

Из поселка Пак вышла незамеченной. Лишь какой-то шалопай плюнул ей вслед, но ему было безразлично, куда плетется эта старая потрепанная шлюха.

Никаких легавых она пока не встречала. Все было как обычно – тихо и спокойно. Какой дурень попрется ни с того ни с сего в горы! Туристов в здешних краях не водилось, да и чего им тут ловить?! Нет, врешь, в этой глухомани и не может быть никого. А по телеку и по радио – болтают! Болтуны поганые! Пак сама себя успокаивала, но все равно ее трясло. Ноги подкашивались.

Два раза над головой проносились вертолеты. Она прижималась к стволам, обмирая со страху. Что им стоило спустить веревочную лестницу и высадить парочку легавых или солдат? Для них это небольшая разминка, для нее – гибель.

Через каждые сорок метров она присаживалась и переводила дыхание. Склон был пологий, но сил не хватало. Почти у самой цели она все же достала ширево. Зубами содрала полупрозрачный пластик. Долго не могла нащупать вену, руки дрожали. Но такое было не впервые, Пак справилась. Облегчение пришло почти мгновенно. Она отбросила ненужный шприц и тихо засмеялась. Слезы текли из глаз, но она не утирала их – все было в кайф. А главное, ожило, проснулось тело.

Она поднялась на ноги, потрясла головой так, что черные сальные волосы рассыпались по плечам. Вытащила подружку «сузи» из сумы, запихнула ее за пояс, два рожка и «лимонки» распихала по карманам широченных, когда-то светлых, но засаленных до невозможности брючат. И пошла наверх.

Теперь ей сам черт был не страшен. Да и не водилось тут никаких чертей! Разве что дикари да легавые.

У входа в пещеру росло высоченное дерево. И Пак немного постояла, опершись о его ствол спиной. Дошла! Добралась! Всем назло. Вот так вот! Что, взяли?! Поймали? Фиг вам всем! Она беззвучно смеялась. И думала: вот придет жирный увалень Хромой, а тут пусто! На-ка, выкуси! Не в масть ему! Врешь! Ублюдок поганый! Размечтался, думал, дуреху нашел, а сам фрайернулся, шестерня зеленая! Она представляла, как Хромой выпучит свои красненькие поросячьи глазки, как разинет фиксатый роток, и не могла сдержать хохота. Давно Пак Банге не было так легко и весело.

Смолкла она внезапно. Чья-то потная и широкая лапа заткнула ей рот, лишила дыхания. Потом лапа сползла пониже и сжала горло. В бок уперлось что-то холодное и твердое. На ухо, обдавая вонючим дыханием, прошептали:

– Нехорошо, очень некрасиво, Пак. Я тебе помог, а ты так поступаешь.

Это был голос Хромого. Следил, гад! Пак трепыхнулась. Безрезультатно. Ей стало ясно, что она уже никогда не вернется с гор в поселок, да и вообще никуда не вернется. Хромой сжимал горло все сильнее. И тащил потихоньку к входу в пещеру.

– Ты не бойся, подруженька, я тебя придушу не сразу, не сейчас, – слюнил в ухо Хромой, – вот покажешь место, убедишь старого человека, что не обманула его, так и придушу. А может, и не придушу. Ведь и ты, небось, жить хочешь? Что скажешь?

Он чуть ослабил хватку. И Пак просипела:

– Тварюга вонючая!

– Ну ничего, ничего, – успокоил ее Хромой.

И поволок в подземелье. Им надо было пройти сотни четыре метров, прежде чем выбраться на тропу. Но ноги у Пак совсем ослабли. Она подогнула колени, и Хромой остановился.

– Падла, – прохрипела она.

Хромой обиделся.

– Не шурши, девочка, – произнес он брюзгливо. – Не трону. Видишь, я твою погремушку не вытащил из-за ремешка даже. Ну, чего ты?! Возьмем, поделимся, ну мы же люди свои, а?

Деваться было некуда. Не пальбу же поднимать тут, в пещере! Да еще и не подымешь ничего такого. Пак дышала, как загнанная кобылица. Сердце рвалось из груди.

– Лады, Хромой, – наконец выдавила она из себя, – пойдем!

В темноте пещеры она ориентировалась, как в своей неосвещенной развалюхе по ночам. И им потребовалось всего несколько минут, чтобы добраться до лаза, до щели, из которой можно было вылезти прямо на «тропу».

– Ну, чего стал, давай! – сказала Пак.

– Не-е, подруженька, ты полезешь первой! – Хромой снял с плеча тяжелый ручной пулемет и выразительно качнул стволом.

Пак встала на выступ, высунула голову в щель. В следующую секунду Хромой ее вытолкнул наружу. И выскочил сам.

Все последующее предстало перед ней нелепой и дикой галлюцинацией. Сначала раздался оглушительный треск пулемета за ее спиной. Пак в долю мгновения испугалась до оцепенения, ей показалось, что Хромой убивает ее, изрешечивает насквозь. Но Хромой стрелял не в нее.

Повернув голову вперед, Пак увидела летящее на них огромное чудовище с ужасающим, нечеловеческим лицом. В другое время она бы сжалась в комок, упала. Но сейчас что-то обуяло ее. Пак, выдернув из-за пояса «сузи», принялась левой рукой палить в грудь бегущего на нее. Правой она нашарила «лимонку» и, зубами вырвав чеку, метнула гранату. Ее почти сразу бросило наземь. Но Пак видела, как чудовищу перебило кисть, как из страшной когтистой лапы вывалилось что-то круглое, поблескивающее. Она тут же бросила вторую гранату, потом третью. Уши заложило. Мир исчез.

Но через миг сознание вернулось. Она не понимала – то ли это действие наркотика, то ли вообще бред какой-то! Все вокруг было изуродовано, искалечено, обожжено. Горели кусты, тлели перебитые осыпавшиеся ветки и трава. Пахло едким дымом. Хромой, весь обожженный и грязный, в разодранной рубахе и с кровавым бельмом вместо левого глаза, стоя на одном колене, безостановочно палил вверх. Пулемет трясся в его руках, будто непременно желал вырваться из них.

Пак задрала голову. Там в вышине ползло вверх по совершенно голой изуродованной сосне то самое двуногое страшное чудовище. Верхние лапы его болтались плетьми. Но оно как-то умудрялось перебирать нижними, выгибаться, вжиматься в дерево и, несмотря на увечье, на бешеную пальбу, поднималось все выше и выше. Пак видела, как обрывками слетал с тела чудовища его серый балахон и открывалось что-то поблескивающее, зеленое, неживое. Это было самое форменное сумасшествие. И она, подобрав свой крошечный автоматик, принялась выпускать вверх очередь за очередью. Одновременно Пак истерически хохотала во все горло. Так, что даже Хромой вдруг стих на секунду и уставился на нее уцелевшим выпученным глазом.

Потом резко стемнело. Совсем ненадолго. И никакого чудовища не стало. Лишь дым, гарь и искалеченные деревья напоминали о побоище.

А Хромой продолжал трясти своим пулеметом, хотя тот молчал – кончились патроны. Приглядевшись к Хромому, Пак поняла: у старика от пережитого крыша поехала, свихнулся. Но ей было наплевать на этого жирного и наглого борова.

Прежде чем подъехала машина с солдатней, Пак успела вкатить в вену остатки ширева. Она балдела, остекленевшие глаза не желали ничего видеть в этом реальном и ненужном мире. Визгливый хохот ее поначалу напугал солдат. Но они все же втащили Пак в кузов машины. Она ничего не хотела, ничего не боялась. С ней можно было делать что угодно. Не удавалось лишь вырвать из ее оцепеневшей руки маленький, почти игрушечный автомат, подружку «сузи».


Если бы капсула пришла на секунду позже, Гуну пришлось бы распрощаться с жизнью. Он еле держался на покачивающейся вершине дерева, то проваливаясь в небытие, то вновь обретая зрение. Его ноги уже были готовы разжаться. Но именно в эту последнюю секунду днище капсулы заслонило собою небо, раскрылся люк и из него спустился короткий пластиковый трап. Автоматика работала, несмотря ни на что. Гун из последних сил, на одних локтях вполз по трапу внутрь капсулы. Дал команду выхода на орбиту и повалился на пол.

В экранах внешнего обзора он видел, как рвались вокруг ракета за ракетой. Капсулу потряхивало. Но она каким-то образом каждый раз успевала уворачиваться, спасая своего изувеченного обитателя.

Гун занимался собой. Полуослепший и оглушенный, с перебитыми руками и простреленным во многих местах телом, он ползал по полу вдоль стен, от ниши к нише, пока почти на ощупь не отыскал регенератор. На его счастье, в капсуле их было два, как и полагалось по инструкции. На нем не стали экономить, и это спасало его в очередной раз.

Стиснув рукоять регенератора зубами, Гун привалился к стене, подтянул к себе колени и уткнул обрубок правой руки в раструб. Долго не мог включить прибор, тыкался им в стены, плечи, злился и нервничал. Но справился и с этим делом. На оцепеневшую и полубесчувственную кисть будто плеснули расплавленным оловом. Но Гун не отдернул руки, терпел.

Даже когда капсулу тряхнуло так, что он кубарем полетел к другой стене, не выпустил из раструба кисти. Только удивился – в чем дело, ведь они уже должны были выйти за пределы атмосферы планеты?! Снова включил обзор. Нет, они никуда не вышли. Капсула металась в освещенном пространстве, но понять что к чему не было никакой возможности. Гуну оставалось лишь довериться мозгу капсулы. Что он и сделал.

Рука отрастала на глазах. Боль была страшная. Но это была приятная боль. Когда Гун убедился, что все, вплоть до острых поблескивающих чернотой когтей восстановилось, на него вместо радости накатила досада. Так по-глупому влипнуть! Как последний недоумок! Какие-то полудохлые слизняки расправились с ним словно с беззащитным ребенком! И где теперь аннигилятор? Наверное, валяется там, у тропы. Нет, все верно, так и должно было случиться – это плата за беспечность, за то, что возомнил о себе, уверовал в удачливость собственную и непобедимость! А сам?! Не успел даже руки поднять! Так и надо, впредь умнее будешь да расторопнее… Но спасся, спасся же! И это главное.

Новая рука плохо слушалась. Ее надо было разрабатывать. Но еще до того, как заняться этим, до того, как отрастить левую руку, Гун растворил регенератором все кусочки свинца, вошедшие в тело и причинявшие боль при малейшем движении. Потом затянул хитиновые покровы своей кожи-панциря. Самые важные центры организма не были затронуты. Во всяком случае, это пока никоим образом не проявлялось. А стало быть, можно не слишком расстраиваться.

Левую руку Гун отращивал, сидя в кресле у пульта. Ему надо было разобраться в обстановке. Проглоченные подряд три порции стимулятора влили в него такой заряд энергии, что Гун рвался в бой. Но это вовсе не означало, что он собирается рисковать попусту.

«Потолок» был перекрыт. Как ни напрягался мозг капсулы, найти ходы сквозь самые верхние слои атмосферы ему не удавалось – несколько орбитальных станций и спутников полностью контролировали пространство, каждый его малюсенький квадратик. Оставалось искать боковой выход. Но с двух сторон уже ничего хорошего не светило, там широко раскинули «радарную сеть» – при попытке прорыва капсулу тряхнуло так, что Гун почувствовал себя жучком в коробочке. Можно было, конечно, попробовать на малой высоте. Но у земли не извернешься, никакие антигравитаторы не помогут, при самом простом маневре можно врезаться в ее поверхность. Рисковать не стоило.

Гун с тоской вспомнил о тихой и уютной подводной пещере. Надо было оставаться там, в зеленоватом расслабляющем сумраке. Но что толку предаваться воспоминаниям и жалеть о чем-то!

Похоже, он попал в ловушку. Оставалось лишь проверить два направления, чтобы убедиться в этом. Но вместе с тем Гун вдруг понял – внутри этой ловушки вроде бы никто не покушается на его жизнь, на существование капсулы. То есть эти слизняки все же хотят не просто уничтожить пришельца, но и понять – кто он. А может, это только казалось. Поди-ка проверь, что у них там на уме!

Навстречу неслись два предмета. На огромной скорости неслись. Гун выжидал, хотя уже не раз давал себе слово перейти от созерцания к действию. Предметы напоминали Гуну те допотопные летательные аппараты, что существовали в его мире еще до образования Системы. Он видел такие или похожие в мнемофильмах. Но они несли опасность.

Вот и сейчас от аппаратов отделились по две небольшие ракетки и пошли на сближение с капсулой. Гун взял резко вверх. Обогнув широченные дуги, ракетки последовали за капсулой. Далее рисковать не стоило, Гун включил защитное поле. Притормозил. И тут же увеличил ход. Ракеты разорвались будто по команде – их взрыватели сработали в тот миг, когда ракеты вошли в поле.

Примитивная техника! Гун даже улыбнулся снисходительно. Но тут же погасил улыбку. Один раз он уже влип. Да и не один даже. Его капсулу можно было накрыть и такими средствами. Попробуй допусти хоть одну ошибку – и тебя размозжит о внутренние переборки! Мозг работает на пределе. Но он все время помнит о живом существе внутри. А существо это не всякую перегрузку выдержит.

На севере и северо-востоке прорваться также не удалось. Стоило Гуну подобраться ближе к невидимой границе, как тут же прямо по курсу расцветали пышные клубы раскаленных газов, будто лепестки фантастических цветов распускались вдруг из невидимых дотоле гигантских бутонов. Планетяне не жалели зарядов. И Гун знал: чем дольше он будет медлить, тем большее число пусковых установок они смогут сконцентрировать в местах возможных прорывов. Нельзя было рассчитывать на отсрочку.

И он решился. Перегрузки вдавили его в кресло. Веки сами собой наползли на глаза. Руки стали неподъемными. Но голова работала, как прежде. Да и мозг капсулы ловил мысленные команды на лету. Вираж был лих и крут. На бешеной скорости пройдя вдоль северной границы ловушки, капсула почти вертикально взмыла вверх, но тут же изменила направление и под прямым углом пошла на прорыв.

Гун не почувствовал удара. Когда его будто мячик выкинуло из кресла и швырнуло на экраны, он был уже без сознания.


Филипп подал рапорт полгода назад. Шесть долгих месяцев он ждал ответа. И вот наконец о нем вспомнили, просьбу его удовлетворили. Со следующей недели прощай навсегда армия, прощайте майорские погоны! Хватит, поигрался немного, а теперь пора и остепениться. Да и вообще, не его это была дорожка – в училище пошел за компанию с приятелем. Окончил через пень-колоду. Перед каждым вылетом его трясло. Хотя и не показывал виду. Но сколько же можно! Одно удерживало – хорошо платили. Но не станешь же всю жизнь дрожать и просыпаться по ночам из-за этих поганых бумажек! Филипп по-новому вдыхал воздух жизни. Все его теперь радовало, все интересовало, все пьянило.

Сегодня последний вылет. А там – да пропади они пропадом, эти самые военно-воздушные силы! Парень он хоть куда: крепкий, рослый, красивый. Бабы так и льнут, друзья надежные, есть уже договоренность – будет подрабатывать консультантом на одной небольшой фирмочке. Башли, правда, поменьше, ну да ничего, тоже нормальные, на жизнь хватит.

А в эти дурацкие игры Филипп не верил. Да и кто в них верит! Сказки для малых детишек: пришельцы, новые разработки потенциального противника, то да се! Крутят, вертят, нет чтобы прямо сказать: ребята, идут очередные маневры, надо попотеть немного, повкалывать, а после передохнете. Дубье, солдафоны! Но ему-то наплевать, он сегодня в последний раз сядет в свой «Призрак» – на пару часиков, и все. А потом еще неделька на оформление документов. Хорошего понемножку!

Когда давали «боевое задание», лицо Филиппа было непроницаемо. Но в душе он хохотал над каждым словом полковника, таких обалдуев – поискать! Чего лепит! Нет, вы только послушайте его! И глазом не моргнет!

Дежурство в воздухе было постоянным: одни садились, другие поднимались. Дело привычное. А для перехватчиков и вовсе заурядное. Ну а последние два дня – дежурство с боевыми стрельбами, по мере надобности и при обнаружении «объекта».

После инструктажа полковник сказал ему, отозвав в сторону и взяв под локоток:

– Может, сменить тебя, Фил, как ты? – Голос полковника подрагивал. – Чего тебе париться непоследок!

Филипп усмехнулся в открытую. Ему была непонятна такая забота.

– Ну что вы, шеф, – проговорил он, закидывая голову назад и выставляя крупный агрессивный подбородок, – неужели вы хотите лишить меня последнего удовольствия?

Полковник пожал плечами.

В этот день «Призрак» как никогда был послушен Филиппу. И ему вдруг стало как-то жалко свою «ласточку», которая, несмотря на все страхи, бессонные ночи и капризы своего пилота, ни разу не подводила его. Филипп чуть было не прослезился. Он и вообще был сентиментальным человеком – любил романтические фильмы и постановки, умилялся детским каракулям. Но это не означало, что он не умел держать себя в руках. Хороша «ласточка», ну да и Бог с ней. Может, достанется отличному парню, которому все эти дела по душе. А с него хватит!

На исходе второго часа бортовые локаторы засекли «объект». Филипп, как и было положено по инструкции, пошел навстречу с небольшим углом отклонения. И с ходу выпустил все восемь ракет по цели – парами. Тут же свечей взмыл вверх, чтобы обезопасить самолет от действия ударной волны да и от случайного столкновения.

Он начал свой вираж забраговременно, не доводя до последних секунд, ему ни к чему было испытывать судьбу в этот последний день. Но произошло невероятное – «объект», нарушая все законы движения и аэродинамики, резко изменил направление и, проделав невероятный маневр, оказался рядом.

В последнее мгновение Филипп увидел будто остановившуюся, зависшую в прозрачном воздухе черную полусферу и зашедшие с тыла, нагоняющие ее ракеты. Он даже успел сосчитать их – по выработанной, въевшейся в мозг и кровь привычке: ракет было ровно восемь. Он не услышал жуткого грохота, порожденного столкновением его «Призрака» с черной полусферой, и тем более слившихся разрывов всех выпущенных им же ракет, для него все растворилось в белом ярком свете, растворились и тут же пропало.


Гун вывалился из люка, придерживаясь одной рукой за трап. Он понимал, что в любую минуту может произойти непоправимое, и потому спешил. В темноте он сумел нащупать парализатор и что-то острое, колющее. Быстро запихнул и то и другое в карман. Левая нога была сломана в двух местах. Это Гун определил сразу, как только пришел в себя. Правый глаз вытек. И его уже не восстановишь регенератором. Этот прибор болтался, прихваченный ремешком, на шее. Положение было ужасное.

Вывалившись, Гун сразу нащупал правой рукой верхушку дерева и отпустил трап. Опять его занесло в то же самое проклятое, заколдованное место, все на тот же склон!

Дерево под тяжестью тела согнулось. И Гун, не удержавшись, полетел вниз. Он упал в какие-то колючие кусты и чуть не выколол уцелевший глаз. Сильно отшиб локоть, сломал пару гребневидных отростков. Но он не сгал задерживаться, не стал восстанавливать переломанную кость ноги. Стиснув зубы, кривясь от боли и еле перебирая уцелевшими тремя конечностями, он пополз к огромному и замшелому валуну. И только когда полностью скрылся за ним, немного успокоился.

Его опасения не оказались напрасными. Капсула выдержала чудовищное воздушное столкновение, совершенно кошмарный взрыв настигших ее ракет. Она донесла его кое-как до земли. Но все внутри нее разладилось, мозга больше не существовало. И потому не существовало никаких сроков, никаких десяти или даже оставшихся восьми дней…

Взрыв был настолько мощным, что валун вздрогнул, накренился и чуть было не придавил обессиленного Гуна. Но все обошлось. Лишь на какое-то время Гун лишился слуха. Ничто на свете не могло отвлечь его от самого важного дела. Даже если бы весь мир взорвался, Гун не повернул бы головы. Он, согнувшись в три погибели, водил раструбом регенератора по сломанной ноге. Кость медленно, с искривлениями, но все же срасталась. Шансов на спасение оставалось немного. Гун хотел воспользоваться и этим немногим.

Через несколько минут он ковылял вниз по склону, подальше от этого страшного, изуродованного взрывом места. Откуда-то издали уже доносился шум тарахтелок.

Именно сейчас Гуну захотелось жить так, как никогда ему не хотелось. И жить не подопытным существом в лабораториях, а полноценно, по-своему! Только бы успеть спуститься к реке! Они никогда не найдут его там, в подводном полумраке! Им и в головы их слизнячьи не придет разыскивать его под водой, в прибрежной мути. Вперед же!

Но он успел добраться лишь до той тропы, где чуть не погиб совсем недавно. Голова кружилась, ноги подкашивались. Быстро бежать он не мог. Какой это был бег! Он падал через каждые двадцать метров. И где-то по дороге потерял парализатор. Теперь он оставался совершенно безоружным, если не считать обычного трехгранного ножа, измученным, больным, трясущимся от болей и нервного напряжения. Даже залепить вытекший глаз было нечем, глазница зияла воронкой, грозя заражением или иными неприятностями. Гун был на пределе.

Гул голосов и звук моторов настиг его у расщелины. Выбора не было, и он, с трудом протиснувшись в эту окаменевшую щель, спустился в пещеру – точнее, просто упал на ее сырой каменный пол. Подняться туда, наверх он уже не смог бы.

Преследователи – или просто разыскной отряд – прогремели ребристыми шинами, подошвами над головой, что-то крича, переругиваясь возбужденными голосами. И пропали. Наверное, проскочили мимо. Гун с облегчением выдохнул. Ему была дарована очередная отсрочка.

Остаток дня и всю ночь он провел в пещере, перебравшись поближе к выходу из нее. Но он не спал. Его не переставая трясло в ознобе. Ему нужны были лекарства и покой. Покой был, но это был относительный покой. Лекарств же не было никаких, а от регенератора в таких делах толку мало. Но Гун не отчаивался.


Сержант Тукин давным-давно понял, что надеяться можно лишь на себя самого. Поэтому он и возился с Ральфом, словно зеленопузый курсант-салага. Ральф постепенно привыкал к дохлой пантере и не шарахался от нее, как вначале. Надежды, правда, было мало. Но Тукин не хотел упускать и самой малейшей возможности подзаработать.

И потому, когда на следующий день объявили общую тревогу и всех погнали на поиски неизвестных, Тукин не доверился узкоглазому Киму, прихватил пса с собой. Ведь должно же было и ему когда-то повезти!

Правда, и на этот раз не обошлось без мелких неприятностей. Один из новичков, залезая в машину, сорвался и каблуком левого сапога засветил сержанту под правый глаз, другой ногой салага попал прямо в живот своему доблестному командиру. Тукин скрючился. Но тут же залепил новичку такую затрещину, что настроение его надолго повысилось. Да и провинившийся стал смотреть на него несколько уважительнее.

Весь этот суматошный день Ральф только понапрасну путался под ногами у сержанта и прочих ребят из отряда. Но вел себя спокойно, не скулил, не ныл, не дергался, как ошпаренный, на поводке. Только раз, когда они проезжали вдоль той самой тропы, где днем устроили настоящее побоище эти прохиндеи из местных банд, Ральф вдруг снова прижался к ногам сержанта и с тоскою заглянул в его светлые глаза. Тукин погладил пса. Но взял на заметку и этот случай.

Палатки они разбили ниже. Ночь была неспокойной. И попробуй засни, когда в окрестностях, среди этих диких лесов и гор, бродят какие-то жуткие твари, которых и усмотреть-то невозможно. Заснешь, а они тебя и прихватят! Или ножом в спину! А может, еще как. К утру все были разморенные, понурые. Да никому толком и не хотелось связываться с незнакомцами – а ну их, пусть себе бродят!

Сержант засветло объяснил каждому что к чему, дал свой участок местности. Их дело – хоть какие следы найти. А прошаривать леса цепями пригонят какое-нибудь другое подразделение, покрупнее да помногочисленнее. Ну а не найдут, так на нет и спроса нет! Только сержанту Тукину очень хотелось найти.

Часа четыре он безрезультатно лазил по склонам, заглядывал под вывороченные корни деревьев, не забывая перекликаться по-условленному с ближайшими своими подчиненными и временами докладывать обстановку в центр по рации. От пса пользы не было. Но Тукин был упрям.

К исходу пятого часа он обратил внимание на то, что Ральф начал вести себя странно. Стоило его повести вперед, по направлению к высоченной сосне, как он упирался всеми четырьмя лапами, поскуливал, норовил вырваться. От радостного предчувствия сержанта прошибло потом.

– Ну чего ты, сучонок хренов, – прошептал он совсем тихо Ральфу, – учуял, что ли? Ну?! Ну, давай, веди!

Пес никуда сержанта вести не собирался. И тогда Тукин поступил наоборот, он ослабил поводок, чтобы проверить себя. Ральф рванулся назад. Но Тукин, не пустил его туда. Тогда Ральф потянул влево, потом вправо – он готов был бежать на все три стороны, но только не к сосне.

– Молодец, Ральфушка, – приласкал его Тукин.

И поволок пса за собой. Чем сильней упирался тот, тем больше был доволен сержант, тем уверенней себя чувствовал. Он снял с предохранителя автомат, висящий на правом плече. Положил палец на спусковой крючок. Было страшновато идти одному. Но Тукин не хотел дожидаться своих ребяток, не хотел он и делиться по праву принадлежащим ему и только ему солидным кушем. Он уже чувствовал, как карманы оттягивают тугие пачки купюр, как жжет сердце через нагрудный кармашек кредитная карточка.

Рассмотрев вход в пещеру, Тукин понял – этот тип должен быть там. Он выпустил из руки поводок, чтобы не тянуть за собой упирающегося пса, лишнюю тяжесть и помеху. Ральф, словно за ним гналась стая гепардов, помчался в сторону палаток.

Усмиряя нервную дрожь, сержант Тукин достал фонарь, еще плотнее прижал к телу автомат и шагнул в пещеру.

Он сделал всего три или четыре шага, прежде чем яркий сноп света армейского фонаря вырвал из тьмы странную фигуру. Какой-то непомерно большой человек в сером изодранном балахоне сидел, привалясь спиной к земляному своду. Сидел прямо на растрескавшейся сырой глине. Голова его в непонятном и нелепом головном уборе была свешена на грудь, и потому лица Тукин не видел. Но он понял, что никакой это не человек! И даже не человекообразная обезьяна или еще какая тварь, о которых постоянно травят байки по телеку и в газетах. Больше всего поразили сержанта руки или лапы, он не знал как назвать. Они лежали на коленях и производили жуткое впечатление – Тукин даже не смог сосчитать, сколько на каждой пальцев, сколько черных поблескивающих отточенных когтей. Такими же страшными были и нижние конечности.

Тукин невольно отшатнулся, попятился к выходу. Но все же он нашел в себе силы, остановился. Он заметил, что существо сильно дрожало. И понял – с этой тварью что-то неладное, она или больна или сильно ранена. Никакого оружия рядом с сидящим не было. И Тукин решился. Не спуская ствола автомата с груди существа, он как-то неуверенно крикнул:

– Эй ты, а ну встать! Давай, давай…

То, что показалось Тукину головным убором, вовсе не было им. Сержант это сразу понял, когда существо медленно подняло голову. Ничего более страшного и уродливого Тукин не видал на свете. Его даже передернуло. Он чуть было не нажал на спуск от неожиданности. Усеянное мелкими и крупными пластинами лицо существа постоянно меняло выражения, но при этом все равно казалось неестественной маской, жуткой и чудовищной.

На любое движение сержант без промедления ответил бы выстрелом. Но существо не двигалось. Оно лишь смотрело на Тукина одним-единственным глазом. И был этот большой круглый глаз напоен такими переполнявшими его болью, страданием, безнадежностью, что Тукин чуть не выронил автомат. Нет, он не мог стрелять в эту тварь. Да не то что стрелять! Он не мог себя заставить отвернуться, выйти, крикнуть своим…

Эта тварь, это обессиленное существо вызывало в сержанте страх и отвращение. Он готов был ненавидеть уродливого пришлеца. Но не мог… Он не мог даже пойти и выдать эту страдающую, умирающую тварь. Все мысли о причитающемся ему куше растворились, развеялись в туманно-розовой дымке. А наяву оставались лишь сконцентрированные в одной маленькой точке боль, страдание, безнадежность. Тукину стало не по себе.

Он видел, как существо, собрав, наверное, остатки сил, воли, медленно приподнялось, опираясь спиной и руками о своды. Но не шевелился. Теперь он знал, что оно не сделает ему ничего плохого.

Но он знал и другое – то, что и он не сделает ничего плохого этой жуткой, но беспомощной твари с одним-единственным уцелевшим глазом и подгибающимися ногами.

Сержант вышел из пещеры и, не оглядываясь, побрел прочь. Он не понимал – с какой это стати, почему он должен жалеть пришлеца. Но это было не столь важно. Он будет молчать, он обойдется без всех этих хреновых наград и поощрительных! Нужны они ему больно!

У кустов стоял Ким и широко улыбался. Одна рука у Кима была за спиной.

– Никого нет, начальник? – вежливо спросил он.

Тукин просипел недовольно:

– Опять?! Все вы тут охренели, разболтались, вот что я скажу! Ты мне ответь, рядовой Ким, почему у тебя такой козырек неуставной, где кепарь шил?!

Ким заулыбался шире прежнего. Но не ответил. Какой-то он был сегодня странный. И Тукину это не понравилось.

– Чего молчишь?

Козырек кепаря затрясся. Но Ким уже не улыбался. Глаза его были расширены и совсем не походили на обычные щелки.

– Так, значит, никого?

– Ты что это… – начал было Тукин.

Но Ким его перебил:

– Сам говоришь – никого. Значит, никого и не было.

Ким вытащил из-за спины какую-то круглую штуковину, похожую на большой апельсин, прошептал тихо еще раз: «Ни-ко-го!» – и протянул штуковину сержанту.

Но когда тот сделал ответный жест, вытянув вперед раскрытую ладонь, из штуковины вырвался совсем небольшой пучок света. И сержант Тукин повалился лицом вперед на землю.

– Ни-ко-го-о, – пропел Ким бесстрастно, потом оглянулся и поднял рацию сержанта.

Штуковину он сунул в карман, отчего тот страшно оттопырился. Но это не смутило Кима.

Центр отозвался сразу:

– Седьмой? Что там у вас?

Ким широко улыбнулся, прежде чем ответил. Его лицо было сегодня не таким уж и желтым. Да и сам он не был похож на обычного угодливого и простодушного парня.

– Капитан, докладывает рядовой Ким. У нас потери! Да! Эта тварь прикончила сержанта! Мы так все любили его, так уважали! Что? Что?! Она уходит, но мы держим след! Мы ей зададчм жару! Что?! Есть, капитан, принимаю команду на себя.

Ким выключил рацию. Постоял над телом сержанта. Потом пнул его беззлобно ногой и пошел к пещере, возле входа в которую росла высокая и красивая сосна.


Когда планетянин вышел, Гун понял – он спасен. Он умел чувствовать, он понимал, он проникал в души и видел в них. Ему было совсем плохо. Но он знал: приступ пройдет и все наладится. Главное, чтобы его не тревожили, дали бы отлежаться. Развеются страхи и тревоги, кончатся преследования – не век же ему в бегах пребывать! И все наладится, все пойдет своим чередом. Он приспособится к этой новой жизни, он станет частью этой планеты.

Пошатываясь и оседая на слабеющих ногах, Гун подошел к высокому гладкому дереву. Прислонился к нему, обдирая мягкие чешуйки коры. Он не чувствовал опасности. Чутье никогда не подводило его.

Но тот, кто окликнул его сзади, не был живым существом. И Гун от неожиданности вздрогнул. Повернулся не сразу.

Узкоглазый говорил, не разжимая губ. Все было и так понятно. Гун прикрыл глаза и потянулся за ножом. Он уже сжал рукоять, когда рука внезапно онемела, повисла плетью. Трехгранное лезвие вонзилось в землю у ноги.

– Не надо. Это лишнее, – проговорил узкоглазый. – Ты не сердись на меня, Проклятый, и вообще не сердись, ведь на моем месте мог быть и другой, верно?

Гун молчал.

– Система не рассчитывала на Чудо. Ты меня понимаешь? Чуда не должно было быть, это ошибка. Извини!

Узкоглазый вытащил из кармана аннигилятор, кивнул на прощание собеседнику и как-то жалко улыбнулся.

Но Гуну Хенг-Ороту Две тысячи семьсот тринадцатому по рождению и четырнадцатому из осужденных к смерти, Великолепному и Навеки-Проклятому, уже не нужны были ни улыбки, ни извинения, его могучее и страдающее тело, вместе со всеми мыслями, чувствами и самой Душой, исчезло в пламени аннигилятора, обратилось в мельчайшую невидимую пыльцу, которой было суждено вечно пребывать в этом мире, до его гибели.


Следователь был мягок и вкрадчив. Он заходил то с одной стороны, то с другой. Ему не приходилось занимать терпения – видно, сама профессия да многолетний опыт выработали в нем привычку относиться к допрашиваемым так, как относится многомудрый и убеленный сединами учитель-наставник к капризным и бестолковым ученикам.

– И все же я очень прошу вас, вспомните, как выглядел этот человек? – спросил он, широко улыбаясь, будто заранее пытаясь погасить раздражение собеседницы.

Савинская ударила кулаком по столу.

– Черт бы вас побрал! – произнесла она глухим усталым голосом. Произнесла медленно, разборчиво, делая ударение на каждом слове. – Ну сколько раз вам можно повторять одно и то же?! Это был не человек! Понимаете, не че-ло-век!

Улыбка следователя стала еще обаятельней и шире. Он откинулся на спинку стула, и тот заскрипел под тяжестью плотного упитанного тела. Маленький носик следователя сморщился так, словно его обладатель вот-вот чихнет, и совсем потерялся меж полных румяных щек, серенькие крохотные глазки заискрились, доверчиво, по-детски. Савинской показалось, что этот жирный боров сейчас громко, в голос, расхохочется.

Но следователь не чихнул и не захохотал. Он лишь понимающе развел руками и сказал тихо:

– Разумеется, ночь, темнота… спросонья всякое могло показаться.

После той жуткой, кошмарной ночи что-то изменилось в характере Савинской. Из спокойной равнодушно относящейся к подавляющему большинству житейских передряг женщины она превратилась в нервное, озлобленное и недоверчивое существо, она высохла, почернела лицом и как-то сразу состарилась. Если бы старик Савинский увидал сейчас свою толстуху Машу, он ни за что бы не признал ее, а если бы и признал, то сбежал бы из дому в тот же час. Но старика Савинского, судя по всему, не было в живых. Правда, и трупа его не удалось найти. Но это ничего не меняло.

– Вы меня порядком утомили, Грумс! И вам наверняка влетит от начальства! Я вам это гарантирую! Ну что вы ломаете мою мебель, а?! – Савинская привстала, оперлась руками о столешницу. – Какого дьявола вы привязались к вдове убитого? Я вас спрашиваю, милейший комиссар Грумс! Вместо того, чтобы бежать высунутым языком по следу убийцы, вы сидите здесь, развалясь, и издеваетесь над беззащитной женщиной!

Следователь не обиделся. Он лишь прикрыл свои маленькие глазки, закивал, понимающе. Стул под ним перестал скрипеть.

– Все в интересах дела, мадам Савинская, все для вашей же вещей пользы, служба-с! – Грумс помедлил и смущенно добавил: – Не угостите ли чайком, мадам?

– А может, вас еще и накормить и стаканчик поднести, а? И спать с собой уложить?! А убийца будет разгуливать на свободе?!

– Ну, зачем же так? Поймаем, будьте уверены, поймаем.

Савинская вытащила из ящика бутылку прохладительного, достала откуда-то снизу запыленный стакан, поставила и то и другое перед следователем.

– Пейте и выматывайтесь отсюда! – сказала она. – Мне все равно добавить больше нечего.

Грумс вытащил из бокового кармана мятый платок, протер краешек стакана и плеснул в него теплой шипучки.

– Надо же, какая дрянь, – пробурчал он, выпив чуть больше половины стакана. – Я такой гадости со времен войны не пивал. Прямо-таки болотная водица.

И все же он проглотил остатки. Выпучил заслезившиеся глазки на Савинскую и умоляюще поднес сложенные пухленькие ручки к подбородку.

– Еще раз, – произнес он сиропным голосом, – еще разочек! И с самого начала, мадам.

Первым желанием Савинской было схватить бутылку за горлышко и ударить ею по башке этого наглого типа. Ее выводили из себя уравновешенность и спокойствие следователя, мало того, приводили в бешенство. Нахал! Да как он смеет! Да откуда он вообще взялся на ее голову! И что это за несчатье такое – на седьмом десятке, когда бы доживать в тишине и покое оставшиеся годы и не тужить ни о чем! Нет, она этого так не оставит! Она найдет управу на всех этих негодяев!

И все же она сдержала себя.

– Ладно! Но потом я вас выставлю вон!

– Вот и прекрасненько, мадам! – обрадовался Грумс.

Они сидели на веранде деревянного двухэтажного дома, стоявшего на довольно-таки большой поляне прямо посреди дремучего, малопроходимого леса, на той самой поляне, где все и произошло.

– Я слышала его шаги, – начала Савинская, – он все чего-то колобродил внизу, все включал приемник, слушал, курил – до меня долетал дым этих вонючих сигарет. Вы помните, о чем тогда трепались по радио наши местные болтуны?

– Нет, – соврал Грумс с самым простодушным видом.

– Ну, тогда я права, – заключила Савинская, гнать вас надо! В шею гнать! Это что же получается – все про все знают, вся местная публика только об этом и говорит, только и чешет без передышки свои языки на эту тему, а наши блюстители ни черта и не слыхали, не в курсе? А за что мы налоги платим, Грумс? Я вас спрашиваю!

Грумс вздохнул тяжко. Развел руками. Виновато покачал головой. Но про себя он порадовался – развязался-таки язык у этой старой патлатой ведьмы. А то он думал, она и вовсе одичала в глуши, забыла, как следует обходиться с представителями властей. Но ничего, теперь все пойдет как по маслу. Теперь эту мегеру не остановишь, и она выложит все до капельки, раскроется! Грумс был уверен, что из старухи можно выжать ценную и столь необходимую ему информацию. Он даже поежился в предчувствии чего-то такого…

– Ладно, я вам скажу! Считайте, что я заработала для вас недельное жалование, комиссар. Тогда по радио болтали о каких-то типах, что шатаются по округе и о том, что каждый, видите ли, добропорядочный гражданин должен их опознать, связать и доставить, куда следует, или уж донести на них. И за это, Грумс, давали хорошие деньги! О-о, мне бы эти денежки, комиссар! Уж я бы нашла, что с ними делать! Но ладно, чего это я?! Короче, искали каких-то бандитов, а кое-кто намехал, что и не бандитов вовсе! Какие у нас бандиты, так, наркоты вонючие, да и те по своим углам ошиваются, боятся на люди вылазить. Но намекали, комиссар! Дескать, и шпионы это, и террористы, а совсем свихнувшиеся говорили будто пришельцы! Вы не смотрите на меня так! Я вам прямо скажу, если б не видала собственными глазами, я б такую ахинею и повторять не стала. Только мне кажется, что это и не пришельцы, Грумс. Это был дьявол, вст что я скажу.

Грумс сочувственно улыбнулся, кивнул.

– Да вы не смейтесь! А то замолкну вот сейчас, и ни словечка вы из меня не выдавите!

Грумс сделал постное лицо. Но теперь он был уверен – не замолкнет старая погремушка, не остановится. Он напил себе еще немного из бутылки, выцедил. Было жарко и душно. Грумс обливался потом, его мучала жажда.

– Или нет, не дьявол… это был, – Савинская запнулась.

– Это был высокий человек в маске, мадам.

Савинская снова ударила кулаком по столу. Лицо ее скривилось.

– Ну нет! Раз уж вы собрались слушать, так не перебивайте! – почти прокричала она. Но тут же успокоилась, продолжила: – Так вот, он все ходил внизу, скрипел, пыхтел, охал…

– Кто, мадам, дьявол или человек в маске?

Савинская задумалась, выкатила свой базедовые глаза и без того выпученные, болезненные, непроницаемо черные.

– Вы меня не сбивайте! Внизу ходил старик Савинский, мой муж! Потом он выключил приемник, забрал ружье…

– Значит, вы видели, как он забрал свое ружье? – очень тихо и очень деликатно спросил Грумс.

– Ну конечно же нет! До чего вы тупой, комиссар! Я лежала наверху и ничего не видала, не могла видеть! Я потом уже обратила внимание, утром, когда рассвело, что его ружья и пистолета не было на месте.

– Так, значит, был еще и пистолет?

– Разумеется, был! Попробуйте-ка пожить в наших краях без оружия, Грумс! Вас тут быстренько обучат уму-разуму! У вас-то у самого, небось, под мышкой кольт висит, а под другой автомат, так ведь?

– Нет, мадам, – комиссар широко распахнул обе полы своего светлого просторного пиджака – ничего у него там не было, кроме пропотевшей и оттого темной рубашки. – Мне это без необходимости.

– Ага, так я вам и поверила, – теперь Савинская, впервые за время беседы, широко улыбнулась. – Ладно, слушай. Он забрал все и ушел. Я не знала, куда он ушел, но потом уже сообразила, что он пошел в сторожку. Для чего он туда пошел, Грумс, как вы думаете?

– Наверное, там было попрохладнее? – предположил комиссap.

– Нет! Я тоже так думала сначала. А потом я поняла – не в этом дело! Он пошел туда, наслушавшись этих бредней по радио! Он пошел туда и залег. Понимаете, залег в засаду! Он знал, что эта проклятая тварь придет сюда!

– Не буду спорить, мадам, но зачем нам предполагать что-то? Откуда мы можем знать, зачем пошел Савинский в сторожку. Может, он просто захотел в одиночестве раздавить бутылочку любимого винца? Так ведь?!

– А чтоб у него не отобрали стакана, он вооружился до зубов?! Меня поражает ваша логика, комиссар! Считайте, что я вам заработала не недельное, а месячное жалованье! Он пошел туда именно с целью залечь в засаду, ясно?!

– Ну, хорошо. Я больше не буду вас перебивать. Давайте все по порядку. Итак, он ушел в сторожку.

Савинская уселась поудобнее, победно взглянула на этого глуповатого борова Грумса. Она и не ожидала, что беседа, поначалу бывшая непереносимой, становилась чем-то даже увлекательной. Ничего, она еще не такая дура! Она еще сумеет пораскинуть мозгами и любого заткнет в этом деле!

– Я лежала в полудреме. Но я все слышала. Можете смеяться надо мной, но мне казалось, что я слышала и мысли моего старика. Да-а, мозги у него шевелились как тяжеленные жернова. Но мыслишка-то была совсем простенькая – прихлопнуть этого самого, который скрывался в лесу, или всех их прикокошить, вот что! И отхватить приз! Хотите верьте, хотите, нет, но он размышлял именно об этом. Эх, и простофиля же был муженек, царство ему небесное! Упокой, Господи, душу раба твоего!

– По-моему, вы рановато начинаете отпевать мужа. Факт смерти не засвидетельствован.

– А мне и не надо никаких свидетельств, Грумс. Вы видали то место, где стояла эта лачуга?

– Конечно, мадам! Я облазил там каждый вершок и вдоль и поперек. Там ни черта нету. Вы мне скажите прямо, припомните хорошенько – может, вы на этом самом месте недельку-две назад жгли сено или еще чего-нибудь? Только не спешите, не торопитесь, пожалуйста, с ответом.

Савинская налилась багрянцем, глаза ее стали злыми.

– Там стояла лачуга, понятно! Наша маленькая сторожка! Нет, вы все-таки дождетесь, я вас вышвырну вон, Грумс! Не надо шутить над старой и больной женщиной! Что вы себе позволяете?!

Следователь не стал извиняться, оправдываться. Он лишь пониже склонил голову. Пускай выкричится, старая перечница! Пускай, пускай! Может, из нее желчь-то вся и выйдет, станет помягче да посговорчивее, потолковее.

Но Савинская уже успокоилась. Ее даже подзадорили слова Грумса. Теперь она не собиралась уступать ни пяти. Хоть где, хоть на суде перед присяжными, хоть пред самим Господом Богом, она повторит то же самое, не прибавив и не убавив ни одного словечка! И пускай не строят из нее дуру! Она пока что в своем уме! И ум этот получше, чем у некоторых!

– Лачуга испарилась в одно мгновение! Даже мгновения не прошло, а вот так – есть! и нету! Со всеми железяками, стекляшками – знаете, там были и замки, и цепь какая-то, и сетки, и разная дребедень… все это исчезло, вспыхнуло и пропало! Даже ружья с пистолетом! Я уж не говорю про моего бедного мужа Савинского! – она всхлипнула и надолго замолчала.

Грумс деликатно выдержал паузу.

– Я вам соболезную, – сказал он полушепотом.

– То-то! Поверили! – посмотрела на него теплее Савинская. – А еще говорили, факта нет, не засвидетельствовано!

Следователь и теперь не верил во все эти сказки. Он предпочитал не обострять и без того обостренных отношений, а потому готов был поддакивать, какую бы околесицу не несла эта выжившая из ума баба. Все равно что-нибудь да проскользнет в ее болтовне, какая-нибудь зацепочка да попадется!

– Я выглянула в окошко за минуту до того, как вдруг включилось освещение, понятно вам?! Вы, наверное, заснули?

– Я очень внимательно слушаю, мадам.

– Так вот, была ночь, вы правы. Но и ночью кое-что видно, так?

Грумс кивнул.

– И я не шизофреничка, не истеричка, комиссар, я нормальная женщина, у меня не бывает видений. Даже, как вы изволили выразиться, спросонья!

– Виноват, мадам, – вставил следователь галантно, с наклоном головы. И мысленно послал Савинскую к черту.

– Я видела все! Эта тварь стояла у заборчика, у самого входа в дом. Я сначала рассмотрела черный силуэт, знаете, такой огромный, странный, на двух ногах, с двумя руками, если бы я увидала нечто подобное за двести или триста метров, я бы могла сказать – да это человеческая фигура… Но вблизи, нет, меня не проведешь! Это был не человек, Грумс!

– Ну, а кто же?

– Это был не че-ло-век, Грумс! У людей, даже у гигантов, не бывает таких голов, не бывает таких жутких рож!

Следователь снова улыбнулся.

– Опишите мне, пожалуйста, эту маску, что была на голове вашего названного гостя.

Савинская опять приподнялась над столом. Казалось, глаза ее вот-вот вывалятся из глазниц.

– Слушайте, комиссар, мне ничего не стоит разглядеть ту маску, что вы напялили на себя, ясно?! Но на этой твари не было никаких масок! Я это видела даже в темнотище! А когда вдруг вспыхнуло освещение, когда наши прожектора ее ослепили, я чуть не грохнулась в обморок. Вы видели когда-нибудь чешуйчатого ящера на картинках?

Следователь помялся.

– Я давненько не брал учебников в руки, мадам, мне так трудно сразу ответить.

– Вот и надо вас гнать со службы, ничего-то вы не знаете! Напрягите свое жалкое воображение, и представьте: круглая морда – два глаза, дырки вместо носа, пасть, а сверху – пластины, как чешуя, только толще и больше! А глаза?! Чтоб мне до гробовой доски таких не увидать! Разве у масок бывают глаза, Грумс? Живые глаза?! Нет, вы ошибаетесь, комиссар. Эти глаза мне теперь каждую ночь снятся, в них пропасть, Грумс, в них сам ад!

Следователь поморщился. Даже его железного терпения не хватало. Он начинал уставать. А от жары и жажды было просто некуда деваться. И как эта мерзкая карга живет тут, в этом проклятом пекле! Как она еще не окочурилась! Чтоб ей наяву явились все эти фантомы с глазами!

– Что было надето на нем… на ней, этой твари? – спросил он вяло.

– Серый балахон, – выпалила Савинская, – такой, знаете, как эти самые носят… нет, не балахон! Что-то вроде комбинезона – и куртка и штаны все вместе, такие сейчас для малышей шьют.

– Та-ак-с, – задумчиво произнес следователь, – а на ногах?

– Вот вы попали в точку! – Савинская сильно волновалась. – Ни ног, ни рук у этой твари не было! Зачем же говорить о том, что у нее было надето на ногах! Вы послушайте, это были когтистые лапы, черные, страшные.

– Где, внизу или вверху?

– И там и тут! На такую лапину с когтями ни башмака, ни сапога не натянешь! А в верхней она держала штуковину, как мячик, круглую. Только вспыхнул свет, как эта тварь обернулась к сторожке, где был мой бедный муж, – и сразу резануло по глазам, словно молнией резануло! Я ослепла даже, но лишь на мгновенье… а потом я видела, как эта тварь потопталась немного и бросилась в лес. Бегом! Она неслась, как никто на земле не может нестись! А сторожки не стало!

Савинская уперлась локтями в столешницу, обхватила лицо руками и зарыдала. Разговаривать с ней далее было бессмысленной затеей.

– Спасибо, мадам, – сказал Грумс, вставая, – я думаю, мы разберемся с этим делом. Прощайте!

Он задержался на минуту у заборчика, на том самом месте, где, по рассказам этой выжившей из ума бабы, стоял кто-то в ту ночь. Подобрал маленький черный шарик, сунул его в карман. Никаких следов не было, это задолго до него определили эксперты. И потому он не стал задерживаться. Поклонился еще раз. И тяжело отдуваясь, проклиная жарищу и весь этот лесной ад, побрел к маленькому вертолетику, где его поджидал скучающий пилот.


Желтолицый Ким не был рожденным. Он был сотворенным. Но это вовсе не означало, что он не умел любить или ненавидеть, чувствовать, переживать, нет, все ему было доступно. И вдобавок ко всему этому многое другое, чем не были наделены рожденные.

Когда Гун Хенг-Орот Две тысячи семьсот тринадцатый, Великолепный и Навеки-Проклятый, распался на молекулы и растворился в земном воздухе, Ким сунул аннигилятор в заплечный ранец, снял свою форменную кепку с длинным козырьком и несколько минут простоял в молчании над этим скорбным местом. Памятника или какого-либо иного надгробного знака Навеки-Проклятому не полагалось, он должен был исчезнуть бесследно. Не умереть, не сгинуть, не пропасть, а именно исчезнуть – полностью и насовсем!

Но Киму было жаль Гуна, на его взгляд Проклятый был ничуть не хуже, чем все прочие обитатели Системы. А как он вел себя здесь, на Земле? Всего несколько случайных жертв, раздавленные при посадке пантера с детенышем, обломанные ветви…. и все! Гун практически не наследил здесь. А это удалось бы далеко не каждому.

Ким не знал Гуна прежде. Он его узнал лишь на Земле. И он не отказался бы от такого товарища. Но у Кима не было выбора – еще в Системе, прежде чем свернуть его в биогранулу и запихнуть в ячейку капсулы, в его мозг заложили программу. Хотел того Ким или не хотел, но он был запрограммирован на убийство Проклятого. И он его убил!

Что же делать, такая была раскладка! Но кто помнил в Системе о каком-то там сотворенном Киме, когда его свертывали и запихивали в капсулу, обреченную на вечное скитание по Вселенной? Да никто! Проклятый совершил тягчайшее преступление – открыл вход в Систему для непосвященных, для рожденных вне Системы. Его наказали, его обрекли на смерть. Точнее, на невоскрешение – ведь вероятность того, что капсула попала бы в подходящие условия, где мог сработать механизм воскрешения, была бесконечно малой. Но все думали о Проклятом, все заботились о его судьбе. А кто-нибудь хоть на миг разве вспомнил про то, что сотворенные имеют душу, что вместе с Гуном в мрак небытия отправляется еще одно существо, то самое, что должно в том невероятном случае, если Проклятый оживет сумеет встроиться в чужой мир, разыскать его и убить?! Нет, на сотворенного смотрели как на кусок пластика, как на аннигилятор или саркофаг Проклятого, как на любую, даже самую незначительную деталь капсулы. Жители Системы не хотели пачкать рук, не желали быть даже косвенно замешанными в убийстве.

Гун Хенг-Орот боролся за жизнь до последней секунды, он цеплялся за нее, как больной, обреченный на смерть и вдруг начавший выздоравливать. Но ему не оставляли ни малейшего шанса. То, во что верил воскресающий Проклятый, было лишь маленькой оттяжкой. Живое орудие смерти опустилось на планету вместе с Воскресшим. Все было продумано до мелочей.

И его тогда не звали еще Кимом. Он имел порядковый номер и больше ничего.

Ячейка капсулы выстрелила биогранулой в издыхающую пантеру, которой Гун разодрал брюхо своими железными когтями.

Несколько часов ушло на то, чтобы гранула начала обретать в еще теплом животном веществе свои первоначальные свойства. А потом подоспела группа поисковиков во главе с неудачливым сержантом Тукиным, вечно попадавшим в переделки. Поисковики шарили у склона горы, в месте посадки. Да только ни черта они там не нашли!

Кому-то из них должно было не повезти. И не повезло желтолицему Киму, правой руке сержанта. Когда желтолицый подошел к трупу пантеры, склонился над ним, ожившая гранула пулей пронзила ему сонную артерию, вошла в кровь, растворилась в ней, разлилась по всему телу и принялась уже в качестве мириадов невидимых глазом частиц за сложнейшую работу. Рядовой Ким не успел даже распрямиться – не то что упасть или осесть на траву – он уже был не рядовым Кимом, он был Нерожденным. В доли секунды он стал Сотворенным, и его внешнюю оболочку кожу и прочие покровы, заполнило совершенное иное вещество, он обрел иное строение, ничего общего не имевшее с анатомией землян. Но при всем при том он сохранил и внешность Кима, и его голос, и его память, и его привычки, и все прочее вплоть до мельшайших деталей – ни один из землян не смог бы догадаться о перевоплощении.

И программа начала действовать. Если бы Проклятый догадывался о возможности существования убийцы, если бы он узнал о нем в первые минуты! Да он бы мог шутя, одним когтем разорвать любое тело, в которое внедрилась биокапсула, и тем самым погубить ее, спасти себя. Но ему не дано было это знание! А через полчаса, когда в теле Кима поселилось нерожденное сверхсущество, было уже поздно.

Лишь об одном мечтал тот, кто стал Кимом, – чтобы Гун Хенг-Орот погиб раньше, чем он его настигнет. Но этого не случилось, Гун был крепким орешком – он ушел не только от поисковиков-наземников, но и от всех служб слежения, он практически внедрился в земную жизнь.

На пути Кима встал сержант. Пришлось его убрать. Во время поисковой операции это дело прошло незаметным – аннигилятор не оставляет следов, разве что чуть обгоревшую траву: кору дерева или что там еще подвернется, да легкий, тут же рассеивающийся дымок. Вот и все, что осталось от сержанта Тукина! От Проклятого не осталось ничего!

Этот простак капитан по рации сообщил о повышении – дескать, теперь Ким становится сержантом, командиром отряда. Как-будто тому был какой-то прок в этом назначении!

Нет! Совершенно другие мысли одолевали Кима Сотворенного. И мысли эти были мрачны. Во-первых, Гун все-таки наследил: это и убитый старик, рассыпавшийся на молекулы вместе со своей лачугой, это и оброненные им, Гуном, предметы, совсем не свойственные для этого мира, пусть их и мало, пусть они затеряны в дебрях леса, но они есть, это и перестрелка с бандой наркомафии на склоне горы, «тропы», это и два сбитых самолета, это и наверняка что-нибудь еще, не всплывшее пока! У Кима была масса дел впереди. Но было кое-что и во-вторых! И вот именно это не давало ему покоя. Ким не верил, что его оставят в живых, после того, как он выполнит программу полностью, заметет остатки следов. С ним расправятся не менее хладнокровно и жестоко, чем он проделал это с Гун Хенг-Оротом две тысячи семьсот тринадцатым, Великолепным и Навеки-Проклятым. Его уберут, нет ни малейших сомнений. Но где этот очередной убийца – снаружи или внутри? Кто он и как его обнаружить? Ответов на эти вопросы Ким не знал. А может, ему все только казалось, может, никакой угрозы для его жизни и не было? Всякое могло быть, ведь в Системе на него смотрели как на пустое место, кому он там нужен был! Кому он нужен в этом мире?!

Постояв немного над местом распыления Проклятого, Ким натянул на круглую, коротко остриженную голову форменный кепарь. И полез в пещеру, в последнее пристанище Гуна.

Киму не нужны были ни фонари, ни прожектора, ни свечи – Сотворенный и так все видел прекрасно, даже в самой кромешной тьме видел. Он сразу же понял, что Гун пользовался нейтрализаторами – потому ни малейшего следа запаха в пещере не ощущалось. Только у самого входа, в ложбинке, Ким обнаружил несколько чешуек и почти подсохшую лужицу крови. Он тут же выжег все аннигилятором. Пошел дальше. Кое-что приметил у выхода на «тропу» – там, у краев каменной щели болтались крохотные обрывки комбинезона. Видно, Гун лез в пещеру в спешке и суете, его угораздило зацепиться. Да и немудрено, ведь он был в то время в полуобморочном состоянии, весь израненный, с вытекшим глазом… Кима передернуло. И он умел чувствовать!

До сбора своего отряда он успел побывать и на самой, «тропе», у развилки. Там подобрал пару шариков-стимуляторов, оторванный коготь Проклятого. Сжег на высоченной сосне несколько зацепившихся за кору черных пластин и чешуек. Прощупал буквально каждый миллиметр. Все было чисто. Ни у кого не должно было вызвать сомнений то, что здесь произошла самая обыденная перестрелка двух группировок местной наркомафии. Впрочем в этом никто и без его стараний не сомневался. Но Ким был дотошным созданием, если он брался за дело, пусть даже и неприятное дело, он выполнял его со всей тщательностью.

Покончив с «уборкой территории», он вытащил рацию, доложил:

– Капитан, эта тварь ушла. Нам не удалось наступить ей на хвост! Потерь, кроме сержанта Тукина, нет. Но парни выдохлись, им нужна небольшая передышка.

– Ладно, – проскрипело из рации голосом капитана, искаженным и каким-то металлическим, – вам там виднее на месте. Давай, сержант, привыкай! Я думаю, ты будешь достойной заменой нашему бравому… э-э, как его, Тукину! Жаль парнz! Да, кстати, когда вернешься, не забудь составить бумагу… Так, говоришь, даже следа не осталось?

– Так точно, капитан! Будто ничего и не было!

– Не расстраивайся, кому надо, разберутся, – заверил капитан. И рация замолкла.

Через двадцать минут Ким собрал отряд в условленном месте. Парни стояли грязные, выдохшиеся, чувствовалось, что они на совесть выполняли свою работенку. Да только толку не было.

– Пусто! – сказал один, невысокий крепыш, и развел руками. Потом, покосившись на товарищей, недоверчиво пробурчал: – А может, он сам сбег?

Ким посмотрел на него как на свихнувшегося.

– А за каким дьяволом ему сбегать, Дик, – проговорил он устало, – куда и от кого?!

– Еще утром мы вместе хлебали варево у костра… а ты говоришь, накрылся Тукин, ухайдакала его эта гадина! Чего-то не очень верится!

– Пойди и проверь! – отрезал новоиспеченный сержант. – А коли сбежал, так сам и вернется. Все, парни, не черта нам совать носы в такие дела, в которых мы ни хрена не смыслим! Верно?!

Вялый хор голосов поддержал командира. Без энтузиазма и уверенности, но поддержал.

– Кэп сказал, кому надо – займут этим делом! А мы можем лишь одно сделать для нашего бравого сержанта, для нашего боевого товарища и друга. Помянем его!

Ким достал фляжку, свинтил крышечку. Подождал, пока и другие поисковики сделают то же самое – тут не было возражающих или несогласных, – поднял флягу к лицу.

– Ты был геройским парнем, Тукин! Пусть память о тебе не выветрится из наших голов!

Он глотнул из фляги, потом еще и еще раз.

Пора было возвращаться на базу.


Вождь племени поглядывал на незванного гостя с уважением – только очень солидный и состоятельный человек мог быть таким толстым и таким белым. К тому же гость дал ему большую сигарету с золотой нашлепочкой. Вождь не стал ее раскуривать, спрятал до лучших времен, когда можно будет покрасоваться с ней под сенью пальмовой хижины, открытой лишь для него, среди своих тучных и красивых жен.

– Моя твоя не понимай! – сказал он четко и вытаращил глаза. – Лес балшая!

Грумс вытер испарину на лбу мятым клетчатым платком, придвинулся ближе к вождю – там было прохладнее, туда долетали струи воздуха из-под опахал прислуги. На этот раз следователь сидел без пиджака, в одной коротенькой и пестренькой рубашечке, в длинных, до колен, шортах и в белой панаме. Но все равно ему было чертовски жарко!

Он вытащил из саквояжа бутылочку прохладительного, выпил ее прямо из горлышка. Вождю не предложил. Тот сидел совершенно сухой, даже поеживался, будто его знобило. Огромные белки глаз вождя были болезненно желты, нос изрезан ритуальными бороздками. Вождь мог сидеть так часами.

Но Грумсу не хотелось высиживать столь долго на этой адской сковородке.

– Лес балшая, – повторил вождь туманно, – дерево многа, кукаче, – от ткнул себя пальцем в жирную голую грудь, – сапсэм мала!

Грумс вытащил из саквояжа бутыль джина. Поставил перед вождем. Глаза у того загорелись. Хватило еле уловимого движения головы, чтобы парнишка из прислуги подхватил бутыль, пропал с ней на миг, а потом появился с маленьким стаканчиком в руке, согнулся в поклоне.

На этот раз вождь выпил, не предложив гостю.

Выпил, крякнул совсем простецки. Но тут же напыжился, раздулся и важно провозгласил:

– Мы это называеи бнхгуро-нгхоро!

Акцент и коверканье слов куда-то запропастилось. Но толку от этого не прибавилось. Не так-то просто было договориться с туземцами, а тем более, выведать у них чего-нибудь хоть на грош.

Переведите, уважаемый! – попросил Грумс занудным голосом. – И перестаньте паясничать, я ведь знаю, что вы учились в Оксфорде и Москве!

Вождь снова глотнул, снова крякнул. Теперь и с него полил пот.

– О-о, это непросто перевести, комиссар! – произнес он с придыханием и грассированием, так, словно он провел немалое время и в Сорбонне. – Это вам не латынь. Бнхгуро-нгхоро! – он задрал к небесам толстый палец. – В народе говорят так – это большой и сильный руконогий дьявол, который свалился с Луны, чтобы покарать всех, кто еще остался обитать в лесу!

– И все это укладывается в два слова? – с недоверием спросил Грумс.

– Нет, комиссар, – ответил вождь напященно, – это все укладывается лишь в первое слово! Второе же означает – вездесущее лесное существо, от которого нет спасения, которое питается жуками и гусеницами, спит на деревьях, но в назначенный час сожрет всех без остатку, чтобы набрать силы и запрыгнуть обратно на Луну! Таков смысл второго слова.

Грумсу вдруг стало смертельно скучно в этой глуши, рядом с этим толстяком в венке. Ему захотелось сейчас же улететь отсюда. И все же он показал вождю маленький черный шарик, тот самый.

– Моя не понимай! – нагло ответил вождь и уставился на саквояж.

Пришлось вынуть еще бутылку.

– Моя очень плоха понимай твоя!

Вождь пучил желтушные глазища, надувал губы и ждал.

Грумс достал еще бутыль.

– О-о, моя почти нашла общий язык с твоя! Почти-почти! – проканючил вождь.

Грумс встал, двинул ногой саквояж в сторону бутылок и уже собирался нагнуться, чтобы уложить их на прежние места. Но вождь ухватил его сальной ладошкой за щиколотку, остановил.

– Ну это просто неинтеллигентно, комиссар, – сказал он с московским аканием. – Мы же культурные люди!

Грумс передумал. Он вытащил последнюю бутылку из саквояжа и придвинул ее к первым двум, стоящим перед вождем.

– Hy? – рявкнул совсем неинтеллигентно.

Вождь хлопнул в ладоши.

На его хлопок никто не отозвался. Парни из прислуги продолжали усиленно махать пальмовыми ветвями. Тогда вождь с кряхтением приподнялся и, припадая на левую ногу, пошел в хижину. Появился он нескоро. Но появился не с пустыми руками.

В раскрытой ладони вождь держал два черных шарика – точно таких же, как и у Грумса. Он их сразу же отдал следователю.

– Каменные слезы бнхгуро-нгхоро! Он их оставил на тропе.

– Ладно! Давайте, давайте скорей! – сказал Грумс. И засунул, «слезы» в карман. – Что там у вас еще?!

Другой рукой вождь волочил за собой по земле какую-то серенькую штуковину яйцеобразной формы и с тоненькой ручкой, он волочил ее за длинную, явно имеющую иное происхождение веревочку, которую приспособили к штуковине его люди.

– Вот, забирайте! Два дня я себе ломал голову над этой штукой, – сказал он капризно, – но так и не разобрался в ней! Во всяком случае, стрелять из нее нельзя, комиссар. Забирайте! А там уж сами решайте, откуда она взялась в джунглях. Может, вам еще хорошенько врежут за то, что вы лезете в такие области, куда лезть благонамеренным гражданам не полагается! И правильно сделают, если врежут! Только предупреждаю, я тут не причем! Я ничего не хочу знать о тех хреновинках, которые изобретают наши яйцеголовые парни в своих лабораториях, понятно?!

– Да ладно вам, – оборвал его Грумс. Он был несказанно рад этому случайному подарку. Но на его потном расплывшемся лице никоим образом нельзя было прочесть и следов этой радости. – Вы лучше расскажите, что знаете кроме этого. Да вот еще, мне надо потолковать с вашими людьми, может, они пораскажут, мало ли…

Вождь снова выпучил на него глазище, покачал головой, оттопырил нижнюю губу.

– Дерево многа, кукача сапсем мала, где взять?! – проговорил он, нахально поглядывая на пустой саквояж. – Моя твоя сапсем плоха понимай!


Уходить из отряда Киму, да к тому же вот так, сразу, было никак нельзя. Какое-то время – и не меньшее, чем полгода, а то и весь год, – надо было выдержать, точнее, продержаться. А уже потом потихонечку, полегонечку уходить. И от возможных преследований уходить, и от нудной казарменной жизни.

Был, конечно, и другой выход. Нерожденный мог переселиться в иное тело, поменять обличье. Но тогда кое-что могло сохраниться в памяти Кима, прежнего Кима, ведь он останется жить. Убирать и его Нерожденному не хотелось по двум причинам: каждая новая смерть – это соответствующий новый след, зачем их плодить; и вторая, ему было жаль этого желтолицего парня, который так попросту влип в необыкновенную историю, ведь пока Нерожденный в его теле, с тем навряд ли что случится, но стоит покинуть эту оболочку, и на первом же допросе черноглазого сержанта собьют с толку, запутают, а там пойдет, поедет, закрутится… Нет, раньше времени покидать столь удобного тела не стоило.

Но ему надо было, во что бы то ни стало облазить все те места, где успел побывать Проклятый. Нелегкая задача! Если бы все шло нормально, если бы не поднялась вся эта кутерьма! На поиск запустили не только военную разведку и спецподразделения, но несколько бригад, прибывших из центра, из самого федерального бюро госбезопасности! Шныряли и еще какие-то типы, в штатском, все вынюхивали, выведывали. Правда, Ким был заранее уверен, что ни черта у них не выйдет. Но сидеть, сложа руки, он просто не мог.

Ночью, оставив на казарменной койке в сержантской свой фантом и удостоверившись, что никто не торчит снаружи, он выпрыгнул в окошко, огляделся. Плотно затворил оконные рамы. И спешной, деловой походкой пошел к заборчику.

– Ким, мать твою! – окликнул его кто-то снизу. Он взглянул под ноги. Там лежал прямо на траве тот самый невысокий крепкий парень, что сомневался в смерти сержанта Тукина. Рядом с ним расположилась молоденькая мулаточка – худенькая, с осиной талией, с совсем еще детскими глазами. Она, видно, не на шутку перепугалась и потому вцепилась в локоть парня, тянула его на себя.

– Ну, ты даешь, командир! – пьяно удивился парень. – Еще немного бы – и нас было бы двое… Малышка бы не выдержала такого веса, ха-ха!

– Ничего, Дик, зато ты выдержишь с дюжину таких малышек! – попробовал отшутиться Ким.

Внутренне он напрягся. Не хотелось убирать с пути этого хмурого паренька да еще и его подружку.

– Куда тебя несет на ночь глядя? – поинтересовался парень.

Девица тоже осмелела:

– Глядя! Свихнулся, пьяница! Где ж глядя, уже второй час ночи!

И время догадалась засечь, подумалось Киму, теперь если что… Но в сущности, это были пустяки.

– Не вам же одним любовью заниматься! – сказал он игриво, помахал рукой. – Привет!

Ему не ответили. Парочка вновь была увлечена друг другом.

Нерожденный внутри Кима отключил сознание желтолицего полностью. Теперь надо было быть настороже! Еще одна такая незапланированная встреча – и его вычислят. Все, хватит играть в игрушки!

Перепрыгнув через заборчик, Ким в три прыжка преодолел стометровое расстояние до леса и скрылся в нем.

Теперь все было в его руках. Не было нужды маскироваться. Остановившись на ближайшей крошечной полянке, Ким задрал гимнастерку до груди, ощупал ладонью левый бок – сквозь кожу совсем немного выпирало твердое угловатое… анализатор созрел. Пора было его применить. Во мраке ночи Ким-Нерожденный видел точно так же, как и при ярчайшем солнце. Он видел эту пористую смуглую кожу, живую, нежную. Ему не хотелось ее портить, пусть и ненадолго. Но время шло.

Ким поднял на уровень груди правую руку, внимательно вгляделся в нее, судорога пробежала от локтя к пальцам, ладонь начала цепенеть, в плече появился нестерпимый зуд. Но вместе со всем этим происходило и более важное: из кончиков пальцев, прямо на глазах, начали вырастать плоские и бритвенно острые когти стального цвета. Пока механизмы биотрансформации работали слабовато. Но Ким знал, это лишь на первых порах, дальше будет все в норме.

Дождавшись, когда когти отрастут на нужную длину и убедившись, что рука свободна, не испытывает прежнего оцепенения, он сжал пальцы плотней. И вонзил когти в мягкую, пористую кожу. Разрез был грубоватым, не скальпельным. Но это не смутило Кима – уверенным движением он повел руку вниз, сдирая большой клок кожи. Кровь потекла на брюки. Но он тут же остановил ее. Заглянул в образовавшуюся дыру – там холодно посвечивал ребристый бок анализатора. Ким запихнул руку поглубже в тело, обхватил анализатор цепкими пальцами и вырвал его наружу. Что-то зачмокало, зачавкало внутри раны. Левой рукой он прижал полуоторванный клок кожи. Расправил его, разгладил. Вздохнул глубоко, задерживая воздух в легких. Рана затягивалась на глазах. Лишь маленькое бурое пятно на брюках у ремня напоминало о ее существовании.

Но главное, в руке у него тускло посвечивал вызревший, еще слизисто-мокроватый, тепленький, но самый настоящий исправный анализатор. Ким обтер его руками. Заправил гимнастерку под ремень. Присел на полусгнивший пень.

Анализатор позволял прощупывать местность на несколько миль в радиусе. Он реагировал на все: на чужеродные предметы, в том числе и на все изготовленное в Системе и в Федерации, на любую опасность, откуда бы она ни исходила, на живых существ, которые могут пересечь путь или как-либо еще помешать обладателю прибора, на источники всех существующих во Вселенной излучений и на многое другое, чего человеческий организм просто не в состоянии воспринять. При этом на самом анализаторе не было никаких табло, экранчиков, датчиков ничего ровным счетом. Он вбирал в себя все из окружающего пространства, раскладывал на кирпичики-составляющие, анализировал, вычислял, предугадывал… и выдавал информацию прямо в мозг владельцу. Киму эта штуковина сейчас была просто необходима.

Он запихнул ее в нагрудный карман, нежно погладил. Затем его левая рука машинально скользнула по заросшему боку – сквозь гимнастерку чувствовалось, что внутри созревает еще кое-что, еще одна штуковина без которой не обойтись на этой чуждой планете.

Но выжидать не следовало.

Ким совершенно ясно и четко увидал, что на много миль вперед, назад, влево и вправо все пусто, что здесь искать нечего, так, копошилась какая-то живая мелочь, кто-то кого-то пожирал или пока еще только преследовал – все это было не заслуживавшей внимания ерундой!

Он встал с пенька. Скинул с себя ненужное обмундирование, оставив лишь гимнастерку и брюки. И быстрее белки взлетел по гладкому стволу высоченной сосны на самую верхушку – она была так тонка и слаба, что не смогла бы выдержать и менее весомого тела, она бы прогнулась под тяжестью куницы или росомахи. Но под Кимом она не согнулась, даже не склонилась в сторону на самую малость. На полпути к вершине он включил внутренний антигравитатор – земная тяжесть перестала быть для него цепью, приковывавшей к поверхности.

Ким-Нерожденный еще раз обозрел с высоты окрестности. Чутье подсказывало ему, что надо было двигать на восток от части, где мирно похрапывал на казарменной койке его собственный фантом. Анализатор пока молчал.

И Ким неторопливо, со скоростью заурядного вертолета, еле-еле обгоняющего машины, несущиеся по скоростным шоссе, полетел прямо на восток, туда, где Проклятый кое-что оставил.


Грумс не метил в новоявленные Шерлоки Холмсы, и уж тем более не собирался стать одной из многочисленных ипостасей комиссара Мегрэ. У него своих забот хватало – как бы не влипнуть в какую-нибудь дрянную историю и дотянуть спокойно до пенсии, вот что волновало его. И ничего более! Но Грумс был обязан выполнять то, чего от него требовало начальство. И от этого деться было некуда, иначе и до пенсии не дотянешь, и в самую дрянную, даже наидряннейшую историю влипнешь – вышибут с работы за милую душу – и живи тогда на тысячу монет в неделю, перебивайся с пива на пепси-колу! Нет, не прельщала такая перспектива комиссара Грумса. И ему поневоле приходилось тянуть служебную лямку.

Ох, до чего же это было нудное и противное занятие! Но только виду не приходилось показывать. Да и кому охота смотреть на неудачников! Пускай лучше смотрятся в собственное зеркало, чем на него! Так думал Грумс, возвращаясь из джунглей.

Его растрясло на этом паршивеньком вертолетике-стрекозе. Но он держался. Оглохший от грохота винтов, с кружащейся головой и растревоженным желудком он вылез из чрева машины. И не попрощавшись с пилотом, побрел к себе в контору. Заперся в кабинете. Позакрывал все окна. Потом уселся на потертое зеленое кресло с жесткими подлокотниками, которое он давненько собирался сменить. Его еще подташнивало после болтанки в воздухе. Но Грумс крепился.

Штуковину, которую ему дал вождь за кучу бутылок джина, он сразу запихнул в ящик стола. Еще в вертолете он потыкался в нее с разных сторон и там же сообразил, что для его мозгов это слишком крутой орешек, а может, это и вообще просто болванка, от которой не будет толку.

Грумс думал о шариках. Он отдавал свой на экспертизу. Но дурачье-лаборанты, как ни призывал их быть тщательными и добросовестными в исследованиях главный эксперт конторы, так ничего толком и не установили. Все их дурацкие приборы и реактивы просто не срабатывали, давали осечку… Но Грумс им, конечно, не верил. Просто они были лентяями и дармоедами, гнать их всех давным-давно надо было из конторы, вот что! Он их обругал тогда, отобрал шарик. Но они лишь хихикали да переглядывались. А сам ихний шеф так и сказал комиссару: «Слушай, старина, да брось ты эту хреновину! Ни черта она тебе не даст, не смеши людей!»

Грумсу было наплевать на все советы и на всех советчиков. Два шарика, те самые, что достались от вождя, он упрятал в сейф. А с третьим вернулся к креслу. Сел на подлокотник. И нервно подергивая ногой, перебарывая тошноту, начал разглядывать черненький кругляш, держа его тремя пальцами перед самыми глазами – комиссар был близорук, но очков не носил.

Он долго вертел его, подносил к носу, нюхал. Запаха не было. И тогда Грумс высунул кончик языка и лизнул шарик – вкуса тоже не было, словно кусочек спекшейся смолы облизнул. Он еще раз попробовал кругляш языком и губами. И уже хотел было убрать его, как вдруг комиссара качнуло – то ли от дрыгающей ноги он потерял равновесие, то ли у него не прошло еще головокружение после полета, не столь важно – но он завалился назад, через подлокотник в кресло. От резкого движения голова его запрокинулась, рот приоткрылся, пальцы дрогнули – и шарик оказался сначала во рту, а потом и в горле.

Грумс почувствовал, как кругляш холодной тяжестью пошел по пищеводу вниз, и сам внезапно похолодел. Бог знает, какую отраву или еще чего он проглотил!

Он подскочил на кресле словно резиновый стокилограммовый мячик, выпрыгнул из него и тут же запихнул два пальца в рот. Не помогло. Тогда он подряд выглотал три бутылки прохладительного, стоявшего в холодильнике в углу кабинета и снова сунул пальцы. Еле успел подбежать к мусорной корзине – его вырвало. И еще долго потом рвало, минут восемь или десять. Но шарик так и не вышел.

Грумс вышвырнул корзинку за окно, снова затворил его, уселся в кресло, набычился, нахмурился. И стал ждать смерти.

Ждать пришлось долго. Грумс чуть не заснул. Он с трудом преодолел дрему, лишь по одной причине преодолел – он хотел умереть не во сне, а в сознательном состоянии, в трезвом уме и ясной памяти. Сон прошел, смерть не приходила. Зато навалился жуткий аппетит. Грумс даже не заметил, как его перестало мутить и как появилось желание сожрать целиком кабанью ногу. Это все произошло столь незаметно, что он подумал: подыхать на пустой желудок не стоит, это будет просто глупо выглядеть, ведь даже смертникам по их желанию дают хороший последний обед, бутылочку винца, сигарету… во всяком случае, раньше давали.

И Грумс решил, прежде чем отойти в мир иной, хоть немного перекусить в соседней забегаловке. Там кормили не столь паршиво, как в остальных дешевых заведениях городишки. В респектабельные комиссар не ходил, он был человеком экономным.

И он встал. Встал как сотни тысяч раз вставал из-за стола, вставал с этого кресла. Встал, прикладывая усилий ровно столько, сколько нужно было для отрыва грузного тела от потертой кресельной ткани. Но на этот раз произошло невероятное – его подкинуло над столом. Грумс больно ударился голыми коленками – он еще не переоделся после посещения вождя – о край столешницы! Еще бы немного и он подлетел бы в воздух, врезался головой в потолок. Но что-то его удержало. Вот она, смертушка, подумалось Грумсу, она, оказывается, приходит вместе с легкостью, с парением, ты превращаешься сперва в воздушный шарик, тебя тянет ввысь… ну, а потом? А потом – суп с котом! Так мрачно завершилось рассуждение Грумса. Потом душа и вовсе отлетает от тела, уходит туда, в небеса! А тело плюхается, замирает, его подбирают, кладут в ящик и при скоплении зевак зарывают в землю, чтоб глаза не мозолило живым! Да, именно так! Он почти уверовал в собственное предположение. Но пришла мыслишка, которая отрезвила Грумса. Он вдруг вполне резонно отметил – а с чего ты, приятель, взял, что твоя паршивая, грешная душонка, которая вся в дерьме по самые уши, если у нее есть уши, должна взлететь в небесную синь?! Нет, ей дорога в обратную сторону, вниз, под землю!

Грумс сразу обрел способность рассуждать трезво. Нет, он не помирает. Тут дело в другом. Он чуть пошевелил рукой, и она взлетела вверх, словно ее подтолкнули снизу. Тогда он вцепился в подлокотник кресла, потянул его на себя – то легко поддалось. Одной рукой он поднял тяжеленное кресло, почти не ощущая его веса.

Грумс все понял – чудес не бывает, это действие шарика. Но он сообразил и кое-что другое: если это допинговое средство, и он сейчас в состоянии необычайного подъема всех внутренних сил, то со временем наступит и обратное, он впадет в бессилие, как и бывает обычно – сколькие спортсмены отдали свои жизни из-за страсти к рекордам! И он решил не напрягаться, надо было спокойненько поглядеть! – надолго ли хватит этого стимулятора, каковы будут последствия.

И все же он решил испытать себя еще разок – присел на корточки, сжал рукой ножку стола. С ним пришлось повозиться. И все же старинный массивный стол, сработанный на совесть лет восемьдесят назад, имеющий две огромные тумбы со множеством ящиков и непомерную, резную по краям столешницу, медленно поднялся в воздух. Грумс встал, вытянул руку вверх – стол, словно прямоугольный, выточенный из черного дерева дирижабль завис над его головой. Это было сказочное зрелище.

Грумс осторожно опустил стол на прежнее место. Плюхнулся в кресло. Он полез было в карман за своим вечно мятым клетчатым платком, чтобы вытереть испарину на лбу привычным жестом. Но почти сразу же остановил движение руки, коснулся ею лба – никакой испарины не было, лоб был абсолютно сух.

Он никогда не слыхал о существовании таких мощных допинговых средств. Это было фантастикой. Но это было! Себе Грумс верил.

Неужели эта старая злая ведьма, эта сумасшедшая баба, свихнувшаяся в глуши, была права?! Или он тоже свихнулся?! Нет, не может быть, он полностью отдает себе отчет. И все же… Ничего подобного на Земле быть не могло. Это была неземная штуковина! И он ее по дурости сожрал, проглотил! Черт бы побрал его любопытность!

Но мысли почти не отвлекали Грумса от анализа произошедшего. Он судорожно искал ответа на единственный вопрос – кто там был, у нее, у этой карги?! А в ушах стоял ее скрипучий раздраженный голос: «Это был не человек! Понимаете, не че-ло-век!!!»


Киму понадобилось не больше десяти минут лету, прежде чем анализатор засек наличие следов Проклятого. Пришлось свернуть на северо-восток, совсем на немного – чутье его не подвело.

Ким еще не знал, что именно его ожидает. Но он был готов ко всему. И когда с высоты сотни метров внизу открылась ухоженная поляна с двухэтажным домом посредине и аккуратненьким заборчиком с рядом матч-прожекторов, он тут же спустился.

Анализатор указал место, где были рассыпаны шарики стимуляторов. Ким подобрал три штуки, распихал по карманам – пригодятся. Но анализатор не умолкал, слал команды в мозг. Теперь объект, представляющий некоторую опасность, находился не снаружи, а внутри дома. И даже не объект, а субъект – живое существо. Это было сложнее и непредсказуемее. Но и это не могло остановить Кима.

Оправив обмундирование, отряхнувшись немного и пригладив ежик волос, он прошел через калитку к двери, постучался.

– Кого там черт несет ночью?! – послышался ворчливый старческий голос.

– Служба, мадам! – ответил Ким учтиво.

– Вы что, с ума посходили? А ну, убирайтесь вон! Не то я стрелять буду… и в полицию позвоню. Вон!

– Зачем же звонить, когда к вам и так пожаловали из ведомства охрану спокойствия граждан, мадам? – предельно вежливо проговорил Ким. – Не беспокойтесь, пожалуйста. Я вас очень прошу простить за визит в неурочный час, но мой вертолет застрял в трех милях отсюда. Мне пришлось добираться пешком, мадам, это было непросто сделать, я голоден, устал, мне негде остановиться на ночлег.

Скрип половиц подсказал Киму, что хозяйка спустилась вниз.

– Тут были уже и из полиции, и из армейской разведки! Хватит заниматься ерундой! Убирайтесь вон!

– Выбросьте хотя бы циновку какую-нибудь или одеяло, не на земле же мне спать возле вашего дома! – голос Кима прозвучал жалобно, почти плаксиво.

Из-за двери послышался кашель, сопенье.

– А вы не бандит, из этой шайки, а? Смотрите, у меня револьвер заряжен! И я не промахнусь!

– Нет, мадам, я уверяю вас, что я не грабитель и не убийца. Откройте! – Киму надоело уже терять время. Он был готов и на более крутые меры.

Но дверь распахнулась. На пороге стояла невероятно постаревшая вдова Савинская – полуседая, обрюзгшая, с провалившимися глазами.

– Черт с вами, заходите!

Никакого револьвера в ее руках не было.

– Спасибо.

Ким прошел к столу и сел на скрипучий стул.

– Чайку, если можно! – попросил он.

Старуха заворчала:

– Вот все так, придут, нагрубят, нахамят, а еще и просят чего-то! Чай им подавай! Обойдетесь!

– Но, мадам, зачем же всех в одну кучу… – начал было Ким.

– А куда еще?! – очень просто ответила Савинская.

Она была в серенькой ночной рубахе и наброшенной поверху цветастой шали. И все-таки она расщедрилась, вытащила из ящика бутылочку прохладительного.

Ким глотнул, поморщился.

– Однако…

– Вы спать просились! Видите, там вон, в углу лежанка? Идите и спите!

– Два вопросика перед сном, мадам, – Ким широко улыбнулся и его узкие глаза превратились в щелки.

– Ну уж нет! Хватит!

– Я вас не задержу.

Савинская вгляделась в гостя своими непроницаемыми черными глазами, наморщила лоб.

– Что-то вы не очень-то похожи на полицейского. Наврали, небось?!

Ким посерьезнел, улыбка мигом слетела с его лица, широкоскулого и желтого.

– Вы правы, я из другого ведомства, но не менее солидного. И потому прошу отвечать на вопросы без утайки, мадам. У нас не принято дипломатничать. Итак, коротко: да – да, нет – нет!

– Я спать хочу! – зло сказала Савинская. – Чего привязались?

– Как выглядел тот, кто приходил к вам тогда, вы понимаете, о ком я говорю?

– Сколько можно трепаться об одном! У вас там тыщи чиновников сидят! Что ж теперь, каждый будет приходить сюда, и каждому все заново рассказывать?! Умники нашлись!

Ким сделал еще глоток из бутылки. Такой вредной женщины он не встречал на Земле. Видно, нет толку на нее тратить время, надо иначе.

Но Савинская вдруг ответила;

– Это был не человек, я уже сто раз объясняла всем вашим олухам! Это был…

– Кто?

Савинская молчала. Рот у нее был раскрыт. В глазах застыл ужас. Она смотрела на голые ноги Кима.

– Кто, мадам?!

– Разве ваши ходят босиком? – спросила она, еле шевеля языком.

– Какое это имеет значение, мадам. Я снял сапоги, чтоб удобнее было идти через лес, ведь я вам уже говорил об аварии.

Савинская была бледна как сама смерть. Она наконец догадалась, кто перед нею сидит.

– Тот тоже был босиком, – пролепетала она, – но у него были черные когти вместо ног.

– Так вы все-таки видели его, – утвердительно произнес Ким.

Савинская молчала. Казалось, на глазах у нее прибавляется седины в волосах.

Но Ким не был любителем дешевых эффектов. С него было достаточно того, что он узнал. Пора было закругляться.

Он встал и пристально поглядел на оцепеневшую Савинскую.

– Вы ничего не помните! – произнес он твердо, с нажимом. – Повторите!

Савинская с помертвевшим лицом и застывшими скрюченными руками, которыми за секунду до того пыталась ослабить давление ворота рубахи, синюшными губами пролепетала:

– Я ничего не помню. Я ничего не помню. Я ничего…

– И никогда не вспомните!

Губы Савинской сжались в ниточку. Она была на грани, казалось, вот-вот рухнет на пол.

– Повторите!

– И никогда не вспомню. И никогда…

Ким провел рукой перед ее лицом. Потом прислушался к анализатору – тот помалкивал, все было спокойно и тихо.

Он, мягко ступая босыми плоскими ногами, вышел с веранды. Притворил за собой дверь. Один из важнейших и опаснейших следов, оставленный Навеки-Проклятым, был заметен. Надежно заметен.

А Савинская, простоявшая в оцепенении столбом до самого рассвета, постепенно пришла в себя. Легла. И спала весь день. Впервые за все время после гибели мужа она спала спокойно. Ее не мучали кошмары, не преследовали навязчивые голоса, не мерещилась в каждом углу жуткая нечеловеческая рожа, усеянная черными пластинами, рожа с двумя круглыми переполненными безысходностью глазами.


Семь дней Пак Банга билась в жестоких судорогах, злые корчи полностью овладели ее телом и вытворяли с ним, что вздумается. И как только позвоночник выдерживал! Ее то скрючивало в комок, то выгибало дверной пружиной – так, что казалось, хребет переломился и затылок вот-вот упрется в поясницу. Затем начинало сворачивать спиралью или вдруг распирать изнутри, будто ей запихнули во внутренности свернутую резиновую камеру, а потом принялись ее накачивать через шланг насосом. Пытка была невыносимой! Пак Банга орала, визжала, вопила, пока был голос. Потом могла лишь хрипеть, сипеть и задыхаться. Глаза вылезали из орбит, суставы выворачивало. Все тело зверски болело, словно его и снаружи и изнутри продырявливали тысячами тупых шипов. Не болела лишь голова. Но в ней была такая смертная тоска, в ней поселился такой леденящий ужас, что по сравнению с ними все физические муки были вполне терпимы. Вот уже семь дней она не могла заснуть ни на единую минуту. Явь сменялась кошмарными наваждениями, наваждения явью, все перепутывалось, смешивалось… Хреново было без ширева!

Проклятые легавые упрятали-таки ее в психушку! Опять упрятали! Хотя она давала себе слово, что лучше подохнет, лучше пустит себе пулю в лоб или перегрызет собственные вены, но только не это! И все же эти гнусные фараоны, подлые твари прихватили ее на «тропе»! После перестрелки, после того страшного видения, когда отвратительное чудовище, насквозь продырявленное и истекающее кровью, карабкалось по сосне, а потом исчезло, будто поднялось на небеса! А Хромой, спятивший прямо там, на «тропе», все продолжал палить из своего огромного ручного пулемета. И его самого трясло! А над раскаленным стволом плавился воздух, она все видела! Она и сама выпустила в мерзкую тварь обе обоймы из своей «малышки узи». Она не промахнулась ни разу. Но тварь все же смоталась! И вот тогда она поплыла – уже по-настоящему, перебралась в мир грез и видений, слишком велика была доза! Переборщила она тогда. Иначе бы живой они ее не взяли! У-у, проклятущие легавые! Они всегда являются в самое неподходящее время! Ну да ничего, Пак еще с ними посчитается, ей бы только оклематься, только бы отойти! Еще неделька – а она знала это по опыту – и она или перекинется или начнет выправляться, а тогда… Тогда ей еще многое придется сделать, придется и посчитаться кое с кем! Теперь Пак подыхать не хотела! Это вот если бы сразу, тогда ништяк! Тогда все в кайф! Но после всего, что она вынесла, после недели жутких мук – нет уж, фигушки, теперь она будет держаться! И этим падлам в белых халатах не удастся ее угробить своей химией! Она сама оклемается! Вот только бы продержаться!

Вчера с нее сняли смирительную рубаху. Но бинты на руках еще оставили. Эти повязки были столь крепки и туги, что она не могла их разодрать даже зубами. Она каталась по обитой мягким пластиком камере, билась головой об обшивку – да все без толку, с таким же успехом можно было биться о пенопласт или морскую пену! Трижды за эту неделю к ней являлось жуткое существо, рычало на нее, выставив острые клыки, свирепо вращало круглыми глазами, шевелило пластинами на голове, тянулось крючковатыми когтистыми лапами к горлу… И всякий раз исчезало, растворялось в воздухе. Но было очень страшно, так страшно, что судорогой перехватывало горло и она не могла даже хрипеть. Пак была уверена, что если бы этим вонючим легашам и чокнутым докторишкам вкупе с раскормленными санитарами хоть разок явилась та тварь, все бы они с благим матом разбежались из своих комнат и кабинетов, все бы помешались, и уж никогда бы они не высунули носа из собственной задницы! Эти хмыри были храбрыми лишь с ней, беззащитной и больной!

Но и помимо глазастой твари Пак навещали такие чудовища и уродцы, такие ей представлялись рожи, лапы, когти и прочее, что и не опишешь, и не перескажешь! Да еще голоса! Они ее преследовали постоянно! Одни хрипели, рычали в самые уши: тебе крышка! ты сдохнешь, сука! ты уже подыхаешь! бейся, бейся башкой! выпрыгивай отсюда! Другие нашептывали изнутри: ничего, Пак, все обойдется! ты только слушай нас! растворись в своих видениях! позабудь обо всем! не просыпайся! это будет вечный кайф! Она боялась и тех голосов, и других. Она всего боялась.

И потому, когда дверь в камеру распахнулась и на пороге застыли две обрюзгшие расплывшиеся фигуры в зелененьких халатиках, она вжалась спиной в мягкую стену, выставила вперед обмотанные руки, чтоб хоть как-то защитить себя, захрипела, зашипела, начала плеваться в видения – вон! убирайтесь! сгиньте к чертовой матери! Ее снова начало трясти.

Но видения не исчезли.

Они приблизились.

– Ну что, Банга, прочухалась? – спросил ехидным голоском врач, а может, и оборотень. – Мозги прочистились?!

Она плюнула в него. Но жирный врачеватель душевных ран ловко увернулся. И представил другого.

– Это из полиции, Банта. Ты лучше не шути с ними, ладно? Будь послушной девочкой, и через недельку мы тебя выпишем.

– Врешь, сука! – прохрипела Пак.

Другой толстяк, с маленьким носиком и светленькими заплывшими глазками, представился:

– Меня зовут Грумс! Комиссар Грумс. Я хотел бы задать вам пару вопросов. Пак передернулась.

– Сгинь нечисть! Сгинь!

Врачеватель мягко улыбнулся.

А Грумс вполне серьезно разъяснил:

– Мы вам не мерещимся, Банта, мы тут на самом деле стоим! Да и вы уже почти в форме. Так что давайте займемся делом. Я не буду утомлять вас.

– Тогда пусть этот хрен вкатит мне дозу, иначе я говорить не стану! – заявила Пак нетвердо.

– Исключено! – ответил «хрен».

– Все вы суки! И говорить я с вами не буду! Выматывайтесь!

– Это очень серьезное дело, Банта, – проговорил следователь мягко, – я вам советую не упорствовать.

– Я сказала, дадите ширнуться, тогда скажу! Нет, и разговору нет!

– Я тебе вкачу. Банта, вкачу! Но кое-что другое! Ты мало корчилась?! Еще хочешь?! – поинтересовался врачеватель.

– Ну, хотя бы косячок забейте, дайте шмальнуть, – жалобно протянула она, одеваясь, – хоть затяжечку, ну-у?!

– Банга, ты же знаешь, мы тебе ничего не дадим, хоть ты лопни! Одно могу пообещать, я тебе сделаю инъекцию снотворного, и ты на сутки отключишься, лады?! Больше – ни-че-го!

Предложение было заманчивым. Пак сдалась.

– Лады! – прохрипела она. – Смотри не обмани только, душегуб чертов! Не верю я всем вам!

– Как знаешь, Банга, как знаешь, – врачеватель повернул голову к Грумсу. – Приступайте, комиссар, она будет послушной девочкой.

Грумс огляделся растерянно – сесть было не на что. Врачеватель понимающе развел руками, дескать, тут не положено. И отступил к двери, которая так же была обита мягким пластиком.

– Расскажите мне, что произошло в тот день. С самого утра и до… до того, как вас увезли.

Пак вздохнула. Она не могла сосредоточить взгляда на чем-то одном, пусть это была даже фигура следователя, глаза ее блуждали по всей камере. Но память-то не отшибло. И она начала:

– В тот день я подыхала без ширева! Хромой мне дал немного.

– Оружие тоже он дал?

– Ты у него спрашивай, легавый! Я за себя говорить буду, понял?! Пак Банга еще не ссучивалась ни разу! Так что ты меня не зли, легаш!

Грумс поморгал белесыми ресницами. Успокаивающе помахал рукой.

– Ладно, Банта, ладно. Толкуй по делу. Меня не интересуют ваши делишки. Меня интересует этот тип, ты понимаешь, о ком я?!

– Этот хмырь не наш, комиссар! Я за него отвечать не собираюсь! – Пак задумалась. – Вы меня не ввязывайте в эти дела, откуда мне знать, на кого он работает?! Может, это политика?! А мне не хрена шить скользкие делишки! Я, легавый, не той масти!

Грумс снова успокоил ее. Он знал, как себя вести с этими наркотами и шмаровозами, он с ними третий десяток возился, знал все их нравы, привычки. Народец был шебутной, конечно, но не такой уж и страшный, как его описывали в романах.

– Расскажи, что он из себя представлял, и не бойся, я тебе слово даю, что толковища среди ваших из-за этого парня не будет, тебя никто, Банта, не тронет. А политику оставим политикам, какое нам дело до них, верно, Банга? Нам ведь с тобой наплевать на этих яйцеголовых умников!

Пак скривилась, почесала ухо обмотанной рукой.

– Не-е, вы лучше колите Хромого, он вам все расскажет. Он за стопку монет мать продаст.

Грумс снисходительно, по-отечески уставился на Пак.

– Твой подельник, Банга, сидит в соседней палате и пускает пузыри из носа. Он уже обгадил там все, прислуга не успевает выносить. Вон, доктора, – он кивнул на жирного врачевателя в халате, – хотят его привязать к параше, чтоб так на ней и сидел! Чего говорить с безумцем, Пак?!

То, что Хромой рехнулся, Пак видала еще на «тропе». Но она думала, что старый жадный боров оклемается. Но, видно, комиссар не врал!

– Ну, хорошо. Слушай! Эта харя бежала по «тропе», когда мы с Хромым вылезали из щели. Она бежала прямо на нас. Но я не стреляла в него, комиссар, – соврала Пак. – Это все он, Хромой, он перепугался до смерти. Он палил в эту тварь! Так можно палить в целый батальон солдатни. Он расстрелял все боезапасы. Но он ее не укокошил, комиссар. Я сама видала! Все вышли целыми, так что мокрого здесь нету, комиссар! Или он сдох потом?

– Кто? – поинтересовался Грумс.

– Ну, этот… эта тварь, она сдохла?

– Я ее или его не видел, Пак, потому тебя и спрашиваю, – проговорил Грумс совсем ласково, по-приятельски. – Пак, не надо трясти коленками, я вовсе не собираюсь лепить из тебя с Хромым мокрушников. Мне вообще до тебя дела нету, пускай тобой доктора занимаются, поняла? Меня интересует лишь тот парень. Рост, вес, внешний вид. Что за маска на нем была?

Пак наконец заставила себя сосредоточить взгляд на следователе, на его пухлом белом лице. Это ей стоило огромных усилий.

– Чего ты хреновину порешь, легавый! Какая маска?! У нее была рожа, как в фильмах ужасов, еще хуже – какая-то… знаешь, как у большой круглоголовой ящерицы, понял! Она была выше любого человека на голову, руки, ноги – все с когтями! Не просто же так у старого жирного борова, у этого гада Хромого, крьппа поехала! Он чокнулся со страху! А Хромого маской не напугаешь! Я бы тоже, может, чокнулась, но я уже торчала, легаш, видно, это и спасло меня.

– А это не могло быть галлюцинацией?

– Вы осматривали место?

– Да.

– Ну и что?

– Ты, наверное, права! После галлюцинаций таких следов не остается. Там все выжжено!

– То-то! Соображаешь, легавый! Не-е, ты не обижайся на меня, комиссар, но раз эта тварь не сдохла и не свалилась с неба, то вы ее навряд ли поймаете! Скорей, она вам всем задаст шороху!

Грумс переминался с ноги на ногу. Опять ничего путного ему не удавалось выбить. Все вокруг да около, а уцепиться не за что! Прямо бесовская возня какая-то, заколдованный круг – рожа, когти, небеса.

– Я скажу тебе точно, не лезь ему поперек дороги, хуже будет! Вон, Хромой, он набил эту тварь свинцом, как рождественского гуся набивают яблоками, он напрочь перебил ей обе руки, вышиб глаз – он же долбил ее из ручного пулемета, почти в упор!

– И что?!

– А то! Она на одних ногах, вся изодранная в клочья, обливаясь кровью, влезла по гладкому стволу… и пропала. Там еще стемнело перед этим, наверное, ее забрал вертолет, я так понимаю! Но ты бы видал, комиссар, как она лезла. Это была нечеловеческая сила и ловкость.

Грумс обернулся к доктору.

– Я вас попрошу, пожалуйста, выйдите на минутку.

Тот удивленно приподнял брови. Но вышел.

Тогда Грумс подошел к совершенно гладкой мягкой стене.

– Поглядите, может, это будет похоже, – сказал он.

И утопив ладони в пластике, подтянул вверх свое грузное, совершенно неподъемное на вид тело, тут же переставил ладони выше – одну за другой, и оказался под самым потолком, на высоте четырех метров. Затем он, не оборачиваясь, спрыгнул на пол, мягко, бесшумно.

– Ну что, похоже?

Когда Грумс повернулся, Пак Банта валялась на полу без чувств. Он бросился к ней. Ударил по щеке, потом по другой.

Банта открыла глаза.

– Сгинь! Сгинь, чертово отродье!!! – заорала она во всю глотку неожиданно вернувшимся голосом.

Врачеватель ворвался внутрь камеры с двумя санитарами. Эти бравые ребята тут же прижали бьющуюся в истерике женщину к полу. Поглядели на врача. Тот в свою очередь поглядел на комиссара.

– Будете еще беседовать?

Грумс откашлялся, оправил помявшиеся брюки, качнул головой.

– Да нет! Пожалуй, и так все ясно!


Коротковолосый крепкий парень вперся в кабинет Грумса словно в собственную квартиру. Из-за плеча его выглядывало настороженное личико мулатки. У нее были испуганные глаза и пухлые губы.

– Вы тут, что ли, занимаетесь этим делом? – спросил парень довольно-таки грубо.

– Каким именно? – поинтересовался комиссар.

– Не притворяйтесь, – недовольно проворчал парень. – Вы все прекрасно понимаете. Я хочу помочь немного, – он засмущался вдруг, лицо порозовело, брови насупились. – Я был приятелем нашего сержанта, того самого, Тукина.

Грумс предложил сесть.

– Нет, мы на минутку, – парень заложил руки за спину, – я вам одно хочу сказать, не верю я, что сержанта сожрала эта тварь, враки все это! Они оставались вдвоем с этим малайцем, с узкоглазым Кимом, комиссар. И хотя мне не полагается подозревать собственных командиров, я вам скажу, тут дело неладно.

Грумс оттопырил нижнюю губу. Ему уже порядком надоела вся эта путаница. Пора было сдавать дело в архив. И спокойненько досиживать свой срок, не вмешиваясь ни в какие темные аферы, пусть там замешаны хоть инопланетяне, хоть черт с дьяволом, хоть политиканы!

– Я не доверяю нашей армейской разведке, комиссар. Им все до лампочки…

– Вы очень мнительный, э-э…

– Дик! Меня зовут Диком, комиссар.

– Вы просто слишком впечатлительны. Дик. Все же предельно ясно. Зачем вам ломать себе голову?! Это же не ваша работа. Дик, верно? Вам же за нее не платят?

– Наплевать! Пускай не платят. Мое дело сказать, а вы сами решайте. Но я советую вам присмотреться к узкоглазому! Вы видали когда-нибудь, чтоб нормальный человек запрыгивал с земли в окошко на втором этаже, а?

Грумс вздрогнул. Это было очень интересно.

– А вот мы с этой девочкой видали! – парень вытолкнул мулатку вперед. Скажи!

– Ага-а! – сказала мулатка и снова спряталась за спину парня.

– Ладно, разберемся, – заверил Грумс. И встал, давая понять, что прием окончен.

Когда эти двое вышли, он снял трубку телефона. Набрал короткий номер.

– Машины есть? – осведомился он. – А когда? Минут через пять? Лады!

Не прошло и десяти минут, как он снова трясся в этой грохочущей своими винтами «стрекозе». Пилот на него не смотрел, он не переставая жевал какую-то бесконечную жвачку, и ему было совершенно наплевать на сменяющихся пассажиров, будь те комиссарами или же их подопечными.

Зелень внизу была непроглядная – недаром многие называли этот лес самыми настоящими джунглями. Но все же они быстро разыскали ту ухоженную поляну с двухэтажным домом посредине.

Савинская не вышла встречать гостя. Она сидела на веранде и пила чай. На этот раз она была аккуратно причесана, свежа и совсем не походила на старуху. Глаза ее были сонными, невероятно глубокими.

– А-а, комиссар?! – воскликнула она, будто обрадовавшись. – Я рада вас видеть, проходите!

Грумс в нерешительности остановился в дверях. Чего-чего, но подобного приема он не ожидал. Он еще ощущал в себе действие стимулятора и потому старался двигаться очень размеренно, не прилагая слишком много сил. Но тут оцепенел от нескольких слов.

Савинская уже достала чашку с блюдцем и наливала гостю чай из огромного крутобокого самовара, явно привезенного из какой-то невероятно далекой и полусказочной России. Движения ее были легки.

– Присаживайтесь, дорогой Грумс, это божественный нектар, а не чай. И не говорите ничего, я даже слушать не желаю! Сначала отдохните, выпейте чашечку, другую.

– Благодарю вас, мадам, – учтиво ответил Грумс.

Он попытался улыбнуться, но не смог, наоборот, лицо его стало кислым, глаза заслезились. Ему очень не понравились перемены в хозяйке лесного жилища. Когда он летел сюда, он не хотел верить ни во что, он надеялся, что все его предположения окажутся ложными, что все развеется в прах, разнесется по ветру, а он сам просто-напросто посмеется над собой добродушно и снисходительно, как над простоватым, мнительным Диком и его впечатлительной подружкой. Но выходило иное.

– Вас будто подменили, комиссар! Что, неприятности по службе? Или вы все никак не можете найти этого парня?!

Грумс чуть не поперхнулся.

– Какого парня, мадам?

– Ну, того самого, в маске?

– Я ни черта не могу понять, мадам Савинская, вы же мне двадцать раз поговорили, что это был не человек! У меня до сих пор в ушах ваш голос стоит! А сейчас вы про парня в маске… Что произошло?!

Савинская улыбнулась широко и добродушно. Теперь пришла ее очередь смотреть на комиссара как на бестолковое, непонятливое дите. И она годилась на роль учителя-наставника.

– И все-таки, дорогой Грумс, я права – у вас какие-то неприятности, верно? Вы сегодня такой рассеянный, все путаете. Но вы не волнуйтесь, я никому и никогда, – голос ее понизился до проникновенного дружеского полушепота, – ни о чем не расскажу! Это не повлияет на вашу карьеру. Да мало ли чего бывает, я иногда и сама кое-что забываю, вот вчера, к примеру, забыла проглотить на ночь снотворное… И чтобы вы думали?

Грумс вытаращил маленькие бесцветные глазенки. Он уже готов был услышать любую вещь, даже самую страшную и неожиданную.

– Вот, и вы не догадываетесь! А я вам отвечу: я заснула и без всякого этого противного снотворного, ха-ха! – Савинская была довольна собой и это перло из нее с каждым словом, с каждым движением.

– Но…

– Никаких но, мой милейший и любезнейший Грумс, это был обычный жулик, напяливший на себя маску. Я вам по секрету скажу… я предполагаю, что он хотел спереть мою шубу! Я вам сейчас покажу, она у меня в сундуке! Я ее боюсь вешать в шкаф, сами знаете, какие тут нравы!

Грумс привстал.

– Нет-нет, ради Бога, ничего не надо показывать, я вам верю… Но, мадам, зачем вам в этом чертовом пекле шуба?! И кому еще она может здесь понадобиться?! Это же уму непостижимо! Савинская надула губы.

– Комиссар, шубу всегда могут спереть! И везде! – она говорила с ним уже менторским тоном. – А у меня она хранится как память о далекой и заснеженной родине моих родителей! Вы не поверите, но иногда, в праздничные вечера я достаю ее из сундука, расправляю, встряхиваю и набрасываю на плечи…

Она привстала и продемонстрировала всю процедуру – правда, без главной детали, но и так все было ясно. Движения Савинской были величавы, царственны.

– Вам, Грумс, этого не понять! В этой дыре…

– Но ведь был кто-то, вы не отрицаете же! – попытался вернуться к прежнему комиссар. Савинская поскучнела.

– Ну разумеется, был! Ах, Грумс, это уже ваша забота разыскивать этих мелких воришек, забудем про них! Ведь по лесу всегда бродят людишки, верно? А если вас так интересуют детали, вы лучше расспросите моего мужа, старика Савинского, как он только отыщется, он вам все расскажет!

Грумс был близок к обмороку.

– Мадам, разве Савинский не погиб?!

Она замахала на него руками, сделала строгое лицо и сказала с укором:

– Типун вам на язык, дорогой Грумс, разве можно так! Ну пропал человек без вести, потом отыщется, а может, сам придет… Как вам не совестно хоронить живого!

Больше комиссар ни о чем не спрашивал Савинскую. Он выпил еще чашечку чая, рассказал последний городской анекдот, мило распрощался с приветливой хозяйкой. И улетел.


Больше всего Киму пришлось поработать в тех местах, где Проклятого засекли с вертолетов. Это было не столь далеко от жилища Савинских, милях в четырех.

Когда Ким собственными глазами увидел эти переломанные, искореженные стволы деревьев, местами сожженных или полусожженных, когда он вдоволь набродился среди воронок и вывороченных корней, он сумел представить себе ту страшную ночную бомбежку. Это было непостижимо. Проклятый уцелел чудом! Свыше часа, в несколько заходов, его забрасывали бомбами и ракетами с самолетов и вертолетов. Судя по отметинам в земле, они шли на бреющем полете и укладывали свои «подарочки» ряд за рядом, местами и квадратно-гнездовым способом!

Ким мысленно увидал, как Проклятого швыряло ударной волной из стороны в сторону, как градом сыпались на него осколки, вывороченные деревья, обломки, обрубки, камни, комья глины… Это был земной ад! Но ведь Проклятый ушел из-под бомбежки! Вот в чем была загадка.

Ким не стал ее разгадывать. Слишком мало времени оставалось до рассвета. С помощью анализатора он собрал около трех десятков разных вещей и вещиц, утерянных здесь Гуном. Кое-что уничтожил, кое-что оставил для себя, пригодится. Но ничего припрятывать не стал. Любую возможность случайного нахождения странной вещи, пусть возможность практически и неосуществимую, он должен был исключить. И он справился со своей работой. Еще один участок был чист. Шансы на то, что земляне найдут хотя бы часть косвенных улик пребывания на их планете гостей из иного мира, все убывали и убывали, их почти не оставалось.

Несколько минут можно было потратить на отдых. Ким распластался прямо на земле, широко разбросав руки и ноги. Когда слабость охватила все тело, он перевернулся на спину. Уставился в черное усыпанное звездами небо. Где-то там была Система, в которой его сотворили. Где именно, Ким не знал. Да и какой толк знать?! Назад пути все равно не было!

Он потрогал ладонью левый бок. Выпуклость определялась совершенно четко, прощупывались два уголка и ребро. Значит, все в порядке, механизмы биотрансформации работали. А это главное! Теперь сам черт ему не брат! В любой миг, в любую долю мига он может отдать мысленный приказ этому внутреннему сложнейшему органу его сотворенного тела, и тот практически мгновенно соберет рассеянные по телу мириады микрочастиц, которые и являются по сути дела Нерожденным, соберет их в комок, свернет в биогранулу, вытолкнет ее в артерию. А тогда…

Не двинув ни рукой, ни ногой, лишь упруго оттолкнувшись от земли мышцами спины, Ким подлетел вверх живой молнией, ровно на двенадцать с половиной метров подлетел. Его когтистая правая рука сжала тельце шмыгнувшей по воздуху от дерева к дереву летучей мыши, сдавила его.

Опустился он медленно, плавно, и опять на спину.

Поднес к глазам бьющееся животное – тельце трепыхалось, пыталось вырваться. Но Ким был голоден – что делать, и ему приходилось поддерживать свои жизненные силы, полеты не проходили бесследно, а на одних стимуляторах долго не продержишься, они высасывают силы из организма.

Он неторопливо пообрывал крылья у мыши, откинул их. Потом бритвенно острым когтем срезал головку. Тельце все еще трепыхалось. Ким сунул его в рот, начал жевать. Вкус был неприятный, более того, отвратительный. Но Нерожденного сейчас мало интересовали подобные пустяки.

Анализатор молчал. Значит, поблизости все было в полном порядке. И все-таки возвращаться пока не следовало. Неподалеку протекала река. Надо было обязательно пролететь над ее руслом.

Проглотив остатки трепещущего теплого и еще полуживого мяса вместе со всеми косточками, железками и сухожилиями, Ким встал. Стряхнул с себя оцепенелость. Он был готов к поиску.

Черное зеркало реки отражало звездную россыпь. Лететь над этим бесконечным, извивающимся зеркалом было одно сплошное удовольствие. Ким готов был лететь вечно. Да только ночь на этой планете не была вечной. Ему приходилось спешить, ведь к рассвету надо было лежать на казарменной койке. А там начнутся обычные занятия, вся эта суета и бестолковая возня, от которой не избавиться до поры!

Ему было жаль потерянного времени! Ему было еще более жаль времени, которое лишь предстояло потерять за годы вживания в эту жизнь. А как хорошо было здесь, на природе! Не надо было заниматься ненужными и пустыми делами, здесь все было прекрасным, достойным созерцания, здесь можно было наслаждаться бытием!

Анализатор показал, что вдалеке сохранился след. Ким сразу же отвлекся от созерцания красот.

Он уже понял, что к чему. Ускорил полет. Промчавшись на самой маленькой высоте около трех миль, он камнем упал в воду. И сразу ушел в глубину.

Вода была теплой и мутной. Но Ким все видел. На илистом дне лежали останки крокодила – кожа, что-то из костей. Анализатор показывал, что к ним прикоснулась рука Проклятого. Ким сообразил, Гун разорвал холоднокровную тварь надвое, ухвативши ее за челюсти, потом отведал нежного белого мясца, а остатки выбросил. Конечно, никто и никогда из землян не смог бы определить, что произошло с крокодилом! Они бы и не догадались даже задуматься над этим вопросом, попадись им останки! Все было чисто. Но Ким все-таки уничтожил и этот след.

Немного ниже по течению он обнаружил еще одни объедки, оставшиеся от Проклятого. Сжег и их. Можно было подниматься наверх. Но Ким не спешил. В воде было так приятно. Нет, что бы там ни подсказывал ему инстинкт самосохранения и внутреннее чутье, что бы ни показывали приборы, а он с удовольствием бы пожил на этой милой планетке! Не так уж здесь все и плохо было, как писали о том газеты и журналы, как болтали комментаторы по радио и телевидению! Поглядели бы они, что творится в Системе! Вот тогда бы начали ценить свое! Ну да побоку их, пускай сами разбираются, а он Нерожденный-Ким будет радоваться жизни и просто так. Жить назло всем и всему, назло землянам с их подозрительностью и завистью, назло Системе!

Он обнаружил маленькую подводную пещерку у берега. В ней было спокойно и уютно. Она могла служить отличным местом для отдыха и укрытия. Ни одна тварь не смогла бы его здесь найти! Ким задержался в этой подводной пещере. Его легкие сейчас работали в режиме жабр, и потому в пещере он чувствовал себя будто в прохладном и наполненном свежим ночным воздухом местечке. Можно было бы вздремнуть часик в этом надежном убежище. Но дело, прежде всего дело!

Мимо проплыла стайка мелких пугливых рыбешек – каждая размером в полноготка сержанта Кима. Нерожденный втянул их внутрь себя вместе с водой. Воду потом выпустил. Рыбешки были безвкусные, на девять десятых состоящие из той же воды. Но почему бы не попробовать!

Ким лежал в пещере. Анализатор молчал. Что-то внутреннее подсказывало Киму, что всего лишь пару дней назад здесь же лежал Навеки-Проклятый. Лежал и точно также наслаждался жизнью, дышал полной грудью, строил планы на дальнейшее… Ким осознал это с такой потрясающей ясностью, что ему стало нехорошо. Более того, на него навалились тягостные предчувствия.

Но нет! С ним все будет в порядке! Он выплыл из пещеры наружу, пробрался почти по самому дну к стрежню. Всплыл.

Где-то здесь должен был всплыть и Проклятый. Надо было заканчивать дело. Почти с досадой Ким оторвался от поверхности воды, взлетел. В мозгу запищало анализатор снова показывал вдаль, на склон темневшей даже в ночи горы, огромной, уходящей в поднебесье. К ней Ким и полетел.


Когда Грумс вернулся в свой кабинет, выдвинул ящик стола и обнаружил, что вымененная у вождя серая штуковина исчезла, он не бросился искать ее в других местах. Он задвинул ящик, откинулся на спинку кресла.

Все было ясно!

Но на всякий случай он вызвал Кирика, своего секретаря и помощника.

– Слушай ты, дармоед! – обратился он к старинному приятелю и собутыльнику. – Ты ничего не брал тут? Не рылся в моих сундуках?

– Жара плохо действует на твои стареющие мозги! – буркнул Кирик и вышел.

Комиссар понял, что нечего было и затевать пустого разговора. Дело понятное – кто-то шел по следам того парня в маске, или черта, или нечеловека, или мерзкой твари – все по-разному называли, и это было неважно. Так вот, кто-то шел по следам, стирал их один за другим, будто уборщица в хорошем и дорогом отеле, подхватывающая на лету каждую соринку, не давая ей опуститься на вощеный или какой иной пол! А раз этот тип шел по следам того типа, так значит, он шел и по его собственным следам, он тенью бродил за самим Грумсом. И это было чертовски плохо! Это могло кончиться тем, что комиссару не придется дожить до заветной пенсии, а то и до завтрашнего утра! Грумс расстроился.

Но сидеть и плакать, было не в его привычке. Он уже поджидал собственную смерть, сидя в кресле! И больше он не станет этого делать! Он найдет способ, как защитить себя, как обезвредить эту сволочь, будь она хоть самим дьяволом!

Он устроит такую западню этому гнусному и подлому дьяволу, что от него не останется ни рогов, ни копыт! Еще бы! Комиссара Грумса не купишь на дешевку! Его не проведешь бабьими сплетнями! Весь мир провалится в преисподнюю, но он, комиссар Грумс, доживет до пенсии и отдохнет на славу!

– Кирик, бездельник, ты слышишь меня! – Грумс по внутренней связи обратился к помощнику. – Немедленно ко мне рядового Дика… там сам разберешься, из поисковиков, невысокого, белобрысого! Давай, действуй!

Через полчаса Дик стоял перед комиссаром, переминался с ноги на ногу, шмыгал носом.

– Ну, выкладывай! – дружелюбно предложил Грумс. – У меня сегодня времени побольше, с удовольствием выслушаю все твои сомнения, предположения, давай!

– Не понимаю, о чем вы, комиссар, – пробурчал Дик и состроил недовольную физиономию. Грумс тяжело вздохнул.

– И не помнишь о своем визите ко мне?

– Вы меня с кем-то спутали, точно! Я пойду, ладно?

– Погоди, у тебя была подружка, мулаточка, верно?

– Верно, комиссар! Она вчера окочурилась с перепою, такие дела. Придется искать новую.

– А что говорят медики?

– Это вы у них спросите. Я думаю, пить меньше надо, вот и все! Это я могу выглушить три пузыря виски, а ей хватило одного, такие дела.

Грумс поднялся из-за стола. Подошел к Дику вплотную. Заглянул в глаза.

– А тебе не кажется, парень, – спросил он, – что и мы с тобой можем завтра окочуриться, как ты думаешь, а?

Дик пожал плечами.

– Все под Богом ходим, чего ж тут страшного, может, и мы откинем копыта, комиссар. Только я не очень спешу с этим делом!

– Ладно, идите!

У самой двери Грумс окликнул парня.

– А больше никто из ваших не подозревал этого самого, Кима? Не замечали?! – спросил он.

– Комиссар, вы перегрелись на солнышке, – ответил Дик и улыбнулся.

Грумс снова плюхнулся в кресло. Попробовал ногой приподнять стол. Тот пошел вверх. Значит, стимулятор еще действовал. Грумс не стал упражняться далее, опустил стол. Ему было не до силовых фокусов сейчас.

И все же он подошел к сейфу. Вытащил один черный шарик оттуда, положил в карман. Мало ли, сейчас ему могло пригодиться все. Он даже протер свой старый, давно не используемый, ржавевший в сейфе револьвер. Сунул его за ремень, у поясницы. Но все это было не то! Все это детский лепет!

Он снова вызвал Кирика.

– Слушай, старина, – сказал по-дружески, – ты только не думай, что я спятил! Выпиши мне автомат из хранилища, у ребят не бери, не надо лишних разговоров. И приволоки сюда, ладно?

– Ладно, – ответил сухощавый и смуглый Кирик. – Но при одном условии – если ты мне дашь честное слово, что не меня собираешься угрохать из этой штуковины, идет?!

Грумс расхохотался. К нему вернулось присутствие духа.

– Идет, старый шут! Я тебе даю честное слово, что я не угрохаю тебя из этого автомата! Я тебя придушу собственными руками! Давай, не тяни резину.

Когда Кирик вышел. Грумс принялся обдумывать план операции. Надо было перехватить инициативу, иначе добра не жди! Старую мегеру Савинскую этот тип-невидимка обработал. Дика тоже, его подружку вообще ухлопал. На «тропе» и в пещере никаких следов, нет их и на поляне, и у склона горы. Оставались вождь, Банта и сержант Ким. Последний был ближе всех. И Грумс решил не затягивать дела. Чего ему бояться?! Пусть только дернется этот желтолицый, кем бы он ни был, – Грумс ему двумя пальцами хребет переломит! Но только он не станет доводить дела до таких крайностей, он старый и опытный полицейский, он зайдет сбоку.

Не прошло и получаса, как комиссар стоял за небольшим заборчиком у самой стены казармы, там, где его никто не мог увидать, и наблюдал за тем, что творилось на плацу. Он не понимал, как можно в такую жарищу да еще в полном обмундировании заниматься строевой подготовкой. Впрочем парни были молодые им все по зубам.

Ким работал с рядовым составом усердно, на совесть. Грумс пронаблюдал за ним минут двадцать и пришел к выводу, что здесь все чисто – обычный солдафон, служака и ничего более. Зарабатывает себе очередное звание! Выслужился из рядовых. В части давно, все его знают как облупленного. Даже если он чей-то агент, если он подставное лицо и выполняет чью-то волю, то как он мог оказаться у Савинской?! Туда только на вертолете и доберешься! И никакие стимуляторы не помогут! Нет, враки! Этот Дик, может, и хороший парень, да видно, слишком перебирает по части горячительного, или просто мнительный. Хотя и его можно понять, ухлопали приятеля, а тела не нашли, и найти не могут. Тут поневоле станешь мнительным и запьешь!

Грумс навел справки о поисковиках. Ничего вызывающего подозрения не было. И он вернулся к себе. Он не собирался плестись в хвосте у невидимки. Надо было опередить его. Он заказал вертолет. Но не маленькую «стрекозу», а побольше, повместительнее и посолиднее. Поднял тихо, без паники, спецотряд. И вылетел вместе с ним в лес, к вождю. Если этот чистильщик куда и придет, так именно туда! И прямиком угодит в западню!

Так рассуждал Грумс. План его был предельно прост. Но от сведущих людей Грумс не раз слыхивал, что все великое бывает простым. И он не сомневался. К вечеру, если потребуется, он вызовет подмогу. И на этот раз проклятущая тварь или ее пособник не уйдут, крышка им настанет! Был, конечно, и риск! Но лучше уж так, чем сидеть в кресле и поджидать убийцу. А что он заявится и уберет одного из последних свидетелей или, может, просто слишком любопытного на его взгляд, Грумс не сомневался.

Он был готов к борьбе!


Дхунго-бун Гханг не удивился, когда с первыми лучами солнца полог его пальмовой хижины откинулся и внутрь вошел желтоглазый и босой малаец в полувоенной форме. Он привык, что после двух- или трехдневной попойки к нему захаживали всякие типы. И этот был не худшим вариантом – Дхунго учился в Оксфорде на юриста, а в Москве на врача-психиатра, и он знал, что галлюцинации могут быть самыми разными, но лучше на них не обращать внимания. И он прикрыл глаза.

Его толстые и красивые жены спали. В хижине стоял мелодичный храп. Минуты через две, чтобы проверить, не испарился ли призрак, Дхунго открыл один глаз.

Малаец сидел прямо перед ним, скрестив ноги по-турецки. И ждал.

– Если ты пришел за моей душой, – просипел Дхунго, – так это слишком рано, приятель, я не собираюсь пока туда! Видал, сколько у меня баб? Их же всех надо содержать – и поить, и кормить, и… – он хотел сказать про одежду, но сообразил, что на его «бабах» практически ничего не было, и промолчал.

– Нет, я пришел не за твоей душой. Она мне не нужна!

Вождь приободрился.

– Тогда будь добр, подкати ко мне вон ту бутылочку, а?!

Малаец сходил в угол хижины за бутылкой. Откупорил ее. Поднес к губам Дхунго. Тот глотнул. И сразу ожил.

– Меня интересует бнхгуро-нгхоро, – сказал малаец.

Вождь сделал задумчивое лицо, потеребил пальцами подбородок. Он уже понял, что малаец никакая не галлюцинация и что, следовательно, с него надо хоть что-то содрать за информацию. А также и за нарушение покоя, его собственного и его любимых жен.

– Не так-то все это просто, – проговорил он загадочно.

Малаец выдернул из его руки бутылку. Наклонил ее горлом вниз – драгоценная влага полилась на циновку.

– Стой! Ты чего?! – встрепенулся вождь. – Так себя приличные гости не ведут, отдай бутылку!

– Ты видел его сам?

– Нет!

– Так чего же болтаешь, кому ни попадя?! Только теперь вождь обратил внимание на острейшие когти гостя. И все сразу понял – недаром он имел два диплома.

– Его видела только моя жена, вон та, что с краю! – проговорил он отчетливо и трезво. – Если она тебе нужна – забирай! А я ничего не слыхал, ничего не видал! – Дхунго-бун Гханг состроил лицо законченного дурака, совершенно бессмысленное и наивно простецкое.

– Хочешь, и бутылку забирай! Мы живем в глуши, нас никто не видит, никто не слышит. Мало двух жен, бери трех!

Малаец молчал. Он смотрел прямо в глаза вождю. И Дхунго-бун Гханг прикрыл глаза, размяк, заснул. Ему снилось, что малаец подошел к спящим женам, провел над ними когтистой рукой, прошептал что-то, а потом вышел. Но этот сон сразу же забылся, как забывается множество никчемных и пустых снов.

Проснулся вождь поздно. Солнце стояло высоко. Жены сплетничали в тенечке, грызли орехи. А его самого тряс за плечо комиссар Грумс. Еще вождь заметил, что в хижине стоят два молодцеватых парня в маскировочных накидках и касках.

– Чего там, война, что ли, началась? – спросил вождь, протирая глаза.

– На-ка, глотни! – предложил ему Грумс. Вождь покачал головой.

– Убери это мерзкое пойло. Говори, зачем пожаловал?!

Грумсу уже надоело за последние сутки удивляться. И все-таки он приподнял свои облезлые брови вверх. Если сам великий предводитель лесного племени Дхунго-бун Гханг, пристрастившийся к зелью еще лет двадцать назад то ли в английских пабах, то ли в московских забегаловках, отказывается от глотка джина поутру, после явной вчерашней попойки, то, значит, или мир перевернулся, или что-то у него с мозгами не так.

– Бнхгуро-нгхоро! – процедил Грумс в лицо вождю.

– Сам такой! – ответил тот. – Чего надо?

– Кто у тебя был?

– Никого!

– Слушай, я представитель власти! Если ты не перестанешь паясничать, я вынужден буду тебя арестовать!

– Попробуй, Грумс! Мои жены выцарапают тебе твои маленькие свинячьи глазки! Говори, зачем пришел?

– Что это? – комиссар сунул под нос вождю черный шарик.

– Не знаю? Отвяжись!

– Подумай хорошенько! Это же «слезы дьявола»?!

Вождь почесал переносицу, потом поскреб ногтями под мышками. После раздумий сказал глухо:

– Наверное, Грумс, это твое собственное дерьмо!

Комиссара начинало трясти. Он был вне себя от бешенства. И он злился не столько на вождя, сколько на того, кто повсюду опережал его. Он бы придушил собственными руками этого поганого ублюдка, он бы стер его с лица земли! Лишь бы только он попался в его руки. Но похоже, на этот раз западня останется пустой. Пора сматывать удочки! Эта тварь сделала свое дело и больше сюда не заявится. Надо искать новое место. И все же он еще раз переспросил:

– Дхунго, ты большой и хороший человек! Я тебе привезу двадцать ящиков джина, клянусь! Скажи прямо, не юли, неужто ты ни черта не помнишь?! Ну! Я тебя прошу, ответь!

Вождь улыбнулся открыто и простодушно. Положил руку на плечо Грумсу. Чуть сжал ладонь.

– Комиссар, мы же с вами интеллигентные люди, ну зачем нам пудрить друг другу мозги, ну, подумайте, – проговорил он с душевной теплотой и особой мягкостью в голосе. – Я вам тоже клянусь, что моя твоя ни хрена не понимай!


Если бы не эта дурацкая необходимость отбывать положенные часы на плацу или в казарме, Ким давно бы уже справился со всеми делами и мог бы преспокойненько затаиться.

Но с реальностью приходилось считаться. Все ниточки вокруг самого себя он обрубил в течение двух дней – если ищейки и заинтересуются чем-то, так их интерес быстро угаснет, сами отвяжутся – поймут, что ловить им здесь нечего!

Оставались, правда, еще кое-какие свидетели, помнившие о Проклятом. Но Ким не спешил прочистить их мозги. Он знал, что им и так ни один нормальный человек не поверит, ведь оба свидетеля сидели в психушке – расположенной далеко за пределами городка, в тихой сельской местности, лечебнице, предназначенной для тех, у кого или нервишки подрасшатались или произошел сдвиг по фазе. Нерожденный, вселившийся в Кима, используя запасы его же мозга, быстро овладел и специфической терминологией и жаргонными словечками – потому он все называл своими именами. Он вообще начинал забывать про существование Системы, про тамошние порядки – на черта они ему здесь, на Земле – матушке?! Ты чего, заснул, Ким! – сержант из соседнего взвода ударил его по спине. Сегодня жалование выдают! Или ты хочешь, чтоб твой конвертик так и остался лежать невостребованным?

Ким широко улыбнулся, затряс головой – так, что длинный козырек его форменного кепаря тоже затрясся в такт движениям.

– Не бойся, дружище, чего-чего, а про деньжата я никогда не забуду!

И он направился к штабному зданию. Все было как нельзя кстати. Он ведь и на самом деле забыл, что сегодня не простой день, а пятница, что сегодня жалованье выдают – а значит, после трех гуляй, служивая братия! Большинство из поисковиков направится в бордели и бары, на дискотеки и в прочие увеселительные места. А с ними пойдет и он, Ким…

Конвертик был потолще, чем раньше. После смерти Тукина это была первая выплата, первая Кимова сержантская получка. И к нему, разумеется, тут же привязались парни из отряда.

– Это дело надо обмыть, Ким, не жмись! – сказал один, преграждая путь. Другой зашел сбоку.

– Повышения не каждый день бывают, с тебя причитается, старина!

Остальные помалкивали. Но на их лицах было все и так написано достаточно ясно. Выпендриваться не стоило. И Ким сказал, громко сказал, чтоб все слышали:

– В семь вечера у «Веселой вдовушки», лады?!

Упрашивать никого не пришлось. От него тут же отвязались. Ким все рассчитал, к семи он должен был полностью освободиться, даже пораньше на часок. Но этот час он оставлял на всякий пожарный случай, мало ли чего! К тому же, сейчас был день – по воздуху не полетишь, десятиметровыми прыжками по шоссе или обочине не помчишься! Все надо было делать самым обычным образом, по-человечески. Но в любом варианте он уложится в отведенное время. До психушки сорок минут езды на автомобиле, а это сущие пустяки.

И все-таки он забежал в казарму, быстро переоделся в штатское – черную майку с желтой надписью «Колорадо», короткие белые шорты, кроссовки. Перекинул через плечо сумку, в которой было все необходимое. И выскочил наружу.

Он не пошел к контрольно-пропускному пункту. Оглядевшись внимательно и проверив себя с помощью анализатора, утвердившись в мысли, что за ним не следят, он перемахнул в глухом местечке через ограду.

Остановить машину на шоссе удалось не сразу – народ пошел недоверчивый, да и банда ведь продолжала шалить в окрестностях, а потому и поводов для особой доверчивости ни у водителей, ни у пешеходов не было. Но, наверное, сороковая или даже пятидесятая по счету машина, из проезжавших мимо, притормозила.

– Залезай, парень! – сказал небритый и мордастый владелец легковушки. – Только учти, я задаром не подвожу! Куда тебе?

– Да тут по пути, – Ким назвал нужное место, но чуток с переездом, на всякий случай.

– Двенадцать монет!

– Ладно, трогай!

Легковушка дернулась, затарахтела – она была старой модели. Но для Кима это не имело никакого значения.

– Слушай, парень, – полуобернулся к нему водитель, – я тут не часто бываю, только проездом. Но слыхал одну залепуху про вас, в центре слыхал, там болтают, что у склона черти завелись, а может, инопланетяне! Ты мне растолкуй это дело, а?

Теперь Ким повернул к нему свое желтое скуластое лицо.

– Годится! Только ты учти, я даром информацию не выдаю, понял?

– Сколько? – по-деловому спросил небритый.

– Двенадцать монет, – ответил Ким и улыбнулся еще шире.

– Идет!

Небритый был явно свойским парнем. С таким можно было иметь дело. Но в другой раз.

– Тут и вправду завелись инопланетяне, ты прав! – сказал Ким. I

– Да ну?!

– Вот тебе и ну!

– Сам-то видал?

– И видал и слыхал.

– Ага, загинай! Еще скажи и на одном толчке сидел?! – небритый рассмеялся собственной остроте. Ким его не поддержал.

– Тут есть инопланетяне, – проговорил он, – только ты ответь мне честно, как настоящий мужик, чего бы сделал, если б повстречался с пришельцем, а?

Водитель поскреб большим пальцем левой руки недельную щетину, задумался. Потом сказал:

– А черт его знает, может, донес бы в бюро расследований, а может, попросил бы чего.

– Ну, из бюро бы тебя, знаешь, куда послали?!

– Догадываюсь!

– А просить бы чего стал? Небритый снова задумался.

– Как это чего, – произнес после минутного замешательства, – машину новую, мешок монет, бабу другую… ну чего еще? А-а, вон, – он оттопырил губу, – чтоб три зуба заново выросли… Да нашел бы чего попросить, встретился бы только!

Ким поглядел на него очень серьезно.

– Ты что, думаешь, инопланетянин-пришелец это золотая рыбка, что ли? – спросил он.

– Тут ты прав, парень! – отозвался небритый. – Это я загнул, точняк! Я те вот что скажу, я б от него драпанул бы, чтоб не сожрал или еще чего не сотворил… Ну, а если б он меня поймал, тогда б чего-нибудь точно выпросил, что ж я, болван последний, чтоб такой случай упускать!

– Ну, тогда не упускай, проси, – предложил Ким.

– Это у тебя-то?!

– У меня!

– Кончай загибать! Ты лучше рассказывай, как условились!

Ким поднял руку на уровень лица небритого. На ней, разумеется, уже не было никаких когтей.

– Ну, в таком случае я тебя попрошу кое о чем, хорошо? – проговорил он.

– Чего-то ты мне не нравишься, парень! – буркнул водитель, но ходу не сбавил.

– Это дело вкуса, – отозвался Ким. – Так вот, я тебя очень попрошу, чтобы ты забыл о нашей встрече, забыл обо мне и нашем разговоре. А еще я тебя попрошу, чтобы ты перестал трепаться о всякой ерунде! Ну сам подумай, какие в наше время черти и инопланетяне! Правда ведь?! Зачем распространять ложные слухи?! Не надо этого делать! Понял?

Водитель молчал.

– Вот и договорились, ты обо всем забыл! И меня здесь нет!

Водитель не ответил. Да он и не мог ответить. Он был один в машине. Ему это не просто казалось, а он совершенно точно знал, что едет от самого Дронкса один, едет уже четыреста миль, что он никого не подсаживал и никогда ни за какие коврижки не подсадит – была охота связываться с незнакомцами, сейчас любой из них мог оказаться убийцей и грабителем на черта ему искать на свою задницу приключений!

Так он и добрался до дальних загородных поселений – в полной уверенности, что едет один. Высадил там Кима, даже не взглянув в его сторону, тут же газанул, умчался. И если бы кто-нибудь спросил его, зачем он приостановил машину, проехав на полторы мили дальше психушки, он бы посмотрел на вопрошающего как на сумасшедшего и не счел бы нужным даже ответить ему.

Часы показывали половину четвертого. Но Ким не следил за стрелками и цифрами. У него были свои, внутренние часы.

До психушки он добирался пешком, задворками.

Перемахнул через двухметровый забор с шипами поверху. В мозгу попискивало – это анализатор предупреждал о наличии следов, оставленных Проклятым и о возможной опасности. Но Ким и без него знал, куда он идет и зачем.

Внутренняя территория лечебницы была обсажена ровными, доходящими до пояса человека кустиками. Они шли рядами. Разрозненно торчали одинокие деревья. Спрятаться за ними было непросто. Но пока и не было нужды прятаться. В этом глухом местечке жили, видно, спокойно, не таясь и не боясь никого, даже буйных пациентов лечебницы. Наверное, те находились под строгим контролем. А может, персонал и не слишком много времени уделял слежению да наблюдению за посетителями и постояльцами совсем по другой причине. Для Кима это было не столь важно. Он шел к цели, и уже ничто не смогло бы его остановить. Даже сам он захоти вдруг повернуться и уйти без явной причины, ничего бы не вышло. Программа, заложенная в Нерожденного, работала. И она гнала его вперед.

Вышедшего из-за угла пристройки санитара Ким усыпил на месте, сразу. Тот даже не увидал его, закрыл глаза, присел на корточки, а потом и завалился на бочок. Он не проснется до вечера, если кто-нибудь не растормошит его.

Входов было несколько – основной, черный, хозяйственный, подвальный. Ким шмыгнул в хозяйственный – там было проще пройти и остаться незамеченным, так как все пространство у дверей, за ними и в коридорчике было заставлено контейнерами. Ким вьюном проскользнул между этими огромными и плотно составленными ящиками. Заглянул в маленькое зарешеченное окошко. Там, в довольно-таки большом помещении человек двадцать больных в пестреньких халатиках мыли посуду. За их спинами виднелся суперсовременный моечный аппарат. Но Ким сразу смекнул – трудотерапия! Ничего, это дело полезное. Но не для него. И он стал пробираться дальше, по коридорчику, туда, где помигивала синенькая лампочка.

Анализатор все время пищал. Но Ким не обращал на него внимания. Открыть запертую дверцу для него не составляло труда, он лишь запустил в замочную скважину длинный коготок, отросший на глазах, поковырялся там с минуту, и дверь распахнулась.

Похоже, Ким оказался недалеко от цели. Тишина и пустые освещенные зеленым светом коридоры говорили о том, что блуждать ему недолго. Видно, именно тут содержались те, кто был особо опасен, кого не выпускали в другие помещения, а тем более во двор и на улицу, в садик.

Он заглянул в глазок: тощий и совершенно голый человек отбивал земные поклоны, один за другим. В следующей палате-камере немолодая парочка предавалась любовным утехам, рядом на табурете сидел санитар и пускал слюни. Ким прошел дальше. Но больше не глазел в кругленькие дырочки, он почувствовал, что здесь нужных ему людей нет.

В центре небольшого холла виднелся столик с креслами по краям. Но никто в них не сидел. Ким подошел ближе и увидал плотно сомкнутые двери лифта. Ни кнопок вызова, ничего похожего на них не было. Он оглянулся – окно зарешечено. Да и стекло – явно пуленепробиваемое. Пришлось вернуться и искать другой путь.

А время шло. Парни из его отряда, небось, начищали свои перышки, готовились к грандиозной попойке. Иначе и не могло закончиться предстоящее застолье – будет попойка, будут девицы, будет драка – все будет в «Веселой вдовушке». Только вот к этому времени надо успеть замести последний след.

На третий этаж Киму пришлось ползти по внешней стене, ощупывая почти каждый миллиметр ровной кирпичной кладки. Но главное, снизу его никто не видел. Все остальные трудности были преодолимы. Правда, стена была гладенькой – без карнизов и бордюрчиков, и долго пришлось перемещаться, присасываясь к ней, по горизонтали, прежде чем он обнаружил открытую фрамугу.

Ким ужом проскользнул внутрь. Напугал молоденькую медсестру. Та выронила какую-то склянку и застыла с раскрытым ртом. Но Ким не позволил ей опомниться, тут же усыпил и ее. Лишь потом оттащил тело к креслу, усадил в него, хотя нужды в этом не было. Заглянул в первый же глазок – на полу билось в истерике неопределенного пола существо. Ким прошел мимо. Анализатор пищал все сильнее. Еще в двух камерах-одиночках сидели какие-то звероватые типы со страшными бандитскими рожами. В четвертой был Хромой.

Ким потянул на себя ручку. Дверь не поддалась. Замок был тройной, и с ним пришлось повозиться. Когда Ким вошел внутрь, он первым делом залепил пластырем глазок. Уже потом обернулся к Хромому.

Безобразный лысый толстяк с совершенно идиотским лицом сидел на пластиковом мягком унитазе и пускал пузыри из носа. Слюни текли на подбородок, висели на нем мутными сосульками. В камере стояло жуткое зловоние. Но Нерожденному было все равно, чем пахнет, розами или дерьмом. Это была его работа.

– А-а-а, – обрадовался чему-то Хромой, – опять пришел, ну заходи, заходи, только у меня ничего нет…

Ким подошел ближе, заглянул больному в глаза. Ни черта человеческого в них не было! Это были глаза даже не животного, в тех виден явный разум, сметка, понятие, это были глаза насекомого – стеклянные, холодные и пустые.

– Заходи, заходи, – повторил Хромой.

Ким усилием воли заставил больного сосредоточиться, собрать остатки разума, пусть ненадолго, пусть на несколько секунд. И спросил:

– Что ты видел на «тропе»?

Хромой прохрипел невнятно:

– Дьявол, всем конец, это дьявол, он приходил за нами, ты тоже дьявол, я все вижу…

Ким понял, что каким бы безумным ни казался на первый или второй взгляд человек, внутри, в глубинах сознания и подсознания у него всегда что-то сохраняется.

– Не было никакого дьявола, понял! – сказал медленно, с нажимом.

– Был! – ответил Хромой, упал с унитаза, пополз к Киму. – Был!

Тот поднял руку, провел ею над головой Хромого, заглянул в безумные мутные глаза.

– Повторяй за мной: не было никакого дьявола! ничего не было! ты все забыл! ты ничего не помнишь! не было никакого дьявола!

Хромой протянул к нему скрюченные грязные пальцы с обгрызенными ногтями.

– Был дьявол! – сказал он, захлебываясь и теряя голос.

Ким подумал, что и здесь попадаются крепкие орешки. Но это его не смутило. Внушение должно было сработать, безотказно сработать!

– Ты все забыл! – он поднял обе руки, принялся делать пассы над лицом Хромого. – Ты все забыл! Твой мозг чист как у младенца! Ты все забыл!

Хромой неожиданно попятился от внезапного гостя. Глаза его прояснились. Он выставил вперед дрожащий палец. И закричал почти в полный голос.

– Я ничего не забыл! Это ты дьявол!!!

– Молчи!

– Нет!

– Я приказываю тебе замолкнуть! И все забыть!

Хромой упал на колени, закашлялся.

– Приказываю – все забыть!

Безумные глаза утратили ясность. Но из горла вырвался сип:

– Я все помню! Убирайся отсюда, дьявол!

Ким улыбнулся. Прислушался к анализатору – тот пищал без умолку. И немудрено!

– Хорошо, старик, ты сам выбрал свою судьбу, я не хотел тебе причинять зла… Впрочем, для тебя и это будет добром!

Хромой погрозил пальцем.

– Помню! Помню все!!!

Ким кивнул.

– Ладно, помни! Я не сумел повлиять на твою память и твой мозг. Но это не означает, что я такой уж бессильный! Слушай меня! Ты сейчас умрешь от инфаркта, твое сердце не выдержит, понял? Так и установят врачи потом, по трупу, мол, сердце не выдержало! Ладно, начали! Раз, два, три! Раз, два, три!!!

Хромой схватился рукой за грудь.

– Видишь, ты уже почувствовал, как сбивается ритм, – проговорил Ким с усмешкой и зачастил: – Раз, раз, раз, два, три… – Он все убыстрял и убыстрял счет.

Хромой сначала налился пунцовой краской, потом позеленел. Он обеими руками держался за грудь, но не мог сдержать рвущегося наружу сердца.

– Раз, два, три, раз…

Хромой упал. Из открытого рта хлынула кровь.

Ким отступил к двери. Содрал пластырь с глазка.

– Вот и хорошо, так будет всем хорошо, – пробурчал он под нос. – Так никто никогда ничего не узнает.

Он вышел.

В коридоре было по-прежнему пустынно и спокойно. Но анализатор надрывался! Киму было ясно, в чем дело. Ведь в соседней камере-палате сидела та самая Пак Банга, что также любила путешествовать по «тропе».

На всякий случай Ким прошелся в один конец коридора, потом в другой. Нет, все было спокойно. Анализатор реагирует лишь на эту спятившую наркоманку, больше ни на кого! Оставалось довершить начатое! И все! Он будет свободен! Он отслужит еще год, от силы полтора в шкуре этого незадачливого узкоглазого паренька, и конец! Прощай, сержант Ким! Ты останешься в гарнизоне, будешь гонять своих парней-поисковиков, будешь пыхтеть с ними на плацу и снарядах, бегать о ними по горам, получать раз в неделю приличное жалование, ходить по борделям и кабакам, поднакапливать деньжат, чтобы когда-нибудь, на старости, открыть свою овощную лавочку, а может, и погребок… Тебя будут повышать, уважать, любить, ненавидеть, бояться, все будет, старина Ким, лишь одного не будет! Ты никогда не вспомнишь про всю эту историю! Никогда тебе в голову не придет шальная мыслишка, что будто бы происходило с тобой что-то неладное, нет, не придет! На твоем брюхе не останется даже маленькой ниточки шрама – все срастется, все заживет, и ты не узнаешь, как в твоем теле выращивались необходимейшие для Нерожденного вещи и как он сам жил в твоем теле! Да это и на зачем тебе знать, Ким! С тобой будет все в полном порядке! Если, конечно… Нет, никаких «но», никаких «конечно», все будет в норме, Ким!

Он постоял несколько секунд перед дверью, за которой скрывалась последняя свидетельница. Заглянул в глазок – Банга спала. И запустил в три скважинки сразу три ногтя-коготка.

Черная сумка, висящая на длинном ремешке за спиной, тяжело колыхнулась. Круглое ядрышко аннигилятора надавило на поясницу. Все было тихо. Все было нормальненько! Ким провернул три замковых механизма одновременно и, не вынимая ногтей из скважин, потянул дверь на себя. Она не поддалась. Тогда он толкнул внутрь. Дверь держалась. Лишь с последней попытки он сообразил сдвинуть ее в сторону – дверь мягко уехала в стену, но тут же, пропустив Кима, вернулась на место. Ему понравилось, что в клинике нестандартный подход не только к пациентам, но даже к камерам и дверям. И все же сам он поступил стандартно. Проверил дверь, залепил глазок.

Банга спала. Он подошел ближе. Ткнул ее мыском под ребра, совсем тихо ткнул.

Пак открыла глаза.

– Опя-ять! – простонала она.

– Нет, – сказал Ким, – я тебе не мерещусь, Банга. Я пришел к тебе наяву. Поговори со мной!

– У тебя есть ширево?

– Нет.

– И курнуться нету?!

– Нет, Банга, я не увлекаюсь этими делами.

– Тогда проваливай!

Ким присел на корточки перед ней.

– Проваливай, кому сказала!

– Не спеши, давай потолкуем.

– Ты легавый, да?

– Нет, – Ким опять улыбнулся, – я совсем из другой конторы! Расскажи мне, что ты видела на «тропе»?

Пак устало выдохнула. Закрыла глаза.

– Всем нужно знать одно и то же! Это бред какой-то! На черта тебе сдалась эта «тропа», легаш?!

– Я хочу знать, как выглядел в ту минуту Проклятый, как он ушел от вас.

– Кто? – удивилась Пак, открыла глаза.

– Проклятый! Говоря попросту, тот самый парень, которого за преступления вышвырнули много-много лет назад из нашей звездной системы, тот самый, которого не принял и ваш мир.

Банга подозрительно уставилась на гостя.

– Вот кто по-настоящему чокнутый! Вот по кому психушка плачет! – просипела она.

– А ты подумай, – ненавязчиво продолжал Ким. – Подумай хорошенечко, кого ты видала? Это был человек?

– Не-ет!

– А почему же ты удивляешься?

– Я не верю во все эти побасенки! У меня собственная башка набита всякими тварями и всякой дрянью! Мне еще инопланетян не хватало! И вообще, чего это ты разоткровенничался? Думаешь, я тебе все выложу, а ты меня пришьешь, и никто не узнает про нашу беседу, так?!

– Нет, я тебе прямо скажу, убивать тебя не для чего, ты просто позабудешь все! Все полностью: и про «тропу», и про «нечеловека», и про мой приход… а потом тебя выпишут, и все будет для тебя как прежде!

Пак с трудом разогнула скрюченную спину. Встала.

– Ну, и чего тебе надо?

– Куда он пропал?

– Не знаю! Он влез на дерево, весь искалеченный, я видала таких лишь валяющимися на мостовой после взрыва – с оторванными руками, с вывалившимися наружу глазами, с вывороченными кишками, всех в крови – это у нас, когда боевички баловались. Так вот, этот твой приятель выглядел еще хуже! Но он умудрялся ползти по стволу, а потом впрыгнул в какую-то темную штуковину с плоским днищем. Она сразу улетела и стало светло. А потом так громыхнуло, что у меня уши заложило. Но громыхнуло далеко, внизу, у выхода из пещеры, понял?! Его, небось, развалило в пыль! Только ведь он все одно не жилец был, ясно! А я приторчала, там же приторчала! Меня и повязали, легавые суки!

Ким выслушал рассказ молча. Он все и так видел примерно в таком же свете. Черт возьми, сколько пришлось вытерпеть Проклятому! Как с ним обошлась судьба! А он сам, Нерожденный в шкуре Кима, что сделал он?! Ему стало совсем тошно! Но ведь в его памяти, в его свернутом мозгу была заложена программа устранения Проклятого! Что он мог сделать?! И все равно ему было не по себе. Но ничего, это пройдет! Сейчас он обработает эту бабу, и все!

– Ладно, Пак! Тебе скоро будет лучше! А сейчас все начнешь забывать. Зачем тебе в мозгах хранить всякую пакость?!

– А ты тоже оттуда? – с опаской спросила Пак.

– Да, я именно оттуда. Но ты не бойся!

– Странно.

– Ну что тебе странно? Успокойся! Сейчас ты все это позабудешь.

– Погоди!

– Ну?! Что еще!

Пак очень волновалась.

– Странно, что вас оттуда так много! Вы, наверное, мне мерещитесь все же, точно, мерещитесь! В жизни так не бывает!

Ким нахмурился. Анализатор уже не пищал, а сиреной ревел в мозгу. Но он ничего не мог понять.

– Почему много? Что ты говоришь?!

– А то!

– Поясни!

– Тут еще один приходил, толстый такой, его краном не подымешь! – затараторила Пак. – А он на одних ладошках по стенам и потолку ползал, как муха, еще похлеще! Вот так-то!

Ким схватил ее за плечи, встряхнул с силой.

– Кто это был?! Отвечай! Кто?!

– Это был я, Ким! – раздался из-за спины приглушенный голос.

Ким обернулся.

Спиной к запертой двери стоял толстяк в светлом костюме, поверх которого был напялен огромный бронежилет. На голове у толстяка была надета сетчатая металлическая маска-экран. В руках он держал автомат. Держал, наставив дуло прямо в лицо Киму. По обе руки от толстяка стояли восемь здоровенных парней в таких же сетчатых масках. Четверо из них держали наперевес ручные крупнокалиберные пулеметы, у двоих на плечах лежали короткие и толстоствольные гранатометы – острия гранат также смотрели Киму в лицо. Еще двое придерживали за края свернутую, крупноячеистую сеть.

– Это западня, Ким! – сказал толстяк почти ласково. – Ты сам вошел в нее! Вошел на приманку! Вошел и захлопнул дверь. Что делать, Ким, но ты попался, не надо дурить!

Нерожденный решал, что же предпринять. Его мозг работал сейчас с тройной нагрузкой. Когда они успели войти? Видно, тогда, когда Пак орала. Он не услышал! Здесь мягкие полы. Нет, все равно это непростительная ошибка – так попасться!

– Спать! Все спать! Немедленно спать! – выкрикнул он и послал гипнотический заряд чудовищной силы, способный уложить армию.

Пак рухнула на пол, словно у нее подрубили ноги. Но толстяк и солдаты стояли.

– Спать!!!

– Не дури, Ким! Ты видишь эти штуковины? Ты сам должен понимать, что экраны не пропустят твоих сигналов. Не дури. Сбрось сумку и ложись на пол!

Западня захлопнулась. И бежать было некуда. Ким метнулся к стене. Мгновенно из его пальцев выскочили наружу острейшие плоские когти. Он наискось резанул по пластику, ухватился за край, отодрал пластинку шириной в два метра. И тут же ударил кулаком в стену – кирпичи должны были вылететь огромным сцементированным куском… Но они не вылетели. Их не было. Под пластиком высвечивались тусклая стальная стена.

– И так везде, Ким. Не рыпайся, не трать понапрасну сил и времени! Ложись!

Ну уж нет, решил Нерожденный, здесь вы из гранатометов палить не станете, самих себя поубиваете к чертям! Нет! Не бывает безвыходных положений! Мы еще потягаемся, кто кого! И он резко взлетел вверх, под потолок.

Пулеметная очередь прозвучала глухо. Пули не рикошетили, они вязли в пластике. За первой ударила вторая, потом еще две, потом все смешалось в общем треске. Киму задело лишь плечо да немного левую ногу. Это было ерундой. Но все-таки они прижали его к полу, не давая подняться вверх.

– Завязывай, Ким! Ты всем надоел уже! Парням пора на обед, не зли их!

Ускорив все реакции в организме мысленным приказом, Ким перешел в более быстрое временное измерение и молнией метнулся на толстяка. Он должен был повалить его, сокрушить, пробить себе дорогу к двери – и один землянин не смог бы выдержать подобного натиска… Но толстяк мощнейшим ударом в челюсть отбросил его к противоположной стене.

Ким попробовал прорваться еще раз, потом еще. Но исполинской мощи удары повергли его наземь, оглушая. Толстяк был силен как динозавр. Лишь чуть прочухавшись, Ким вспомнил слова Банги. Точно! К ним попали стимуляторы! Иного быть не могло. Но это означало, что он обречен, ведь придется вести схватку на равных даже с перевесом на их стороне. А это было равносильно битве с паровым катком.

Оставалось еще одно средство. Оно висело в сумке за спиной. Но к нему следовало прибегать лишь в крайнем случае.

– Все, Ким! Понимаешь, все! Западня захлопнулась!

В ярости он изрезал бритвенными когтями весь пластик, поотдирал огромные куски. Но везде посвечивала сталь. Он швырял эти куски в солдат, пытаясь отвлечь их, ослепить. Но парни были, видно, привычные к потасовкам, они знали, как себя вести.

Очередной удар толстяка свернул Киму челюсть на сторону, сплющил нос. Ребра у него были и так уже переломаны. Но Ким держался. Держался, потому что внутри него был Нерожденный! А это существо не так-то просто уничтожить!

В какой-то неуловимый момент на него набросили металлическую сеть. Он тут же разорвал ее в клочья, не дав себя повалить, сбить с ног. Силенка еще была в этом теле!

В руках у парней появилась новая сеть. Они выжидали момента. Но и он выжидал. Он уже понял, что никакого подкрепления не будет, что надо их давить, пересиливать по одному, что парни сломаются, что не выдержит даже этот наглотавшийся стимуляторов суперсилач. И он снова и снова бросался на них, пользуясь тем, что оружие пока они против него не применяли.

Троих удалось уложить. Но остальные держались. Они стояли насмерть, не уступая ни пяди. Ким потянулся к заплечной сумке. Но толстяк и тут опередил его.

– Давай! – прозвучало визгливо.

И одновременно пять очередей ударили в Кима. Били по рукам и ногам.

Кожа ошметками летела по углам, капли крови разлетались, будто из центрифуги, скрипели и скрежетали кости, оторвало четыре пальца, пробило колени, лодыжки, перерубило все сухожилия на правой ноге… Но Нерожденный держался. Он не хотел сдаваться. Титаническим усилием он восстанавливал поврежденные ткани. И держался!

И все же, когда его рука уже вытащила из черной сумки небольшой, размером с детский мячик или апельсин, шар, и когда ослепительная вспышка должна была сжечь не только всех стоявших на пути, но саму пластиковую стену, пробить дыру в стали, на Кима снова обрушилась тяжелая сеть. Одновременно глухо бухнул гранатомет – руку вместе с зажатым в ней аннигилятором вырвало из плеча, отбросило в угол. Едкий дым заполнил и без того продымленную, загазованную камеру. Отрикошетившей гранатой изуродовало и повалило на пол двух парней, стоявших впритык с толстяком. Но сам толстяк уцелел. Он без передышки всаживал пулю за пулей в истекавшего кровью Кима. И сам не верил ничему из происходящего. Да, комиссару Грумсу казалось, что это бред, паранойя, помноженная на шизофрению и все психозы вместе взятые! Этого просто не могло быть! Но все это было!

Уже с оторванной рукой и перебитыми ногами Ким бросился на комиссара. Но тот сбил его на пол, чуть не оторвав при этом ударе самой головы!

Нерожденный тут же вскочил. Его мог спасти только аннигилятор. И он прыгнул в угол, где лежал шар. Несколько очередей врезались в его тело. Плетью обвисла левая рука. Он скинул кроссовку, попробовал зацепить шар пальцами ноги – из них мгновенно выросли длинные цепкие когти. Но и это не получилось! Очередью оторвало ногу у самого колена. Нерожденный стал падать. И в этом падении ему в трех местах перешибло хребет.

Он рухнул на пол мешком. И все-таки он пополз к выходу, извиваясь изуродованным, окровавленным телом, отталкиваясь от пластика единственной, искалеченной ногой. Глаза у него вытекли. Из дыры в черепе студенисто свешивались, трепеща, подрагивая, мозги, они тоже начинали вытекать… Но он полз. Он не хотел погибать. В запасе у него оставалось последнее средство.

Он смог доползти лишь до середины камеры, тело обмякло, дрогнуло, застыло.

– Спекся! – сказал Грумс не своим голосом. И сделал шаг вперед.

Парни, содрав с себя маски и сетчатые экраны, тяжело отдувались. Они еще не могли разговаривать. Лишь смотрели друг на друга полубезумными глазами – в таких переделках им бывать не доводилось.

Комиссар Грумс подошел ближе к истерзанному Киму, точнее, к его изуродованному до полной неузнаваемости телу.

– Да, он готов! Он не менее мертв, чем его оторванные руки и ноги!

Комиссар даже нагнулся над трупом. Ему было интересно посмотреть на столь выносливое и неумертвляемое существо, которое он все же прикокошил! Прикокошил и слава Богу! Теперь он точно дотянет до пенсии! И отдохнет всласть! И не просто дотянет, а с повышением, с прибавкой жалованья! Все, никакой это не бред, это правда! Его взяла, он победил их всех, черти бы их побрали, кем бы они там ни были! Он их пересилил! Все внутри у комиссара Грумса торжествовало и пело. Это было счастливейший миг в его жизни. Это был его звездный час! Впереди – рай земной, садик с гладиолусами, домик, жена, внуки, и покой! покой!

Ким был убит. Но Нерожденный еще пребывал на самой кромке жизни и смерти. Он проваливался из тьмы на свет и из света в тьму, все перемешалось для него. И все же он решил использовать последний шанс. Он собрал в момент просветления все силы, взвинтил себя – и тут же мириады микрочастиц, разбежавшихся по телу бывшего Кима, собрались воедино, сконцентрировались в сверхплотном кругленьком шарике… шея убитого неестественно вывернулась, набухла, вспучилась. С маленьким кровавым фонтанчиком из нее вырвалась наружу биогранула. И тут же вонзилась в сонную артерию склонившегося над трупом комиссара Грумса.

Никто из парней ничего не заметил.

Лишь один вяло спросил:

– Ну чего там, комиссар? Шабаш, что ли?!

Тот, к кому адресовался вопрос, сходил в угол камеры, подобрал забрызганный кровью шар, обтер его, сунул в карман. Потом еще раз оглядел поле боя и произнес бодро:

– Все, парни! Мы покончили с этой тварью! Мы выиграли! – и весело подмигнул им.

Парни заулыбались в ответ. Они не знали, что стоящий перед ними толстяк вовсе не комиссар Грумс.


## Выходные данные

ISBN 5-85141-003-5 (т.2)

ISBN 5-85141-001-9


Ю. Петухов

Собрание сочинений. Том 2


Сдано в набор 18.01.94. Подписано в печать 21.02.94.

Формат 84x108/32. Печать высокая.

Тираж 40 000 экз. Тип. заказ 694


Издательство «Метагалактика» ЛР 060423,

111123, Москва, 2-я Владимирская, а/я 40.

Московская типография № 2. ВО «Наука»

121009, Москва, Г-99, Шубинский пер., д. 6.